Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Гл. 1 СМЕЩЕНИЕ ПАРАДИГМ: ОТ СИСТЕМ К ИСТОРИЯМ



СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ.. 13

Гл. 1 СМЕЩЕНИЕ ПАРАДИГМ: ОТ СИСТЕМ К ИСТОРИЯМ... 15

КИБЕРНЕТИКА ПЕРВОГО ПОРЯДКА.. 16

КИБЕРНЕТИКА ВТОРОГО ПОРЯДКА.. 18

ДРУГАЯ ИСТОРИЯ.. 21

И ВСЕ ЖЕ ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ.. 23

НАРРАТИВНАЯ МЕТАФОРА И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТИВИЗМ... 25

Гл. 2 НАРРАТИВНАЯ МЕТАФОРА И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТИВИЗМ: ПОСТМОДЕРНИСТСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ.. 29

Реальности социально конструируются. 31

Реальности учреждаются через язык. 35

Реальности организуются и поддерживаются через истории. 37

Нет неотъемлемых истин. 40

ПОСТМОДЕРНИЗМ И МОРАЛЬНЫЙ РЕЛЯТИВИЗМ... 41

ПОЛИТИКА ВЛАСТИ.. 43

ЭЛЕМЕНТЫ НАРРАТИВНОЙ/СОЦИАЛЬНО-КОНСТРУКТИВИСТСКОЙ ПОЗИЦИИ.. 45

Гл. 3 ОТКРЫВАЯ ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ НОВЫХ ИСТОРИЙ.. 47

ВЫСЛУШИВАНИЕ.. 48

Не-знание. 48

Интерпретация. 49

Декоструктивное выслушивание. 50

Восприятие проблем отдельно от людей. 51

Интернализующие дискурсы.. 51

Упражнение. 52

Пример деконструктивного выслушивания. 54

ДЕКОНСТРУКТИВНАЯ ПОСТАНОВКА ВОПРОСОВ.. 58

Политика деконструктивной постановки вопросов. 58

Экстернализация и деконструктивная постановка вопросов. 60

Поименование сюжета. 63

Выявление роли подчиняющих доминирующих дискурсов. 66

ТЕРАПЕВТИЧЕСКАЯ БЕСЕДА.. 69

Гл. 4 РАЗВИТИЕ ИСТОРИЙ.. 73

ИСТОРИЯ ДЖЕССИКИ.. 73

Первая встреча. 74

Вторая встреча. 74

Третья встреча. 76

Четвертая встреча. 76

Первый телефонный звонок. 77

Второй телефонный звонок. 77

Пятая встреча. 78

Третий телефонный звонок. 78

Четвертый телефонный звонок. 79

Шестая встреча. 79

Пятый телефонный звонок. 80

ВАЖНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ РАЗВИТИЯ ИСТОРИЙ.. 80

Преобразующие истории — это явленные истории. 81

Люди, с которыми мы работаем — это привилегированные авторы.. 82

НАЧАЛО ДЛЯ НОВЫХ ИСТОРИЙ.. 82

Выслушивая начала. 82

Приглашение к началу историй. 84

Убедиться в том, что начало истории представляет предпочтительный опыт.. 84

РАЗВИВАЯ НАЧАЛО ИСТОРИИ.. 85

Мыслите как романист или сценарист.. 85

Персонажи и различные точки зрения. 87



Двойные ландшафты.. 88

Гипотетические или умозрительные формы опыта. 90

РАЗВИВАЯ “ИСТОРИЮ НАСТОЯЩЕГО”. 91

РАСПРОСТРАНЯЯ ИСТОРИЮ НА БУДУЩЕЕ.. 91

ФОРМАТ ПРАКТИКИ ДЛЯ РАЗВИТИЯ ИСТОРИЙ.. 92

СТЕНОГРАММА.. 94

Гл. 5 ВОПРОСЫ... 101

ДЕКОНСТРУКТИВНЫЕ ВОПРОСЫ... 106

Выявление проблемных убеждений, практик, чувств и установок. 106

ВОПРОСЫ, ОТКРЫВАЮЩИЕ ПРОСТРАНСТВО.. 109

Уникальные эпизоды.. 110

Вопросы гипотетического опыта. 111

Другие контексты.. 112

Другие временные рамки. 112

ВОПРОСЫ ПРЕДПОЧТЕНИЯ.. 113

ВОПРОСЫ РАЗВИТИЯ ИСТОРИЙ.. 115

Процесс. 115

Детали. 116

Время. 116

Контекст.. 117

Люди. 118

Вопросы гипотетического события. 118

ВОПРОСЫ СМЫСЛА.. 119

Смысл и подтексты.. 120

Особенности и качества. 120

Мотивация, надежды и задачи. 121

Ценности и убеждения. 121

Знание и навыки. 122

КОНСТРУКЦИЯ ИСТОРИИ.. 122

ЧТО СПРАШИВАТЬ И КОГДА.. 123

Гл. 6 ВОПРОСЫ В ДЕЙСТВИИ: ТРИ СТЕНОГРАММЫ... 125

ЛЕНЬ? ЭКСТЕРНАЛИЗУЮЩАЯ БЕСЕДА, ОТКРЫВАЮЩАЯ ПРОСТРАНСТВО.. 125

ЧТО МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬСЯ ЗА ОДИН ГОД: ИЛЛЮСТРАЦИЯ К ВОПРОСАМ РАЗВИТИЯ ИСТОРИИ И СМЫСЛА 128

НЕ ЗАБЫВАТЬ О ДОВЕРИИ, ИМЕТЬ ПРАВО ГОЛОСА: ВОПРОСЫ В ДЕЙСТВИИ.. 134

Гл. 7 ОТРАЖЕНИЕ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА.. 142

ПРАКТИКИ КОМАНД НАБЛЮДАТЕЛЕЙ.. 144

НАПРАВЛЯЮЩИЕ ПРИНЦИПЫ ДЛЯ КОМАНД НАБЛЮДАТЕЛЕЙ.. 147

ПРАГМАТИКА КОМАНДЫ НАБЛЮДАТЕЛЕЙ.. 150

ПРИМЕР БЕСЕДЫ С ОТРАЖЕНИЕМ ПРОЦЕССА.. 152

ОТРАЖЕНИЕ ПРОЦЕССА БЕЗ КОМАНДЫ... 155



Побуждая к откликам на нарождающиеся нарративы людей. 159

Гл. 8 СЮЖЕТ УПЛОТНЯЕТСЯ.. 161

НАЧИНАЯ ИНТЕРВЬЮ С РЕЗЮМЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ВСТРЕЧИ.. 162

СВЯЗЫВАЯ ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ БЕСЕДЫ С ПРОБЛЕМАМИ И ПРОЕКТАМИ.. 167

ВЕДЕНИЕ ЗАМЕТОК.. 170

ВИДЕО- И АУДИОПЛЕНКИ.. 171

ПИСЬМА.. 171

Итоговые встречи. 172

Расширение идеи или истории, которые зародились в ходе терапевтической беседы.. 180

Включение в работу людей, которые не посещали встречу. 181

Письма клентов. 182

Документы.. 182

СИМВОЛЫ... 184

Первая встреча. 184

Вторая встреча. 185

Третья встреча. 186

Четвертая встреча. 187

Пятая встреча. 188

Шестая встреча. 188

ИСТОРИЯ КЭРРИ.. 189

ПРОЕКТ ХРАБРОСТИ КЭРРИ.. 190

Гл. 9 РАСПРОСТРАНЯЯ НОВОСТИ.. 194

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ И КОМПЛЕКТОВАНИЯ СЛУШАТЕЛЬСКОЙ АУДИТОРИИ.. 194

ПРИГЛАШЕНИЕ СЛУШАТЕЛЕЙ НА ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ ВСТРЕЧИ.. 195

КОМАНДЫ... 200

ОТРАЖЕНИЕ ПРОЦЕССОВ.. 202

ЗАПУСК ИСТОРИИ В ОБРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕНКИ, ПИСЬМА, ДОКУМЕНТЫ И ЦЕРЕМОНИИ.. 203

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА В ОТНОШЕНИИ ЖИЗНИ.. 204

ЛИГИ.. 205

Группы.. 207

Другие идеи. 208

КОМПЛЕКТОВАНИЕ И КООРДИНИРОВАНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ АУДИТОРИИ.. 209

Гл. 10 ВЗАИМООТНОШЕНИЯ И ЭТИКА.. 215

УЧРЕЖДЕНИЕ САМОСТИ КАК ЭТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА.. 217

ЭТИЧЕСКИЕ ПОЛОЖЕНИЯ.. 219

ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ О ЛЮДЯХ И ТЕРАПИИ.. 221

РОЛЬ СООБЩЕСТВА.. 222

ЭТИКА НА ПРАКТИКЕ.. 223

Само-ориентирование. 223

Выслушивание и постановка вопросов. 225

Практики ответственности. 226

Экстернализующие беседы.. 229

Практики размышления. 231

Практики взаимоотношений, которые противостоят иерархии. 232

Признание влияния взаимоотношений на нас. 233

БИБЛИОГРАФИЯ.. 235


ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Изначально это предисловие виделось как кружево, сплетенное из множества голосов — голосов терапевтов, которые изучали нарративные идеи и использовали их в своей работе, и голосов людей, которые консультировались у нарративных терапевтов и переживали эти идеи на практике. Итак, в один прекрасный субботний день семеро нас — Дайэн Чизмен, С. Мишел Коэн, Чэрил Дэвис, Лиз Грэй, Энн Коген, Эл Росс и Дайна Шульмен — встретились и в течение двух часов обсуждали свой опыт. Позже мы (ЭР и ДШ) решили еще раз просмотреть видеопленку нашей беседы и выделить из нее некоторые фрагменты, которые мы затем планировали дополнить своими размышлениями. Однако, поскольку каждая индивидуальная история оказалась настолько богатой и своеобразной, это оказалось невыполнимой задачей. Примерно в то же время я (ДЧ) начала обсуждать эту книгу с моей близкой подругой, с которой Джилл проводила терапию. Она проглотила книгу залпом, и ее буквально распирало от новостей о том, как она изменила путешествие ее жизни. Я рассказала Элу о нашем обсуждении и предложила, чтобы каждый из нас троих написал бы свою историю и передал ее дальше так, чтобы мы могли теснее приблизиться к нашему изначальному видению. Итак, мы начинаем — сначала моя подруга, которая предпочла не называть своего имени, потом я, Дайна, недавняя выпускница школы социальной работы, а затем Эл, опытный клиницист.



 

I

 

Мне было 23 года, когда я начала испытывать вполне ощутимые приступы паники. Это был ад. Мне понадобилось еще два года, чтобы увидеть в них симптом, связанный с испытанным в детстве насилием. И лишь 12 лет спустя я пришла к пониманию того, насколько жестоко надругался надо мной мой отец — сексуально, физически и эмоционально. Мне трудно сказать, какая из граней моей жизни пострадала от этого насилия более всего. С тех пор, эры насилия и беспорядка скрепились запекшейся кровью. Но я, с полной определенностью, могу сказать, что поразительно долгие поиски помощи слишком часто, как это ни печально, несли оскорбление как в себе, так и для себя.

Напряженная работа и самоотверженность подвели меня к кульминации жизни и вынесли на вершину карьеры в сфере исполнительских искусств. Медленный и тяжелый подъем по служебной лестнице в моей профессиональной жизни, как в зеркале, отражался в накатывающем ощущении, что меня засасывает в пучину мерзостного насилия. В тот момент, когда я получила пост первого вице-президента творческого отдела престижной промышленной организации, я проходила курс уже у двенадцатого по счету терапевта. Постоянные попытки отвергнуть растущую настойчивость, с которой каждый новый терапевт рекомендовал мне госпитализацию и новые лекарства, изматывали и подавляли меня. А финансовое бремя было просто непомерным. Потеря всего, ради чего я работала — мечты всей жизни — казалась неминуемой. На меня накатил эмоциональный паралич, беспомощность, и, в конце концов, суицидальные мысли, порожденные каверзным, трехстраничным психологическим заключением семилетней давности, раздулись до неуправляемой степени, не оставляя мне пространства для того, чтобы увидеть хоть что-то позитивное. Насилие со стороны процесса, наполненного смятением и фрустрацией и скрытого за пеленой тайны, привело меня к ощущению повторной травмы. Я беспомощно сидела во тьме давнего надругательства, тогда как выводок “экспертов” сидел рядом, вынося суждения о том, что же у меня “не в порядке”. В меня вселилась боль. Это СТАЛО эрой безысходности.

Отчаявшись увидеть хоть какую-то перспективу, я удалилась в дом подруги, которая проявила неутомимость в попытках помочь мне найти выход. В мой первый день этой “эмоциональной отключки” мне позвонила Дайна Шульмен, другая моя подруга, которая часто с энтузиазмом рассказывала о своей работе в качестве терапевта. В течение некоторого времени я благоговела перед ней, поражаясь ее неподдельному состраданию к пациентам и уважению к коллегам и учителям из круга нарративной терапии. Она мягко уговорила меня пойти на прием к Джилл Фридман, объясняя, что “на этот раз все будет по-другому”. Я пошла. Все было по-другому. И воздействие последующей терапии привело к явной поворотному пункту.

Рабочий процесс, с помощью которого Джилл Фридман освобождала меня от стальных вериг надвигающейся тьмы, был одновременно принудительным, бросающим вызов, приносящим озарение, но никогда — угрожающим или таинственным. Мне казалось, что я как бы сижу на тропинке, поросшей терниями, которые обволакивают меня, оставляя мне мучительную роль свидетеля сужения круга выбора. И теперь Джилл стоит надо мной, энергично расчищая заросли, чтобы я смогла увидеть дорогу, которую мне стоит выбрать. Она открыла для меня возможности выбора, и возможности стали действительно моими, ждущими моего решения. Она контролирует меня, как бы спрашивая: “Куда бы мы могли отправиться?” Если я оказываюсь в тупике, она может сказать: “Тебе не кажется, что мы могли бы пойти сюда... или туда?” И я вольна согласиться или отказаться. Временами, в ходе этого путешествия, я могу присесть и рассказать историю или просто спокойно отдохнуть, поскольку путь может быть утомительным. И я постоянно поражаюсь и восхищаюсь тем, что она рядом со мной каждым ударом своего сердца. Глаза в глаза.

Я начала разворачивать процесс исцеления.

Теперь я пытаюсь увидеть, как насилие может существовать вне меня. Не обольщайтесь, это лишь суть. На самом деле, я вытягиваю тьму насилия ИЗ СЕБЯ.

Я часто замечала, что с каждым маленьким шагом к исцелению у меня внезапно менялось отношение к реакции “это хорошо”, ведь ничто в разрушительном пробуждении прошлого унижения нельзя воспринимать как “хорошее”. Итак, мы (я и моя команда — Джилл и Дайна) встали на тропу “белого направления” * [С чувством беспокойства и сожаления я обращаюсь к тому факту, что использование моих метафор черного и белого может навести на мысль о расизме. Мои цветные карандаши (наиболее важный инструмент в моем исцелении) воссоздают для меня то осеннее ликование моего детства, когда начало учебного года сулит начало новой жизни... желанная, новенькая коробочка с 64 цветами. Мой черный карандаш просто обозначает ту тьму, в которой я жила в те ночи унижения. Я лишь однажды раскрасила концепцию исцеления. Это случилось сразу после прочтения этой книги. Исцеление олицетворяется радугой, символизируя все цвета и возможности выбора. Когда на предмет падает белый (ясный) свет, они склонны отражать заложенный в них цвет. Поскольку я только что проглотила работы Майкла Уайта (White (англ.) — белый. Прим. перев.), я выбрала термин “белое направление” из уважения к тем ценностям, которые он олицетворяет.], которое работает против унижения и “черного направления”, которое работает на унижение. Медленно и осторожно я пришла к убеждению, что если я хочу подняться над этим отравляющим жизнь препятствием, то мне следует довериться белому направлению. “Белые инструменты” стали символом этого направления. Для меня, это музыка, цветные карандаши, свечи и, не в последнюю очередь, готовность принять любовь и поддержку от тех, кто стремится ими поделиться... как бы ни тяжело их было принимать. Я постепенно передала свои “черные инструменты” своей подруге Дайне, которой я обязана по причинам очевидным, но пока не передаваемым в наших земных терминах.

Более всего я была поражена просто своим осознанием того факта, что терапия действительно может действительно иметь терапевтический характер. И с некоторым налетом шутливого легкомыслия я говорю... “Кто бы мог подумать?”

Зерно моей преданности “белому направлению” было брошено в почву, когда я прочитала эту книгу. И оно последовательно подпитывается постоянным терпением, пониманием и приятным сочувствием моих соратников, хотя все это я продолжаю воспринимать с трогательным недоверием.

Я надеюсь, что эта книга побудит многих увидеть “белое направление” и обрести надежду, что кто-то проявляет заботу и что-то кто захочет увидеть жемчужину среди мусора. Я надеюсь, что многие поймут, что под токсичностью проблем и интенсивной боли лежит блистательная уникальность, которая проявится как значимый и поразительный вклад в наше бытие. А теперь мы можем убрать свою кисть и обратить взор на безбрежность возможностей, которые лежат за этой тропой.

 

II

 

Когда я обдумывала возможность своего участия в этом предисловии, передо мной встали некоторые препятствия. Я думала: “Кто я такая, чтобы писать это предисловие? Я — не специалист в этой области. Я пока еще участвую в учебной программе. Как я могу оценивать значение этой книги и нарративные идеи как таковые?” В один прекрасный день, читая эту книгу (на самом деле, ожидая парикмахера), я поняла, что меня соблазняет тот доминирующий дискурс, который должен присутствовать в этом предисловии. Если наша жизнь состоит из историй, которые составляют основу нарративной терапии, то разве не было бы замечательно, если я просто смогла бы рассказать историю того, как эта книга и нарративные идеи вообще повлияли на мою жизнь?

Я думаю, что мне повезло. Я познакомилась с нарративной терапии, будучи интерном второго года обучения. В тот год я начала нащупывать свой путь среди различных теорий, которым я обучалась в колледже, и одновременно изучала нарративную терапию в интернатуре. Я боролась за то, чтобы найти свою личную теорию, и находила привлекательность в этих нарративных идеях — в особенности, когда мне приходилось их использовать. Тем не менее, поначалу я обнаружила, что недостаточно использовать лишь некоторые из этих техник, и задалась идеей узнать больше о тех идеях, которые лежат в их основе. Затем я начала читать труды Майкла Уайта, Дэвида Эпстона, Джилл Фридман и Джина Комбса, одновременно посещая конференции, которые повышали для меня привлекательность этих идей.

Как начинающий терапевт, я почти ощущала себя кудесницей, у которой, как предполагается, имеется некий “секрет”, который позволяет ей решить все проблемы и ответить на все вопросы. Я поняла, что это недостижимая цель и неподъемная ноша. Тем не менее, используя нарративную терапию, я обнаружила, что эту ношу можно поднять, я что я просто могу быть самой собой. Исходя из позиции “не-знания”, я укрепила свое спокойствие и нравственность, узнавая от клиентов, как разворачиваются их истории. Поначалу эта прозрачность казалась пугающей. Как я могу делиться чем-то со своими клиентами, если у меня нет ответов на все вопросы? И все же, у меня было прекрасное чувство, что я могу сотрудничать с ними как с командой, а не ощущать одиночество в ходе процесса. Кроме того, казалось, что идея команды выносит взаимоотношения “клиент-терапевт” на новый уровень, порождающий нескончаемые возможности.

Одна из ситуаций, с которой я постоянно боролась в практической терапии, это втягивание в боль всех проблем. Нарративная терапия бросает новый свет на эту борьбу. Она научила меня тому, что “проблемы есть проблемы, а люди есть люди.” Экстернализация проблем, вынесение их вовне, позволила мне видеть людей такими как они есть. Я могу видеть их как проблемы, или я могу видеть их как истории. Проблемы держат вас в царстве боли, тогда как истории открывают вам новые возможности. В ходе учебной программы я пыталась взглянуть на истории с точки зрения журналиста, исследуя ее под разными углами. Каждая история — это тайна, и моя задача заключается в том, чтобы помочь определить сюжет и контрсюжет. После этого клиенту позволено выбрать то, что он предпочитает.

Чтение этой книги помогло мне выяснить те причины, по которым я выбрала нарративную терапию. Читая литературу патологического характера, я снова чувствую, как меня накрывает волной боли и пессимизма. Чтение этой книги вызывало во мне ощущение оптимизма. Возможности казались бесконечными. Каждая глава здорово помогла мне в работе, закрепляя то, что я изучаю. Огромный клинический опыт Джилл и Джина, многочисленные примеры случаев и стиль письма обусловливают легкую доступность этой книги.

Я, возможно, не смогу описать все аспекты нарратива, которые повлияли на мою профессиональную и личную жизнь. Я благодарна Джилл и Джину, чья программа позволила мне погрузиться в познание. Участие в этом предисловии дало мне возможность поразмышлять о своей собственной эволюции. Как и в нарративной терапии, когда кто-то получает шанс поразмышлять о собственной жизни, растут возможности выбора, вызывая волнение, вызванное пониманием того, что предпочтительные результаты вполне достижимы.

 

Дайна Шульмен

 

 

III

 

Примерно 24 года тому назад я усиленно совершенствовался в том, чтобы понять и принять общепринятые истины о терапии как свои собственные — я хотел стать “хорошим” терапевтом. Я, подобно Джилл и Джину пытался извлечь смысл из многообразия различных школ мысли. Это были поиски “теоретического крова.” На заднем плане — страшно заглушенные более громкими голосами “теории систем”, “психодинамической теории” и мириад других “радикальных подходов”, которые, как я надеялся, обеспечат мне искомое теоретическое ядро — звучали и слабые голоса, которые я едва мог различить. Эти робкие голоса, как я полагаю, в первую очередь и несут изначальную ответственность за то, что я пришел в эту область.

Эти голоса говорили мне об уважении к тому, люди есть люди, а проблемы есть проблемы. Они напоминали мне о том, что связь с теми, кто нас окружает, живыми или мертвыми, жизненно важна. Они готовили меня к тому, чтобы я стал сотрудником, а не экспертом в жизни людей, максимально используя их потребность в обучении и способности к анализу.

Со временем я понял, что идеи и убеждения, почерпнутые мной из обучения и супервизии редко отражают “мои” идеи и убеждения по поводу людей. Чем больше я стремился стать “хорошим клиницистом”, тем меньше я ощущал себя хорошим “я”. С тех пор я почувствовал, что многие популярные версии психотерапевтического знания действуют на меня удручающе. Тихие, но настойчивые голоса продолжали напоминать мне, что в действительности “знаю” очень мало о людях, и о том, почему они делают вещи, которые они делают. Эти голоса убедили меня в том, что “знание” — это не тот материал, из которого состоят хорошие терапевты. Однако у меня не было возможности выбрать законный путь, который позволил бы мне следовать за любопытством и удивлением, пробужденными этими голосами. Наконец я посетил конференцию, на которой я услышал, как Джилл и Джин озвучили свое удивление и волнение, говоря о нарративной терапии. В словах, высказанных на этом семинаре, я услышал эхо своих “собственных” голосов. Пока я, благоговея, сидел покрытый мурашками и глотал слезы, на горизонте появилась новая история.

По мере того, как эта история развивалась, я стал меньше беспокоиться о том, как объяснять свою работу на языке, доминирующем в культуре, и свободнее исследовать новые территории опыта. По мере того, как ускорялся этот сдвиг, меня охватило любопытство по поводу того, как сами жизненные “проблемы” развиваются с течением времени. Я задумался над тем, как социальный контекст влияет на жизнь этих проблем и на их взаимосвязь с людьми, сидящими в моем кабинете. И я обнаружил, что у меня есть множество вопросов, касающихся этих людей и их возможностей. Я дал себе разрешение задавать те вопросы, на которые ранее, как я думал, у меня есть ответы.

То, что случилось далее, стало, вероятно, самым богатым опытом моей профессиональной жизни. Я обнаружил, что как только я отказался от ответственности за поддержания и практики экспертного знания, опрашиваемые мной люди, на самом деле, дают ответы, замечательные образные ответы, которые точно говорят о их жизни и об их восприятии самих себя — об их истине. Я понял, что каждый человек, с которым мне когда-либо приходилось работать, обладал экспертным знанием о своей собственной жизни или “истории”.

Эти восприятия стали резонировать с теми голосами, которые я признал в качестве знания о моем собственном жизненном опыте. Заглушенные культурой, окопавшейся в науке и технологии, это “знание” оказывало минимальное влияние на мою работу терапевта и мою жизнь в целом. Но как только я стал исследовать ландшафт нарративной терапии, я обнаружил протяженные тропинки, которые привели меня под мой “теоретический кров.”

Сюжет приобрел насыщенность, когда я припомнил старые истории и еще более старые голоса, с которыми я утерял контакт много лет назад, когда я начал учиться на терапевта. Я восстанавливаю связь с теми формами бытия, которые согласуются с тем, что есть (как я полагаю) “я”, и с тем, что я выбрал в качестве своего “я”.

Я уверен, что то, что произошло со мной как с терапевтом, это именно то, что происходит с теми, с кем мне приходится работать в моем кабинете. Касается ли это бытия терапевта или бытия мужчины или бытия кавказца и т.д., сегодня я владею языком, который продуктивен для исследования реальных эффектов конкретных нарративов в моей жизни. Теперь я обладаю инструментами для оценки значения этих нарративов для себя самого. При этом, я не опираюсь на другие факторы нашей культуры. Я разрешаю себе сохранить или отбросить эти нарративы по своему желанию. В конце концов, я нашел сообщество других людей, которые поддерживают и укрепляют эти направления развития. Вместе с ними я сохраняю мужество и нахожу поддержку для преодоления постоянных препятствий языков, доминирующих в культуре.

Я не могу не рассказать о том, как глубоко повлияли на многие аспекты моей жизни слова и учение Джилл и Джина. Они сыграли так много ролей в раскрытии моих собственных “истин” и в выявлении тех нарративов, которые отражают растущее ощущение умиротворенности в моей терапевтической работе. Они действовали как со-визоры (Это слово нравится мне больше, чем “супер-визоры”). Их со-визорство, никогда не заглушаемое их супервизорством, открывало пространство для моего собственного видения. Они были со-трудниками, когда мы пытались найти пути распространения нашей работы в том сообществе, в котором мы живем. И наконец, что не менее важно, они стали друзьями. Их голоса влились в тот хор, который позволяет мне поддерживать связь с новыми, волнующими и предпочтительными путями развития в моей работе и в моей жизни. Весьма выразительно, трепетно и изящно эта книга описывает основы работы, которая приобретает известность как нарративная терапия. Это их введение в нарративную терапию пятилетней давности. Мысли и идеи, отраженные на этих страницах, открыли для меня новый мир возможностей. Я надеюсь, что вы, читатель этой книги, по мере ознакомления с идеями, убеждениями и практиками, составляющими нарративную терапию, отправитесь в путешествие, подобное совершенному мною ( которое будет длиться годами).

В этой книге Джилл и Джин будут говорить о “распространении слова.” Я весьма благодарен им за то, что они решились нести людям слово о той работе, которой они себя посвятили. Мне лишь интересно знать, испытывали ли Джилл и Джин на себе эффекты этой работы так же, как испытывали их я и другие. Мне любопытно знать, какое воздействие оказало и окажет написание и опубликование этой книги на их вечно развивающиеся истории. Я искренне польщен, что стал одним из тех, кого пригласили “нести слово” о своих разработках. Интересно понять, каким образом повлияет на ход моего путешествие ознакомление других с моей историей.

Элек Росс

 

 


ВВЕДЕНИЕ

 

Мы написали эту книгу в ответ на многочисленные просьбы осветить идеи, установки и практики, известные как “нарративная терапия.” Сделав этот обзор насколько возможно ясным, целостным и доступным, мы искренне надеемся, что вы воспримете его не как единственный способ практики нарративной терапии, но как иллюстрацию некоторых способов.* [Мы, вероятно, будем писать о разнообразии нарративных терапий с тем, чтобы отразить те различия, которые существуют в практике.]

Эта книга, главным образом, концентрируется на методах работы, которые сформировались среди терапевтов, которые, воодушевленные новаторскими усилиями Майкла Уайта и Дэвида Эпсона, организовали свое мышление через две метафоры: нарратив (повествование) и социальная конструкция. Семь из десяти глав посвящены специфическим клиническим практикам. В этих главах каждая практика описана, сопряжена с идеями и установками, которые лежат в ее основе и проиллюстрирована клиническими примерами.

Тем не менее, как мы будем подчеркивать на протяжении всей книги, мы не рекомендуем подходить к этим практикам как к “техникам” или пытаться использовать эти практики без основательного понимания того мировоззрения, из которого они возникли. По этой причине Главы 1 и 2 фокусируются на исторических, философских и идеологических аспектах мировоззрения нарратива/социального конструктивизма. В Главе 1 мы рассказываем историю нашего собственного развития как конкретных терапевтов в конкретной части мира в течение конкретного исторического периода. Мы надеемся, что, помещая себя в такой контекст, мы дадим вам некоторое представление о том, как воспринимать наши идеи, и побудим вас к присущему вам способу использования практик, почерпнутых из этой книги, приспосабливая их к вашим конкретным обстоятельствам и опыту. В Главе 2 мы пытаемся дать ясный, сжатый и не слишком заумный обзор тех философских идей, которые сформировали “нарративный” метод работы.

Мы настоятельно рекомендуем вам прочитать две первые главы, прежде чем вы приметесь за клинический материал. Мы полагаем, что вы воспримите его по-другому, если сначала вникните в те идеи и установки, которые представляют эти практики. Тем не менее, некоторые люди сначала предпочитают испытать практики, а потом изучить идеи, лежащие в их основе. В этом случае вы можете вернуться к двум первым главам после того, как ознакомитесь с клиническим материалом.

Главы 3-6 фокусируются на практиках, которые составляют основу нашей клинической работы. В Главе 3 мы познакомим вас с тем, как мы вступаем в контакт с людьми, получая от них проблемно-насыщенные истории; как мы выслушиваем их, побуждая воплощать проблемы, помещать их в социо-культурные контексты и раскрывать пространство для новых историй; и как (в случае, если лишь одного выслушивания оказывается недостаточно) создаем завязки для новых, менее проблематичных жизненных историй. В Главе 4 мы описываем практики для расширения входа в значительные, запоминающиеся истории со множеством поворотов, которые поддерживают предпочтительные ценности, действия и направления в жизни людей. В Главе 5 мы даем обзор процесса подхода-выслушивания-деконструкции-реконструкции, который мы обозначили в Главах 3 и 4 в контексте разнообразных вопросов, которые мы задаем в ходе этого процесса. Здесь содержится общая схема и предложения по поводу того, что спрашивать и когда. Глава 6 состоит из трех достаточно объемных стенограмм реальных бесед, которые, как мы полагаем, дадут вам ощущение процесса “расплетения нитей” в действии.

В главах 7, 8 и 9 описаны различные практики для “уплотнения” новых нарративов и распространения их в среде локальной культуры людей. В Главе 7 мы описываем тот важный корпус практик, которые выросли вокруг идеи “обратной связи”, начиная с “команд наблюдателей”. Кроме этого, здесь приводится взгляд на то, как терапевты могут осуществлять обратную связь сами, без команд, и как могут быть приглашены люди, чтобы делиться своими собственными и предпочтительными нарративами друг с другом по мере того, как последние возникают. В Главе 8 приводится обзор методов уплотнения предпочтительных историй посредством таких средств, как письма, документы, праздненства и особые практики опроса. Глава 9 описывает, как новые истории можно распространять в семьях, союзах, “заинтересованных сообществах” и пр. с тем, чтобы, в конечном счете, волны локальных изменений в индивидуальных историях смогли, перехлестнув в более крупное сообщество и распространившись по нему, смогли оказать на него влияние.

В Главе 10 мы снова увеличиваем масштаб нашего подхода, рассматривая этику, в особенности, особую этику взаимоотношений, которая направляет нас при использовании специфических нарративных практик.

Когда мы обучаем, мы пытаемся наделить наши занятия и семинары духом взаимодействия. И это отнюдь не только потому, что это предпочтительный для нас стиль. Это объясняется также и тем, что то, что возникает из взаимодействия, больше того, что мы вносим как учителя. Итак, при написании этой книги вы, читатель, были рядом с нами. Нам было интересно, что будет интересно вам, о чем вы будете думать и что скажете в различных точках этого пути. Мы были бы весьма обязаны вам, услышав ваши идеи, вопросы и размышления.

 

 


Гл. 1 СМЕЩЕНИЕ ПАРАДИГМ: ОТ СИСТЕМ К ИСТОРИЯМ

 

Может, эту работу лучше определить как мировоззрение? Возможно, но даже этого недостаточно. Наверное, это — эпистемология, философия, личная преданность, политика, этика, практика, жизнь и так далее.

— Майкл Уайт, 1995, стр. 37

 

Строго говоря, истории нет; есть лишь биография.

— Ральф Уолдо Эмерсон, 1830

 

В этой книге рассказывается, как мы, два конкретных терапевта в рамках сообщества терапевтов, применяем две метафоры — “нарратив” и “социальная конструкция” — для организации своей клинической работы. Использование нарративной метафоры приводит нас к тому, чтобы видеть в жизни людей истории и работать с ними, чтобы пережить их жизненные истории, придав им значимый и завершенный характер. Использование метафоры социальной конструкции приводит нас к тому, чтобы рассматривать способы, посредством которых социальная, межличностная реальность каждого человека сконструирована через взаимодействие с другими людьми и человеческими установлениями. Этим также обусловлен фокус на влиянии социальных реальностей на смысл жизни людей.

Ведущая метафора, такая как нарратив, имеет не меньшее значение. Метафоры, посредством которых мы организуем свою работу оказывают мощное влияние как на то, что мы воспринимаем, так и на то, что мы делаем. Пол Розенблатт (1994) написал целую книгу, раскрывающую этот феномен в области семейной терапии. Он обсуждает такие метафоры, как “семья как сущность”, “семья как система”, “коммуникация” и “структура”. В ходе обсуждения он описывает не только то, что каждая метафора высвечивает, но также и то, что она скрывает, будучи призванной направлять мышление и восприятие человека.

Например, используя “структуру” в качестве ведущей метафоры, мы склонны рассматривать семьи как достаточно косные, геометрические комбинации людей. Такое мышление привело к развитию таких полезных понятий, как “триангуляция” и “границы”. Терапевты, использующие “структуру” как ведущую метафору, могут заниматься перестройкой, укреплением или ослаблением существующих структур. Они склоняются к тому, чтобы подходить к проблемам и их разрешению как своего рода плотники, архитекторы или скульпторы. Это может способствовать очень ясным, легко воспринимаемым и эффективным подходам к терапии.

Тем не менее, временами метафора “структура” побуждает нас уделять слишком мало внимания постоянно смещающимся и изменяющимся аспектам семейных взаимоотношений. Она может заморозить наши восприятия во времени и излишне упростить сложные взаимодействия. Она может побудить нас обращаться с людьми как с объектами, тем самым дегуманизируя терапевтический процесс. В каждой организующей метафоре есть свои плюсы и минусы.

Поскольку применяемые нами метафоры влияют на то, как мы смотрим, слушаем и чувствуем, мы тщательно обдумали те метафоры, которые выбрали. Здесь мы хотели бы поместить свой выбор в контекст своего терапевтического опыта.

Мы (Combs & Freedman, 1994b) присоединились к группе терапевтов и теоретиков терапии (напр., Anderson & Goolishian, 1988, 1990a; Gergen, 1985; Hoffman, 1990; White & Epston, 1990; Zimmerman & Dickerson, 1994a), выбрав метафоры нарратива и социальной конструкции, а не метафору систем, *[Обсуждение метафоры систем и множества способов ее применения в литературе по терапии см. de Shazer (1991, глава 2) и Auerswald (1987).] которая в течение последних десятилетий лежала в основе семейной терапии как теоретическая база для терапии.

Метафора “системы” сослужила полезную службу в этой области. Она дала нам ценную возможность обсуждать процессы, посредством которых люди присоединяются к паттернам, которые выходят за пределы их индивидуальных тел. Работа с такими процессами и паттернами взаимосвязи служила отличительной чертой семейной терапии. Тем не менее, точно так же, как идея индивидуальной психики и индивидуального тела некогда ограничивала нашу способность концептуализировать психику и работать с ней как с межличностным феноменом в семейных системах, идея “семейных систем” теперь может ограничить нашу способность размышлять о потоке идей в нашей более широкой культуре.

Нам кажется, что вы лучше поймете историю нашего очарования метафорами “нарратив” и “социальная конструкция”, если мы для начала расскажем о том, как мы работали до встречи с ними, когда нашей ведущей метафорой были “системы”.

 

КИБЕРНЕТИКА ПЕРВОГО ПОРЯДКА

 

Мы (Дж. Ф и Дж. К) знакомы с метафорой систем, главным образом, по кибернетической парадигме, введение которой в нашу область обычно приписывают Грегори Бэйтсону. Норберт Винер (1950) ввел слово “кибернетика” для обозначения нарастающей массы знаний о структуре и потоке в системах обработки информации. Он вывел его из греческого корня (кубернетес)*[Это то же греческое слово, от которого происходит наше слово “governor” (“губернатор”, а также “регулятор”. Прим перев.), обозначающее как механический регулятор верхнего предела скорости двигателя, так и человека, который управляет штатом.], обозначающего кормчего корабля. Таким образом, кибернетика, по его разумению, была наукой руководства, контроля через некое подобие последовательных циклов исправления ошибок, которое позволяет держать курс корабля. Фактически, большая часть ранних работ по кибернетике проводилась в рамках разработок систем наведения ракет во время Второй Мировой Войны. Когда мы использовали метафору кибернетики для “наведения” своего мышления, мы были склонны концентрировать свое внимание на “нацеленности” терапии. Другими словами, мы были склонны представлять предлагаемую нами помощь как помощь в контролировании вещей для достижения специфической цели.

Работая в качестве начинающих семейных терапевтов, мы твердо придерживались принципов “стратегической терапии” (Erickson & Rossi, 1979; Haley, 1963, 1973, 1976; Madanes, 1981, 1984; Watzlawick, Weakland, & Fisch, 1974), многие идеи которой были заимствованы из кибернетики. Наше мышление терапевтов “стратегических кибернетических систем” концентрировалось на том, как семьи могут быть ввергнуты в повторяющиеся циклы незавершенного поведения. Наши интересы были направлены на неверно сбалансированные иерархические структуры. Мы задавались вопросом о том, что может сделать терапевт, чтобы прервать эти паттерны и направить семьи в русло здоровой, а не болезненной стабильности.

Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, что наша работа того времени направлялась не столько кибернетикой вообще, сколько “кибернетикой первого порядка”. С нашей сегодняшней точки зрения, теории кибернетики первого порядка призывают терапевтов рассматривать семьи как машины (термостаты, управляемые ракеты или компьютеры). Такой взгляд предполагает, что терапевт изолирован от семьи и способен ее контролировать, давать отстраненные, объективные оценки неблагополучия и приводить проблемы в порядок подобно тому, как механик приводит в порядок забарахливший двигатель. В те времена мы не замечали и не беспокоились о тех аспектах работы, которые сегодня нам кажутся отстраненными или механистичными. Мы были взволнованы, найдя способ говорить о людях в контексте их взаимодействия. Кроме того, практики, разработанные людьми, вроде Джэя Хейли и команды MRI, срабатывали, и это само по себе притягивало к ним.

Когда наша терапевтическая работа направлялась метафорами кибернетики первого порядка, мы концентрировали свои начальные усилия на том, чтобы добиться специфической цели для каждой семьи. Мы полагали, что часто неудачи людей в достижении своих целей объясняются тем, что они зацикливаются в повторяющихся паттернах поведения, все настойчивее и настойчивее пытаясь применить одно и то же “решение” снова и снова.

Если мы обнаружим повторяющийся паттерн, как мы полагали, то наша работа будет заключаться в том, чтобы разработать стратегическое вмешательство, которое разрушит его и перенаправит членов семьи в сторону новых моделей поведения. Это поможет им достичь своей цели, которая представлялась нам в виде некоего нового и более удовлетворительного гомеостатического баланса. Мы также полагали, что наша работа состояла в том, чтобы убедить семью принять разработанное нами вмешательство подобно тому, как задача врача состоит в том, чтобы убедить его *[Здесь намеренно вводятся патриархальные ассоциации] пациента принять выписанное им лекарство. Большинство приходящих к нам людей были удовлетворены тем, что мы делали, руководствуясь этой моделью. В течение нескольких лет она нам тоже нравилась. Но постепенно мы начали подвергать сомнению эффективность нашей практики.

Оглядываясь назад, теперь мы думаем, что идея контроля над целью побуждала нас становиться в еще более контролирующую позицию по отношению к людям, с которыми мы работали, в особенности, когда мы ощущали, что цели не достигались. Похоже, что наша работа, когда она направлялась метафорой “направления”, побуждала людей относиться к себе с большим контролем, более механистично. Теперь мы полагаем, что эта модель заставляла нас, как разработчиков искусных вмешательств, излишне доверять происходящим изменениям, тогда как люди, с которыми мы работали, вполне могли ощущать себя пассивными реципиентами внешней мудрости и излишне мало доверять себе. Итак, хотя люди обычно достигали свои цели, теперь нам кажется, что терапевтический опыт не укреплял их ощущения своего личного соучастия.

Не было ничего необычного в том, что терапевты описывали свои терапевтические сеансы исключительно в контексте проблемы и того, что они сделали, чтобы ее разрешить, или цели и того, что они сделали, чтобы ее достичь. Иногда казалось, что стратегия достижения специфической цели вынуждала как людей, с которыми мы работали, так и нас самих, не замечать интересные и полезные возможности, которые лежат вне пределов дороги к конкретной цели.

Линн Хоффман (1988, стр. 12), вспоминая свою собственную работу в рамках кибернетики первого порядка, пишет, что, когда она писала Foundations of Family Therapy (“Основы семейной терапии”) (Hoffman, 1981), она разворачивала картину этой работы, представляя “семью как машину”, а “терапевта как ремонтника”. Она (1988, стр. 111) пишет: “Если перед вами такая сущность, ее легче рассматривать в контексте дисфункции... Предполагалось, что терапевт знает, какой должна быть “функциональная” структура семьи, и что ему следует изменять ее в соответствии с этим.” Она (1988, стр. 111) также пишет об “общей тенденции объективировать патологию” в американской семейной терапии того времени, приводя ДСМ-III и “дисфунцкциональные семейные системы” в качестве примера объективированных патологий.

Тогда как мы полагали, что ищем в людях силу и ресурсы, мы вынуждены согласиться с Хоффман, кибернетика первого порядка слишком настойчиво призывала нас концентрироваться на дисфункциональном в жизни людей, которые приходили к нам на терапию. Она также побуждала нас рассматривать дисфункцию как фокус терапии. Оценивая потребности людей для достижения цели, мы невольно решали, что именно у них не в порядке.

 

КИБЕРНЕТИКА ВТОРОГО ПОРЯДКА

 

К тому времени, как Хоффман уже писала свою книгу, другие люди (напр., Dell, 1980, 1985a; Keeney, 1983; Keeney & Sprenkle, 1982; Watzlawick, 1984) начинали обдумывать системы в другом ключе. В прологе и эпилоге книги она (Hoffman, 1988, стр. 112) пыталась “выявить путь к модели, менее ориентированной на контроль, модели, которая не помещала бы терапевта вне семьи или над семьей.” Это новое направление мысли получило название “кибернетика второго порядка” или “кибернетика кибернетики”. Она развивалась по мере того, как люди начали понимать, что терапевт действительно не может делать “объективные” оценки и заключения, оставаясь вне семейных систем. Терапевт был, нравится это или нет, частью самой системы, проходящей терапию, и, следовательно, не был способен на отстраненную объективность. Люди также стали понимать, что изменение не менее важно, чем стабильность, и утверждать, что терапевты могли бы более успешно сконцентртироваться на том, как кибернетические системы постоянно изменяются во времени, а не на том, как они постоянно стремятся к гомеостатической стабильности.

По мере того, как фокус смещался от кибернетики первого порядка ко второму порядку, метафоры, применяемые терапевтами, стали изменяться. Там, где мы некогда говорили о регуляторах, термостатах и циклах обратной связи, мы начали думать в контексте биологических и экологических систем (Bateson, 1972, 1979; Bogdan, 1984). В наш язык вошли такие слова, как “коэволюция” и “со-творение”. Ауэрсвальд (1987, стр. 321) назвал эту новую парадигму парадигмой экологических систем. Он писал, что она определяет “семью как коэволюционную экосистему, расположенную в эволюционной системе пространства и времени.” Он рассматривал эту парадигму как глубоко отличную от парадигм “семейных систем”, которые ей предшествовали.

Примерно в это же время идеи кибернетики второго порядка стали вытеснять кибернетику первого порядка. Мы поехали учиться у Луиджи Босколо и Джанфранко Сеччина из команды Миланской системной семейной терапии (Boscolo, Cecchin, Hoffman, & Penn, 1987; Selvini Palazzoli, Boscolo, Cecchin, & Prata, 1980). Мы уверены, что идеи, которые они тогда представляли, являются архетипом кибернетики второго порядка в семейной терапии.

Миланская команда, работавшая в относительной изоляции от традиционной северо-американской семейной терапии, разработала свой собственный уникальный взгляд на то, как применять идеи Грегори Бэйтсона в практике семейной терапии. Вместо того, чтобы искать паттерны поведения, они искали паттерны смысла. Их интервью фокусировались на выявлении предпосылок или “мифа”, который формировал смысл действий членов семьи. Вокруг этого мифа они устраивали “мозговую атаку” всей командой и разрабатывали вмешательство, часто ритуальное, которое предписывалось осуществлять в конце каждого сеанса. Для интервью, помогающего найти семейный миф, они разработали характерную форму опроса, которую они назвали “круговым опросом” (Fleuridas, Nelson, & Rosenthal, 1986; Penn, 1982; Selvini Palazzoli, Boscolo, Cecchin, & Prata, 1980). Круговые вопросы предполагали, что члены семьи вовлечены в текущие взаимоотношения, что действия и эмоции каждого человека рекурсивно влияют на любого другого. Участники миланской команды использовали эти вопросы для того, чтобы выявить информацию о том, как работают взаимоотношения в семье. Затем эта информация используется для разработки гипотезы о семье, на основе которой формируются вмешательства.

Поначалу именно круговой опрос привлек наше внимание к миланской команде. Наш интерес к стратегическим подходам в терапии привел нас к интенсивному изучению работы Милтона Эриксона, в особенности его работы в области гипноза, которая заинтересовала нас косвенным внушением. Нам встретилась статья (Schmidt & Trenkle, 1985), в которой круговой опрос в миланском стиле рассматривался как способ привнесения косвенных гипнотических внушений — внушений, которые должны были влиять на одного или более членов семьи в ходе, казалось бы, обычного разговора между собой. Гюнтер Шмидт использовал вопросы, которые всегда являлись естественной частью каждого клинического интервью, скорее для того, чтобы давать, а не получать информацию. Это была захватывающая идея. И все же, как вы отметите, это была идея “терапевт находится вне системы и направляет ее”, почерпнутая из кибернетики первого порядка. Но как бы то ни было, она была захватывающей.

К тому времени, когда мы действительно поехали учиться у Босколо и Сеччина, они уже меньше внимания уделяли разработке вмешательств, а больше — опросу. Казалось, что сам процесс кругового опроса обладал некоей преобразующей силой; семьи изменялись по мере того, как члены семей выслушивали ответы друг друга. Опрос, казалось, поощрял любознательность и стремление узнать больше и больше о том, как члены семьи воспринимают мир и друг друга. Однако это осложняло удобство позиции терапевта, которая некогда заключалась в том, чтобы рассказывать людям каким должен быть их мир. Ища ответы на круговые вопросы, члены семьи вступали в реальность, которая концентрировала их внимание на взаимосвязанности, на том, как чувства и действия каждого отдельного члена влияют на чувства и действия других и подвержены влиянию с их стороны. В такой реальности вместо того, чтобы ждать внушений от терапевта, они размышляют над возникающей информацией о семье и о друг друге. Оглядываясь назад, мы видим, что эти факторы способствовали смягчению или сглаживанию иерархии между терапевтом и членами семьи.

Участвуя в процессе их супервизии, мы увидели и другие нововведения, которые разработали Босколо и Сеччин. Они использовали команды за зеркалом неведомым нам доселе образом. Команды действительно функционировали как команды. Вместо того, чтобы слушать, как супервизор в кабинете высказывает вслух свои мысли или дает советы терапевту, объекты супервизии за зеркалом участвовали в мозговой атаке. Хотя цель этих обсуждений состояла в том, чтобы прийти к единственному вмешательству или сообщению, часто повторяемый лозунг “Флиртуй со своими гипотезами, но никогда не вступай с ними в брак” предполагал, что эта цель ни в коем случае не должна стать единственной или конечной истиной. В команде соратников обсуждение такого рода снижало значение иерархии, которую мы привыкли ощущать между супервизорами и объектами супервизии, предоставляя последним больше возможности высказаться.

Команда разбивалась на Т-команду, которая напрямую помогала терапевту, и Н-команду, которая наблюдала за взаимодействием всей семьи, терапевта и Т-команды, как в комнате для терапии, так и в комнате для наблюдения. Тогда как Т-команда собиралась для обсуждения гипотезы, касающейся семьи, Н-команда встречалась отдельно для обсуждения гипотезы на трех уровнях: семейная система, система “семья-терапевт” и система “семья-терапевт-команда”. После каждого сеанса терапии команды встречались вместе и Н-команда начинала с обсуждения наблюдений своих участников на всех трех уровнях. Затем Т-команда обсуждала мышление, стоящее за выбранным ими вмешательством, за чем следовала дискуссия более общего характера, которая была призвана интегрировать идеи, исходящие от разных позиций. Размышления на всех этих уровнях убеждало людей в том, что терапевт не может быть отстраненным, “объективным” наблюдателем. В ходе всего процесса Босколо и Сеччин участвовали в нем скорее как члены команд, нежели как отстраненные или иерархически недосягаемые супервизоры.

Участие в супервизии команды миланского типа позволяло познавать многоуровневую и многонаправленную природу межличностного влияния. Простые круговые циклы обратной связи были неподходящей картой, для того, чтобы нанести на нее тот поток информации, который мы получали. Командная работа миланского стиля дала нам непосредственный опыт, позволяющий оценить значимость обратной перспективы в обсуждении. Этот опыт оказался весьма плодотворным.

Минимизация иерархии, поощрение разнообразных точек зрения и размышления над командным процессом, обогащенные введением Н-команды, вкупе с установкой на любознательность (Cecchin, 1987) и фокусом на взаимоотношениях, обусловленный использованием круговых вопросов — все это способствовало быстрой эволюции в нашей клинической практике. Идеи людей из нескольких групп миланского типа — Линн Хоффман (1981, 1985, 1988, 1990, 1991), которая сначала работала с группой Акермановского института, затем как часть команды в Брэттлборо, Вермонте, Том Андерсен (1987, 1991a) и его коллеги в Тромсе (Норвегия) и Карл Томм (1987a, 1987b, 1988) в Калгари (Канада) — вдохновляли и влияли на нас, *[На нас также сильно повлияли работы Харлен Андерсон, Гарри Гулишиана и их коллег (Anderson & Goolishian, 1988; Anderson, Goolishian, Pulliam, & Winderman, 1986; Anderson, Goolishian, & Winderman, 1986) из Галвестонского института в Хьюстоне, которые разрабатывали сходные идеи.] когда мы усиленно боролись за то, чтобы интегрировать идеи “кибернетики второго порядка” Босколо и Сеччина с нашей склонностью к эриксоновской стратегии. Похоже, что люди которые начали использовать команды миланского стиля в своих установках, могли помочь только тем, что развивали новые формы мышления и работы.

Метафоры, направляющие всех этих людей, первоначально склонялись к бэйтсоновским понятиям “экологии идей” (Bateson, 1972, 1979; Bogdan, 1984). *[Многие из людей, которые влияли на нас, в свою очередь, находились под сильным влиянием идей Умберто Матураны (напр., Maturana & Varela, 1987), чьи ведущие метафоры были основаны на биологии и физиологии. Возможно, из-за того, что мы никогда не изучали их достаточно подробно, мы никогда не находили эти идеи особо полезными.] Эти новые формы мышления были интересны и полезны тем, что помогали нам воспринимать себя как соучастников в одних и тех же системах, как членов семьи. Они также помогали нам фокусироваться на некоем потоке и изменении, присущих эволюции, таким образом снижая возможность “зацикливания”, которое иногда рука об руку идет с метафорами гомеостаза.

Когда нас направляли идеи коэволюции, мы уделяли гораздо больше сознательного внимания сотрудничеству, чем раньше. Вместо того, чтобы разрабатывать ритуалы и стратегию их выполнения людьми, мы спрашивали людей, какой сорт деятельности в промежутках между сеансами представляется им полезным, и использовали время сеанса для совместного создания ритуалов (Combs & Freedman, 1990). Ощущать себя “в процессе” означает отказаться от любого чувства объективности, касающегося специфических долговременных целей. Если выходные результаты клиента и терапевта коэволюционировали, мы не могли определить свой конечный пункт назначения ни в один из моментов настоящего. В своей лучшей форме, наш отказ от роли пилотов, правящих в направлении специфической цели, побуждал к смирению и сотрудничеству в любой момент, в ходе которого выяснялось, движется ли терапия в удовлетворительном направлении. В своей худшей форме, он приводил к ощущению беспомощности, бесцельному “совместному дрейфу”.

Мы испытали обе формы. Временами нам казалось, что мы сотрудничаем действительно новыми способами. Казалось, что в наших беседах появляется больше пространства для голосов и идей не-терапевтов. Мы думали, что люди гораздо полнее ощущают себя изобретательными и творческими существами, чем при наших ранних терапевтических методах. В другие моменты мы чувствовали себя потерянными, утратившими контакт и менее эффективными, чем когда либо. Казалось, что эта штука, коэволюция, требует больше терпения, чем мы привыкли проявлять.

 

ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

 

История, которую вы только что прочитали, “правдива”, но это еще не вся история. Мы писали так, как если бы наше продвижение к пониманию было четким и логичным, и как если бы наше понимание ясно и логично отражалось в нашей практике. Мы также писали так, как если бы нас направляла исключительно метафора кибернетических систем. Наш опыт в течение тех лет, о котором мы рассказывали, был, конечно, гораздо беспорядочнее и богаче.

До сих пор, в своей истории мы лишь по касательной упоминали влияние Милтона Эриксона на наше развитие. Эриксон недостаточно четко вписывался в историю наших усилий понять и применить метафору “система”. Он недостаточно четко вписывается в любые сводные теории в психотерапии. Как бы то ни было, Эриксон служил неиссякаемым и непреходящим источником для нас обоих.

Подход Эриксона к терапии имел прагматический и антитеоретический характер. Вот его типичное высказывание (Erickson & Rossi, 1979, стр. 233-34) по этому вопросу:

 

Психотерапевты не могут зависеть от общих шаблонов или стандартных процедур, которые без разбора применяются ко всем пациентам. Психотерапия — это не просто применение истин и принципов, предположительно обнаруженных академиками в ходе контролируемых лабораторных экспериментов. Каждая психотерапевтическая встреча уникальна. Она требует свежего творческого усилия как со стороны терапевта, так и со стороны пациента, призванного обнаружить принципы и средства для достижения терапевтического результата.

 

Эриксон (1965/1980, стр. 223) полагал, что работа терапевта состоит в том, чтобы понять убеждения и опыт людей, которые пришли к нему на консультацию. Убеждения терапевта не следует навязывать другим:

 

Задача терапевта не должна состоять в том, чтобы посредством своих убеждений и понимания обращать пациента в свою веру. Ни один пациент действительно не может понять понимание его терапевта. Кроме того, он в этом не нуждается. То что требуется, это развитие терапевтической ситуации, позволяющей пациенту использовать свое собственное мышление, свое собственное понимание, свои собственные эмоции таким образом, который лучше всего соответствует ему в его схеме жизни.

 

Мы встретились в 1980 на серьезном семинаре по эриксоновской терапии. (И мы пришли в состояние глубокого восхищения друг другом, но это уже другая история.) Хотя формально мы присутствовали там, чтобы изучать гипноз, сегодня нам ясно, что на самом деле мы хотели научиться тому, как культивировать те взаимоотношения, которые Эриксон создает с теми людьми, которые приходят к нему на консультацию. Нам нравилось, что Эриксон учитывал и уважал опыт тех людей, с которыми работал. Он культивировал такие терапевтические взаимоотношения, которые отодвигали на задний план профессиональные, теоретические идеи терапевта и благотворным образом помещали в центр внимания конкретные ситуации. Мы хотели усовершенствовать свои способности в этой области.

Эриксон демонстрировал живое и заинтересованное понимание людей. Он искренне и осязаемо верил, что в каждом человеческом существе есть нечто уникальное и замечательное. Задавая вопрос, он ожидал ответа, всем своим видом выражая восхищенное ожидание — с огоньком в глазах, воодушевляющей улыбкой и огромным терпением. Вы просто видели, что он знает, что любой человек, которому он задал вопрос, выдаст удивительный ответ, нечто такое, чего никто не ожидал.

Эриксон видел в людях изобретательность. Он верил в то, что мы все пожизненные ученики, и что жизнь — это приключение, когда никогда не знаешь, что тебя ожидает за следующим поворотом. Однако, что бы это ни было, это будет интересно, и мы наверняка справимся с этим. И, справляясь с этим, мы будем обучаться, расти и обогащать свою жизнь.

Именно Эриксон впервые заинтересовал нас терапевтическим использованием историй. Всем были известны его “обучающие рассказы”, и большая часть его терапевтической работы включала расширение и обогащение историй людей о себе самих. *[То, что принято называть его подходом “февральского человека” (Erickson & Rossi, 1980, 1989), это, вероятно, самый ясный и наиболее известный пример этого.] Часто это завершалось рассказыванием историй о случаях с другими людьми или о его собственном жизненном опыте. Первая наша совместная книга (Combs & Freedman, 1990) вышла в свет, во многом благодаря нашему интересу к тому, как Эриксон использовал истории, символы и ритуалы.

Для нас, наиболее впечатляющая иллюстрация понимания Эриксоном важности историй служит то, как он писал и переписывал свою историю жизни, наделяя позитивным смыслом то, что другие могут переживать как несчастье. Его борьба с полиомиелитом почти на протяжении всей жизни стала повторяющейся темой в его обучающих рассказах. Вместо того, чтобы причислять последствия полиомиелита к недостаткам, он описывал их как преимущества. Например, Сид Розен (1982, стр. 226-227) описывает историю, которую Эриксон рассказывал о тех временах, когда он был профессором медицины. У него был студент, который стал “излишне замкнутым и чрезвычайно чувствительным” после того, как он потерял ногу в автокатастрофе. Однажды утром он договорился с несколькими другими студентами помочь ему заблокировать лифт, и вот что произошло:

 

В тот понедельник, когда Джерри держал двери лифта открытыми, а Томми расположился наверху лестницы, я обнаружил, что класс ждет меня на первом этаже к семи тридцати... Я сказал: “Что с твоим пальцем, Сэм? Нажми кнопку лифта.”

Он сказал: “Я уже пробовал.”

Я сказал: “Может, твой палец настолько слаб, что тебе стоит использовать два пальца.”

Он сказал: “Я и это пробовал, но этот чертов привратник хочет спустить вниз все свои ведра и швабры и, наверное, держит двери лифта открытыми.”

... Наконец, в пять минут восьмого я повернулся к студенту с протезом ноги и сказал: “Давайте-ка мы, калеки, поковыляем наверх и оставим лифт для здоровых людей.”

“Мы, калеки” принялись ковылять наверх. Томми дал сигнал Джерри; Сэм нажал на кнопку. Здоровые ждали лифта. Мы, калеки, ковыляли вверх по лестнице. К концу этого часа этот студент снова обрел новую идентичность. Он принадлежал к профессиональной группе “Мы, калеки”. Я был профессором, у меня была больная нога. Он идентифицировался со мной, я — с ним.

 

Нас поразило то, что идентифицируясь со студентом медицины, Эриксон вписывал новую главу в свой личный нарратив. Он конструировал сообщество профессионально компетентных, способных, уважаемых врачей, которые имели четкое понятие о том, что значит быть “калекой”, и помещал себя в самую сердцевину этого сообщества.

К концу своей жизни, когда студенты начали беспокоиться по поводу его скорой кончины, Эриксон, вместо того, чтобы включаться в их потенциально пессимистические нарративы, рассказывал истории о долгой жизни его родителей и их оптимизме. Мы полагаем, что эти истории играли вдохновляющую роль для его студентов и самого Эриксона. Это развивало конструкцию умонастроения, что позволило ему сказать: “Я не намерен умирать. По крайней мере, это будет последняя вещь, которую я сделаю!” (Rosen, 1982, стр. 167).

Итак, именно в лице Эриксона мы впервые встретились с верой в то, что люди могут постоянно и активно пере-созидать свою жизнь. Тогда как история наших взаимоотношений с метафорой систем касается изменения, которое, в конечном счете, привело к расставанию с ней, история нашего отношения к метафоре пере-созидания рассказывает о постоянстве. Это центральная организующая идея этой книги. Преданность Эриксона делу настройки терапии на личность и его восхищение и уважение по отношению к тем, для кого он работал — это те аспекты его работы, которые мы стремимся поддерживать.

Есть и другие идеи, с которыми мы впервые познакомились через Эриксона. Они продолжают формировать нашу клиническую практику. Одна из них состоит в том, что существует много возможных эмпирических реальностей. Он писал: “В любой ситуации существует достаточно альтернатив... Когда вы посещаете сеанс групповой терапии, что вы хотите там увидеть? Это [множество альтернатив] то, за чем вы туда приходите” (Erickson & Rossi, 1981, стр. 206).

Эриксон использовал принцип альтернативных эмпирических реальностей в своей терапии и обучении. Он рассказывал истории об индейцах тарахумара, балийцах и других народах из разных регионов, чтобы внушить (помимо прочего) идею, что не следует ограничиваться врожденной системой ценностей. Он говорил: “Я всегда интересовался антропологией. И я думаю, что антропология должна стать предметом, о котором психотерапевты должны читать, в котором они должны разбираться, поскольку различные этнические группы думают по-разному” (Zeig, 1980, стр. 119).

Еще одна идея, с которой мы познакомились через Эриксона и которая продолжает воодушевлять нашу практику. Она заключается в том, что наши эмпирические реальности проявляют себя через язык. Эриксон был убежден в образующей силе языка. Значительная часть его работы строилась на предположении, что особый язык может привести к особым измененным состояниям сознания. Он часто говорил о том, что предлагая пришедшему к нему человеку более работоспособную реальность, важно выбрать верный язык.

Подводя итог и оглядываясь назад, мы отмечаем, как Эриксон повлиял на нас, и какие аспекты его работы мы особо ценим. Это его восхищение и уважение к людям, его вера в то, что мы можем постоянно пере-созидать свою жизнь, его вера в разнообразные возможные реальности и его акцент на образующей силе языка.

 

И ВСЕ ЖЕ ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ

 


Просмотров 1192

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!