Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






БОЛЕЕ ПОДРОБНОЕ СРАВНЕНИЕ ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ С САМОЙ ФИЛОСОФИЕЙ



Мы можем усвоить себе все распределенное во времени богатство; рассматривая ряд философских учений, мы должны указать, каким образом он представляет собой


систематизацию самой философской науки. Но при этом мы должны отметить еще одно различие: начальным яв­ляется то, что есть в себе, непосредственное, абстрактное, всеобщее, то, что еще не подвинулось вперед; более кон­кретное и богатое есть позднейшее явление, начальное же есть наибеднейшее определениями. Это может пока­заться на первый взгляд противоположным действитель­ному положению вещей, но философские представления очень часто являются прямой противоположностью воз­зрению обычного представления; последнее предполагает то, чего первые никак не хотят находить. Можно было бы думать, что конкретное представляет собой первоначаль­ное: ребенок, например, обладающий всей первобытной целостностью своей природы, конкретнее зрелого мужа, который, по нашему представлению, ограничейнее, не яв­ляется таким целостным, а живет более абстрактной жизнью/· И разумеется верно, что зрелый человек дейст­вует, руководясь определенными целями, действует не всей душой и всем сердцем, а расщепляется на массу аб­страктных частностей; ребенок же или юноша действуют, напротив, всем своим существом. Чувство и созерцание являются начальной стадией, мышление — последней, и чувство кажется нам более конкретным, чем мышление — эта деятельность отвлечения, всеобщего; но на самом деле верно как раз обратное. Чувственное сознание, ра­зумеется, вообще конкретнее, и, хотя оно наиболее бедно мыслями, оно, однако, наиболее богато содержанием. Мы должны, следовательно, различать природно-конкретное от конкретного мысли, которое в свою очередь бедно чувст­венными элементами. Ребенок и есть наиболее абстракт­ное, наиболее бедное мыслью; в сравнении с природным, с ребенком, зрелый муж абстрактен, но; в своем мышле­нии он конкретнее ребенка. Цель зрелого мужа, правда, абстрактна, так как носит общий характер; он стремится, например, прокормить свою семью или исполнить свои служебные дела; но он вносит свой вклад в большое объ­ективное, органическое целое, содействует его процвета­нию, способствует его продвижению, тогда как в дейст­виях ребенка главной целью является ребяческое я, и именно я данного момента, а в действиях юноши — его субъективная культура или бесцельное самопроявление. Таким образом, наука конкретнее, чем созерцание.

13*




В применении к различным системам философии из этого вытекает, во-первых, тот вывод, что ранние фило­софские системы являются наиболее скудными и абст­рактными; идея в них наименее определенна. Они остаются лишь в пределах еще не наполненных общно-стей. Мы должны это знать, чтобы не искать в древних философских учениях больше того, что мы вправе там на­ходить; мы не должны поэтому требовать от них опреде­лений, соответствующих более глубокому сознанию. Так, например, некоторые авторы ставили вопросы, была ли философия Фалеса теизмом или атеизмом, признавал ли он личного бога или только безличное всеобщее суще­ство. Здесь дело идет об определении субъективности выс­шей идеи, о понятии личности бога; такая субъектив­ность, как мы ее понимаем, есть более богатое, более ин­тенсивное и потому позднейшее понятие, которого не следует вообще искать в учениях древнейших эпох. В фантазии и представлении греков их боги обладали, правда, личностью подобно единому богу в иудейской ре­лигии; но одно дело — представление, созданное фанта­зией, и нечто совершенно другое — постижение чистой мысли и понятия. Если мы положим в основание наше представление, то по масштабу этого более глубокого представления можно справедливо назвать какую-нибудь древнюю систему философии атеизмом. Но это название будет столь же ложно, сколь и истинно, так как мысли, выдвигаемые этими системами в качестве мыслей, при­надлежащих начальной стадии философствования, не могли еще обладать тем развитым характером, которого они достигли у нас.

К этому выводу непосредственно примыкает другой, а именно тот, что так как процесс развития есть процесс все большего и большего определения, а последнее есть углубление идеи в самое себя и ее самопостижение, то, следовательно, позднейшая, более молодая, новейшая фи­лософия является наиболее развитой, богатой и глубокой. В ней должно сохраняться и содержаться все то, что на первый взгляд кажется отошедшим в прошлое; сама она должна быть зеркалом всей истории. Начальное есть наи­более абстрактное, потому что оно есть начальное и еще не двигалось вперед; последний образ, возникший из этого поступательного движения, представляющего собой процесс развития определений, является наиболее кон-




кретным образом. Этот вывод, как мы можем указать уже здесь, не есть плод высокомерия современной философии; ибо в том именно и состоит дух всего нашего изложения, что более развитая философия позднейшего времени есть по существу своему результат предшествовавших трудов мыслящего духа, что она требовалась и была вызвана этими предшествовавшими точками зрения и не выросла из почвы изолированно, сама по себе. Мы должны здесь, во-вторых, еще раз подчеркнуть, что мы не должны бояться высказать то, что лежит в природе вещей, а имен­но высказать, что идея, как она понимается и изобра­жается в новейшей философии, является наиболее раз­витой, наиболее богатой, наиболее глубокой. Я делаю это напоминание потому, что новая, новейшая, наиновей­шая философия стала очень ходячим названием. [...]

Второй вывод касается способа трактовки древних систем философий. Из вышесказанного вытекает как то, что мы не должны ставить им в вину, если не находим у них определения, которого на ступени их образования вовсе еще и не существовало, так и то, что мы не долж­ны приписывать им выводов и утверждений, которых они вовсе не делали и которые даже не приходили их творцам в голову, хотя эти утверждения и можно правильно вы­вести из мыслей, высказанных в этих системах филосо­фии. Надо .излагать исторически: приписывать им лишь то, что нам непосредственно передано как их учение. В большей части историй философии мы встречаем такого рода неправильные утверждения; мы видим, что они при­писывают философу многочисленные метафизические по­ложения, и притом не как вывод, сделанный автором истории философии, а как исторические сообщения об утверждениях, сделанных им, древним философом, хотя этот философ и не думал, не сказал ни слова об этих по­ложениях и мы не находим ни малейшего исторического следа приписываемых ему суждений. [...] Мы не должны посредством таких выводов превращать древнюю си­стему философии в нечто совершенно другое, чем она была первоначально.

Велик соблазн перечеканить древних философов в на­шу форму рефлексии. Но вот что составляет прогресс в ходе развития; различие эпох, ступеней образования и философских систем состоит именно в том, что в одних из них такие рефлексии, такие определения мысли и


отношения понятия появились в сознании, а в других это­го не было, что одно сознание достигло такого развития, а другое не достигло его. В истории философии дело идет лишь об этом развитии и обнаружении мыслей. Опреде­ление правильно вытекает из данного суждения; но со­всем не одно и то же, выявлены ли уже эти определения, или нет; важно только выявление того, что содержится в скрытом виде. Мы должны поэтому употреблять лишь наиболее подлинные выражения; развитие же данных по­ложений представляет собой дальнейшие определения, еще не входившие в сознание излагаемого философа. Так, например, Аристотель говорит, что Фалес сказал, что пер­воначалом (arche) всех вещей была вода. Но в действи­тельности Анаксимандр был первым, употребившим вы­ражение arche, так что Фалес еще не обладал этим опре­делением мысли; он знал arche как- начало во времени, но не как начало, лежащее в основании вещей. Фалес не ввел в свою философию даже понятия причины, а перво­причина есть еще дальнейшее определение. Так, напри­мер, существуют целые народы, которые вовсе еще не об­ладают этим понятием; оно требует высокой ступени раз­вития. И если и вообще различие в степени образован­ности состоит в различии выявленных понятий, то это должно быть еще более верно относительно философских систем.

В-третьих, точно так же как в логической системе мысли каждое образование этой системы имеет свое опре­деленное место, лишь в пределах которого оно значимо, и дальнейший ход развития низводит его на степень под­чиненного момента, так и каждая система в ходе всей истории философии представляет собой особую ступень развития и имеет свое определенное место, в котором она обладает своей истинной ценностью и значением. Мы должны существенно понять ее особенность в согласии с этим положением и признать ее в соответствии данному месту, ибо только таким образом мы воздадим ей долж­ное. Именно поэтому мы не должны от нее требовать и ожидать большего, чем она дает; мы не должны в ней искать удовлетворения, которое может нам доставлять лишь более развитое познание. Мы не должны надеяться, что найдем ответы у древних на вопросы, которые ста­вятся нашим сознанием, на интересы современного мира; такие вопросы предполагают известную высоту развития


мысли. Но каждая система философии именно потому, что она отображает особенную ступень развития, принад­лежит своей эпохе и разделяет с ней ее ограниченность. Индивидуум есть сын своего народа, своего мира, и он лишь проявляет субстанциальность последнего в своей собственной форме: отдельный человек может сколько ему угодно пыжиться, он все же не может подлинно выйти за пределы своего времени, точно так же как он не может выскочить из своей кожи; ибо он принадлежит единому всеобщему духу, составляющему его субстанцию и его собственную сущность. Каким же образом он мог бы выйти за его пределы? Философия постигает в мысли этот всеобщий дух; она представляет собой его мышление са­мого себя и, следовательно, его определенное субстанци­альное содержание. Всякая система философии есть фи­лософия своей эпохи; она представляет собой звено всей цепи духовного развития; она может, следовательно, удов­летворять лишь те интересы, которые соответственны ее эпохе.

Но по той же причине более ранняя система филосо­фии не удовлетворяет духа, в котором живет глубокое определенное понятие; он хочет найти в ней именно это понятие, уже составляющее его внутреннее определение и корень его существования; он зрчет найти в ней это поня­тие, схваченное как предмет мышления, хочет познать са­мого себя. Но в такой определенности идея еще не суще­ствует в более ранних системах философии. Поэтому пла­тоновская, аристотелевская и другие системы философии, все системы философии, хотя ныне и живут еще в своих принципах, но в той форме, в которую они были облечены и которая соответствует данной ступени развития, их си­стемы уже не существуют. Мы не можем остановиться на них, нельзя также возродить их; не могут поэтому в наши дни существовать платоники, аристотелики, стои­ки, эпикурейцы. Возрождение этих систем означало бы возвращение более образованного, глубже в себя проник­шего духа вспять, к более ранней системе; но этого он не позволяет делать с собой, это было бы нечто невозможное, такая же нелепица, как если бы зрелый муж старался возвратиться к точке зрения юноши или юноша захотел бы снова стать ребенком, хотя зрелый муж, юноша и ре­бенок являются одним и тем же индивидуумом. Эпоха возрождения наук, новая эпоха знания, начавшаяся


в XV и XVI столетиях, начала не только с возрождений изучения древних систем философии, но и хотела снова вызвать их к жизни. Марсилио Фичино был платоником, Козимо Медичи учредил даже академию платоновской философии и поставил во главе ее Фичино. Существовали также чистые аристотелики, как, например, Помпонаций; Гассенди позднее возродил эпикурейскую философию и философствовал по Эпикуру в физике; Липсий хотел быть стоиком. Тогда вообще смотрели на древнюю философию и на христианство — оно тогда еще не развилось в свое­образную систему философии — как на противополож­ности и думали, что в христианстве не может развиться своеобразная философия и что системой философии, ко­торая в прошлом и настоящем' могла бы быть принята в пользу или против христианства, является одна лз тех древних систем, которые в этом смысле вновь возрожда­лись. Но мумии, когда их ставят среди живых, не могут сохраниться. Дух давно обладал в себе более субстанци­альной жизнью, давно носил в себе более глубокое по­нятие себя самого и испытывал поэтому в отношении своего мышления более высокую потребность, чем та, ко­торую могли удовлетворить эти системы философии. Такое разогревание старых систем нужно поэтому рассмат­ривать лишь как переходной момент упражнения в обус­ловливающих предварительных формах, как повторитель­ное странствие по необходимым ступеням развития. Та­кое подражание принципам более отдаленного времени, ставшим чуждыми духу, такое повторение выступало в истории лишь как мимолетное явление, и притом эти попытки делались на мертвом языке. Такого рода по­пытки лишь переводы, а не оригиналы, дух же удовлет­воряется лишь познанием своей собственной, подлинной природы.

Если в новейшее время снова раздаются призывы, приглашающие нас возвратиться к точке зрения той или другой системы древней философии, причем в особенности рекомендуется платоновская философия как средство спа­сения, которое поможет нам выбраться из всех тупиков позднейших эпох, то подобное возвращение не представ­ляет собой такого немудрствующего, непосредственного повторительного курса, каким было возвращение к древ­ним философам в эпоху Возрождения. Этот совет быть скромными имеет тот же источник, как и предложение


образованному обществу возвратиться к дикарям северо­американских лесов, к их нравам и существующим пред­ставлениям или как рекомендации религии Мелхиеедека, которую Фихте считал наиболее чистой и простой и к которой, следовательно, мы должны возвратиться. В та­ком попятном движении нельзя не узнать тоски по основ­ному началу, по твердому исходному пункту, но этого исходного пункта мы должны искать в мысли и самой идее, а не в форме веры в авторитет. С другой стороны, возвращение развитого, обогащенного духа к такого рода простоте, к абстракции, к абстрактному состоянию мысли мы можем рассматривать лишь как прибежище бессилия, чувствующего, что оно не может справиться с богатым материалом развития, которое оно видит перед собой и которое представляет собой предъявляемое мышлению требование овладеть им, объединить и углубить его; это бессилие ищет спасения в скудности и'бегстве от богат­ства его материала (1, IX, стр. 40—49).

[ФРАНЦУЗСКИЕ МАТЕРИАЛИСТЫ]

[...] В своей теоретической философии французы пере­шли к материализму или натурализму, ибо теоретическая потребность рассудка как абстрактного мышления, кото­рое допускает извлекать из твердо удерживаемого начала чудовищнейшие выводы, побуждала их выставить одно начало как последнее, но такое начало, которое вместе с тем характеризуется наличием и совершенно убедитель­но для опыта. Таким образом, они принимают в качестве единственно истинного ощущение и материю и сводят к ним все мышление, все моральные нормы как пред­ставляющие собой лишь видоизменение ощущения. Един­ства, которые выдвинули французы, сделались, таким об­разом, односторонними (1, XI, стр. 396).

[КОНЕЧНЫЙ ПУНКТ ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКОГО ПРОЦЕССА] .

Теперешняя стадия философии характеризуется тем, что идея познана в ее необходимости, каждая из сто­рон, на которые она раскалывается, природа и дух, по­знается как изображение целостности идеи, и не только как в себе тождественная, но и как порождающая из

393 .


самой себя это единое тождество, и последнее благодаря этому познается как необходимое. Природа и духовный мир или история суть эти две, действительности; сущест­вующее как действительная природа есть образ божест­венного разума, формы сознательного разума суть также и формы природы. Окончательной целью и окончатель­ным устремлением философии является примирение мысли, понятия с действительностью, и легко находить полное удовлетворение в других, низших точках зрения, в тех или других видах созерцания и чувства. Но чем глубже дух погружается сам в себя,.тем интенсивнее ста­новится противоположность, тем шире становится богат­ство, направленное вовне; глубину мы должны измерять степенью потребности, жажды, с которой дух направляет свои поиски вовне, чтобы найти себя. Мы видели, как выступила мысль, постигающая самое себя; она стреми­лась сделать себя конкретной внутри самой себя. Ее пер­вая деятельность носит формальный характер; только Аристотель впервые говорит, что нус (разум) есть мыш­ление мышления. Результатом истории философии яв­ляется мысль, которая находится у себя и вместе с тем охватывает универсум, превращает его в интеллектуаль­ный мир. В постижении, в понятиях (im Begreifen) ду­ховный и природный универсумы проникают друг друга как единый гармонизирующий универсум, который внут­ри себя бежит от себя, развивает в своих сторонах абсо­лютное в целостность, чтобы именно этим в единстве этой целостности, в мысли достигнуть осознания самого себя. Таким образом, философия, а не искусство и рели­гия с выдвигаемыми ими чувствами есть подлинная тео­дицея, примирение духа, и притом духа, постигшего себя в своей свободе и в богатстве своей действительности.

До этой стадии дошел мировой дух. Каждая ступень имеет в истинной системе философии свою собственную форму; ничто не утеряно, все принципы сохранены, так как последняя философия представляет собой целостность форм. Эта конкретная идея есть результат стараний духа в продолжение своей серьезнейшей почти двадцатипяти-вековой работы стать для самого себя объективным, по­знать себя (1, XI, стр. 512—513).


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!