Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Мне хочется сейчас упомянуть о моих политических взглядах, которые я постепенно приобрёл в зависимости от обстоятельств за всё это время»



 

Не являвшийся политическим мыслителем по складу ума и наклонностей, Лёва проявлял интерес к сюжетам международной политики в той мере, в какой они потенциально вторгались в судьбу страны, его родных и близких, а также влияли на продвижение его проекта. В то же время особые способности позволяли ему усмотреть тренд в развитии событий, не видный менее тароватым наблюдателям. Так, сопрягая просчёт поведения противника с адекватным представлением о географии, экономике, психологии общества и государственной власти Советского Союза, он создал абсолютно реалистичный набросок предстоящего военного столкновения с последовательными поражениями и успехами каждой из сторон. И, что особенно важно, успел записать его до того, как предвидение обернулось явью. Собственно, на этом и строился расчёт. Прогностическому сценарию предстояло стать мощным якорем, способным удержать его труд от исчезновения среди сокрушительных штормов большой истории. Ведь, в конечном счёте, сбывшееся предсказание, тем более судьбоносных событий, неизменно разжигает любопытство и заставляет внимательно, в надежде на новые обретения, штудировать текст, в который оно инкорпорировано. А значит, выводит на магистральную линию помыслов и устремлений в рамках «общего дела», которые, по словам одного из самых продвинутых «фёдоровцев» 1920-х гг. В. Муравьёва, выполняют «роль побудителей и направителей действия». Это с одной стороны. А с другой… блестящая аналитическая разработка о войне выступает порукой тому, что и главный неоконченный проект автора не добросовестное заблуждение, не блеф и не мистификация. Похоже, этот парень знал, что делал. Недаром же он был «Леонардо»!

 

********

 

Рассмотренное прикладное значение публикуемого дневника Льва Федотова нисколько не отменяет его значения как информационно насыщенного исторического источника. Скорее, наоборот, стремление автора воссоздать максимально реалистично окружающую жизнь предоставляет уникальную возможность – услышать живых современников! Их очень много – от безвестных прохожих, с которыми он пересекался на разных маршрутах, до известных персоналий. Это учителя его родной 19-й школы на Софийской набережной. В том числе известный словесник, автор школьных учебников по литературе Д. Я. Райхин, за глаза именуемый учениками «Додик – литератор, гений и новатор», талантливый физик В. Т. Усачёв, презираемая большинством учеников за равнодушие и формальное отношение к делу учительница истории и обществознания Е. А. Костюкевич и ряд других. Он создает их яркие портретные зарисовки, стараясь донести до читателя не только внешний облик и манеру поведения, но и типичные для каждого обороты речи, интонации.



 

Возможно, некоторые суждения Лёвы об уроках, системе преподавания чрезмерно резки и категоричны. По ходу своих заметок он не раз выражает отношение к школе как к досадному препятствию на пути реализации собственных планов, а порой как к источнику ненужных схоластических знаний. Не исключено, что такая позиция вообще обоснована трудной адаптацией одарённых детей к массовой школе с её нивелирующей педагогикой и стандартизированным образованием. Однако в описываемое время других школ уже не было – с 1937 г. в целях консолидации советского общества решением руководства страны были упразднены элитные и специальные школы. Это не означает, что массовая общеобразовательная школа стала плохой, просто явно выламывающийся из предписанных рамок детский феномен часто попадал в ней в дискомфортную обстановку. Это относится и к Льву Федотову. Чем дальше, тем больше он тяготился повинностью учащегося и становился равнодушен к оценкам. Свою главную задачу в конце девятого, предвыпускного, класса он видел в том, чтобы просто без особых издержек и помех завершить учебный год. В первых числах июня он закончил его на одни тройки, однако был несказанно рад этому, поскольку переводился в последний класс и обретал долгожданную свободу на период летних каникул, конечно, если только они не будут смяты войной. В его записях мы найдём и описание экзекуции, учинённой над ненавистным школьным дневником и другими атрибутами учения-мучения. Невзирая на достаточно критический уклон в описании школьных порядков, записи Льва Федотова могут служить отличной иллюстрацией постановки учебного процесса, внутреннего климата в коллективе учащихся, отношений учеников и учителей, словом, всей совокупной атмосферы среднего учебного заведения предвоенного времени.



 

С учётом того, что интересы Лёвы лежали в стороне от школы, мы познакомимся с теми людьми, которые сопутствовали ему в этой главной ипостаси его жизни. Это и учитель музыки, композитор, ныне совершенно забытый Модест Николаевич Робер и его жена Мария Ивановна. Это замечательный виолончелист и педагог, воспитавший целую плеяду музыкантов, – Эммануил Григорьевич Фишман – тот самый «Моня», муж любимой двоюродной сестры Раи и отец не менее любимой племянницы Норы, которому посвящено немало восторженно-уважительных строк в дневнике. Это и ленинградский музыковед Б. А. Струве, с которым судьба свела Лёву в новогоднюю ночь 1941 г. Это, наконец, разнообразные представители обширного клана Маркус, которые регулярно заезжали к ним на квартиру в Доме на набережной и слали о себе вести из других городов.

 

Конечно, в дневнике запечатлены образы друзей. Те, кому посчастливилось уцелеть в войне, впоследствии стали известными и уважаемыми людьми. Тем более интересно их увидеть глазами школьного товарища в тот период, когда только шло личностное становление и формирование задатков будущих профессионалов. В таком ракурсе читатель увидит и будущих известных писателей Михаила Коршунова и Юрия Трифонова, будущего художника-карикатуриста Евгения Гурова, экономиста Олега Сальковского и ряд других. Нам, умудрённым историческим опытом истекших семидесяти с лишним лет, их суждения, оценки, представления о своей стране и окружающем мире иной раз могут показаться наивно-простодушными, иной раз слишком зависимыми от идеологии и пропаганды 1930-х годов. Это относится, например, к уверенности в том, что в случае нападения на СССР капиталистической державы на помощь ему дружно поднимутся трудящиеся всего мира. Правда, следует отметить и другое: если эти иллюзии и имели место, то их развеяло уже начало войны, а в ходе её битв это поколение продемонстрировало такую силу духа и воли, равной которой и не отыскать в нашей истории. Не случайно из тех, кто родился в 1923–1924 гг., в живых остались лишь 3–4 %. Таким образом, за публикуемым текстом вырисовывается и просопографическая перспектива реконструкции ментального кода самого жертвенного поколения фронтовиков.

 

Как ни удивительно, эта демографическая когорта остаётся до сих пор «вещью в себе» в аспектах жизненных стратегий, планов, структуры убеждений и поведенческих стереотипов. За всем этим скрывается ещё более волнующая проблема – альтернатива послевоенного развития СССР, останься эта генерация в строю. Подтверждение таких потенциальных возможностей – уникальный случай Льва Федотова, во многом опередивший и своё, и наше время.

 

(с) И.В. Волкова

 

· Тетрадь V. 1939 год

17 ноября – 8 декабря. 8 кл. «А»

 

· 17 ноября.

 

Сегодня на географии я по некоторым обстоятельствам изменил своему месту и перешёл к окну, за тот стол, за которым сидели Павлушка, Медведев, Скуфьин и Тиунов. Урок прошёл мирно и спокойно. Все сидели тихо, и, казалось, упади на пол лист бумаги, он произвёл бы грохот.

 

– Борька, что это у тебя за значок? – спросил я у Медведева. Тот посмотрел на свой ромб с буквой «С» и ответил:

– «Спартак».

– За «Спартака» болеешь?

– Ага.

– Ну, а как эта команда? – спросил я. – Побеждает всех?

– Побеждает!

– Знай, – сказал я, – что эта команда не должна позорить свое имя, она должна также побеждать своих врагов, как некогда побеждал своих полководцев великий полководец Спартак. Она должна быть достойна его имени.

– А она побеждает, – важно ответил Борис.

 

К Модесту Николаевичу я пришёл сегодня ровно в 5 часов вечера. Мы сейчас же сели заниматься. Между прочим, я показал ему то, содранное место на кисти руки, которое я получил ещё тогда, когда делал газету.

 

– Ай-ай-ай! – ужаснулся он. – Как же ты играть будешь?

– Ничего, буду. Это мелочь, она мне не помешает.

– А руки-то у тебя всё же потрескались, – сказала М. Ив. – Ты перчатки-то носишь?

– Теперь уже ношу, – ответил я.

– Наконец-то! – вздохнула М. Ив.

– Да! Наконец-то поумнел! – улыбнулся я.

– Ну, а как твои доклады? – спросил М. Н.

– Да так, ничего… – ответил я. – Своим чередом идут. Трудно мне только. Боюсь, что не успею окончить свою «Италию» к поездке в Ленинград. Приходится по два рисунка в день делать.

– Тебе хоть по два приходится делать, а вот мне приходится по три вещи за день сочинять, – сказал мне мой учитель. – Прямо не знаю, что делать. Я сейчас ищу только крючок, чтобы повеситься.

– Да, – вздохнул я.

 

После занятий я почитал домочадцам свой дневник. Примерно через час открылась дверь и в комнату вошёл добродушный седовласый старикашка.

 

– А-а! Профессор! – вскричал М. Н. – Ты знаешь? – обратился он ко мне. – Это профессор.

 

Я не буду вдаваться в подробности и описывать дальнейшее. Но скажу только, что этот добренький профессор, несомненно, обладающий удивительным юмористическим красноречием, интересно и живо рассказывал нам о своих летних приключениях. Сейчас я эти сжатые исповедания записал лишь из-за того, чтобы впоследствии иметь перед глазами более пространное представление о сегодняшнем дне, ну и чтобы не видеть в нём какие-либо пробелы.

 

Итак, вечером в 7 часов я уже был дома. Именно сегодня к нам вечерком заглянул Сухорученков со своей дочуркой. Последнюю читатель, очевидно, знает ещё по 13-му октября. Как уже было сказано, Сухорученков – один из бывших (неразб.) – парторг, перешедший работать в райком. Его дочь по прозванию Галина, 7-и лет от роду, будучи чрезвычайно весёлым существом, внесла к нам в квартиру вместе с собой смех и веселье.

 

Я в это время сидел и рисовал один из рисунков к «Италии». Сия дева расположилась около меня, чтобы посозерцать моё творение.

 

Собственно говоря, сегодня вечером ничего особенного не произошло. Я хочу только записать шутливый и комический разговор, который произошёл между мною и вышеописанной Галиной.

 

В одну прекрасную минуту она случайно взглянула на окантованный рисунок, висевший на стене в комнате, на котором я изобразил ландшафт с бронтозавром. Я о нём, кажется, упоминал 11 ноября, когда мама принесла домой из театра после постановки вместе с другими рисунками.

 

– А что это такое, а? – спросила она меня, разинув рот.

– Это звери, – спокойно ответил я.

– Звери??? А где они сейчас?

– Они сейчас там, где и находятся.

– Нет, правда. Где?

– Там, где должны быть.

– Ну, что-о? Ну, правда, а?

– Их сейчас нет. Они вымерли.

– Почему? Как? – удивилась она.

– Умерли все, – пояснил я. – Не вечно же им жить.

– А почему они сейчас нигде не живут?

– Потому что не нашли нужным остаться в живых.

– Нет, правда!

– Но ведь должны они были когда-нибудь умереть, – сказал я. – Ведь всякий зверь, проживши свой век, умирает. Вот и они все умирали да умирали, ну и улетучились в конце концов, все до одного.

– А откуда знают, какие они были?

– А их сейчас в земле находят.

– Ну, что ты-ы! Да брось!

– Конечно. Ведь они, когда умирали, падали на землю, а ветер их постепенно заносил землей. Ясно?

– А-а-а!!! – протянула она. – А тогда люди были?

– Нет. Тогда людей ещё не было.

– А откуда же они взялись?

– Да постепенно преобразились из обезьян, которые тогда жили.

– Ну, конечно. Ведь обезьяны-то похожи-то на людей-то, да?

– Вот в том-то и дело, – согласился я, улыбаясь.

– А почему раньше эти звери жили, а потом люди?

– Да потому что не наоборот.

– Да будет тебе, скажи!

– Ну, а если бы начали жить раньше люди, то ты бы спросила: почему раньше не жили звери.

– Ага! А что?

– Как что? – удивился я. – Поэтому-то люди и жили позже, потому что не раньше. Это уже дело природы.

– А «дефы» жили когда-нибудь? – спросила она.

– А что это такое?

– Ну, такие вот… с двумя головами… тремя… Во такие.

– Да что ты? – ужаснулся я. – Что это с тобой, голубушка! Чего ты! Брось ты!

– А скажешь, нет? – с особой интонацией проговорила она.

– Конечно, нет! Ты сама вникни в то, что говоришь: с двумя, с тремя головами! Может быть, ты ещё скажешь, что жили на свете животные с сотней голов?!

– Ну, а если… – начала она. Но я её перебил:

– Да ты пойми, что говоришь!

– Ну…

– Да нет! Ты пойми! По-ойми!!

– Да брось ты! А если…

– Да будет тебе болтать, – сказал я. – Пойми ты и всё!

– Да перестань… – взмолилась она.

– Не могут такие вообще жить! Будет тебе зря болтать.

– А если они…

– Да брось ты! Пойми, что ты говоришь.

– Да будет тебе перебивать!

– Да не могут жить они вообще. Ты это откуда взяла-то?

– А мне одна тётенька говорила.

– А она-то откуда такая умная?

– Не знаю.

– А ты их видала сама, этих двухголовых дефов?

– Видала… да, – уверенно заявила она.

– Во сне?

– Не-ет! На сцене!

– Да это ведь неживые! Вот уж сказала!

– Да я знаю. А мне тётенька говорила, что такие есть.

– А ты её не попросила, чтобы она их тебе показала?

– Нет.

– Жалко. Ну, они жили, значит, по-твоему?

– М-м… Ну, а что же тут такого?

– И ты веришь этой самой тётке? Мало ли, что тебе скажут. Ведь не все говорят правду.

– Да брось ты! – снова взялась она за своё. – Ну, а вдруг они жили, откуда ты знаешь?

– А ты мне докажи? – cпросил я. – Если докажешь, я сдамся.

– Да в земле…

– В земле? – удивился я. – Да их там нет.

– А ты разве их искал?

– Если бы я их искал, то это не была бы отговорка. Вот в том-то и дело, что их искали даже все ученые Земли и то не нашли.

– А они скушали друг друга, – вдруг сказала она.

– Конечно, ты права, – согласился я. – Первый «деф» съел второго, а второй, чтобы не обидеть друга, съел первого. Так от них и не осталось ничего.

– Ну-у!.. А так не может быть.

– А если не может, то чего же ты так говоришь?

 

Наконец, она согласилась со мной, и на этом всё окончилось. Сухорученков и эта весёлая Галина остались у нас ночевать. И сейчас, когда я пишу эти строки, она уже поглощает кислород воздуха лёжа. Ибо она уже успела сну отдать на ночь своё сознание.

Всё!!!

 

· 18 ноября.

 

Сегодня утром я узнал весьма приятную для себя весть. Из телефонного разговора мамы с Бубой (могу напомнить, что Буба, или Люба, это моя тётя) я понял, что к нам в Москву, очевидно, в конце этого года приедет из Николаева дядя Марк. В моих летних записях 1937-го года я упоминал о своей поездке к Марку. Могу, между прочим, удариться в подробности, и сообщить, что Марк – это родной брат маме и Любе. Это добродушный добрый старичок, которого я обожаю больше, чем самого себя.

 

Ура! Я буду безгранично рад его приезду.

 

· 23 ноября.

 

Сегодня утром, ещё до того, как я пошёл в школу, мы получили открытку из Ленинграда. Когда я её читал, то мой центр кровеносной системы бешено стучал, силясь разорваться. Рая писала, что Норка-Трубадур с нетерпением ждёт меня и что, может быть, в декабре Моня приедет в Москву. Всё это, конечно, очень хорошо. В школе ничего особенного не было, и я, проторчав там около 5 часов (дело в том, что у нас изменили расписание и 5-й день у нас теперь не 6-ть, а 5-ть уроков), благополучно вернулся домой.

 

Мне сейчас придётся раскаяться в том, что я забыл 10-го ноября упомянуть о том, что в газетах того числа было сказано о покушении в Мюнхене на жизнь Гитлера, и я в этом каюсь. В сегодняшней газете я узнал об аресте некоего Георга Эльзера, подготовившего данный взрыв, результатом которого должна была быть смерть вождя Германской империи. Но всё произошло благополучно, и удар прошёл мимо своей цели, к сожалению одних и радости других.

 

К М. Н. я сегодня хотел собраться пораньше, чтобы успеть ему прочесть весь свой день 5-го ноября, написанный в дневнике. День этот в записях, как известно, очень сложный и длинный, поэтому, чтобы прочесть его, не отрываясь, с начала до конца, понадобится немало времени.

 

Вдруг мои действия прервал телефонный звонок. Это звонил Модест Николаевич.

– Послушай, Лёва, – сказал он мне. – Ты сегодня, пожалуйста, не опаздывай, так как после тебя ко мне придёт Кира, а потом я должен уходить.

– Ладно, – проговорил я. – Я и так сегодня хотел к вам рано прийти, потому что я думал прочесть вам весь тот 5-й день.

– А-а! Тот твой знаменитый день 5 ноября?

– Ну да, – ответил я.

– Жалко, правда! – сказал он. – Ну, ладно. Тогда ты мне его прочтёшь в следующий раз.

– Да, – согласился я. – Придётся так и сделать.

 

Когда я пошёл к М. Н., то, помимо нот, захватил с собой и дневник, чтобы показать ему записи этого самого 5-го дня.

 

– Ну, а теперь ты в перчатках? – спросил меня М. Н., когда мы садились заниматься.

– Да. Теперь я их ношу, – ответил я.

– Где? В кармане? – полюбопытствовала М. Ив.

– Да, сейчас-то они находятся, действительно, в кармане, именно в этот самый момент, – подтвердил я.

 

После занятий М. Н. сказал мне:

– Ну, дружок! Покамест придёт Кира, давай-ка мы с тобой черкнём диктанчик. Хочешь я тебе дам тот диктант, который у меня писала Ия?

– Пожалуйста.

– Только имей в виду, что это, хотя диктант и двухголосный, но зато оч. лёгкий, так как это первый диктант из двух голосов, который она писала.

– Ну, что же, ладно, – согласился я.

 

Диктант я написал довольно быстро, но не настолько, насколько предполагал.

Я показал М. Н. записи 5-го дня, и он был чрезвычайно поражён их длине.

 

– Что же это за необычайный день, если на него понадобилось 100 с лишним страниц? – вскричал он.

– Да, это прямо небольшой рассказик, – сказал я. – Даже название ему можно дать: «День из моей жизни».

– Да-а, м-м, – промычал мой учитель. – Интересно, что там у тебя? А знаешь что? – вдруг спросил он.

– Что?

– Покамест нет Киры, ты бы прочёл что-нибудь.

– Только не 5-й день – его я не успею.

– Ну, конечно, – согласился М. Н. – Если ты прочтёшь, как мы уговорились сл. раз, а сейчас почитай какой-нибудь др. день. Идёт?

 

Я сразу согласился без лишних слов и прочёл М. Н. и М. Ив. записи о 6-м ноября – кануне праздников, – т. е. о том дне, в течение которого я был у Юрика на его новой квартире.

– Твой дневник прямо хоть целой книжкой издавай, – сказал потом М. Н.

– Ну-у, до этого ещё далеко, – сказал я.

– Ну, а вообще-то, зачем нужно вести дневник? – проговорил М. Н. – Ведь каждую работу следует производить не только для пользы самому себе, но и для того, чтобы принести пользу другим, а также и стране.

– Это вполне понятно, – согласился я.

– Ну, а что касается тебя, то я уверен в том, что из тебя выйдет дельный человек, – продолжал М. Н. – Я думаю, что ты стране пользу принести можешь.

– Это мечта каждого, – изрёк я.

– Ну, а кем ты будешь? – спросила М. Ив.

Я задумался.

– Ну, а что же, – ответил за меня М. Н. – Он ведь может быть и биологом, и геологом, и архитектором, и художником, а, может быть, и музыкантом.

– Нет, художником я не буду.

– Но ведь у тебя есть большие способности! – сказала Мария Ивановна.

– М-м… да меня вообще профессия художника не влечёт к себе, – сказал я. – Я могу быть просто любителем в этой области.

– Ну, что же, это твоё личное дело, – проговорил М. Н.

– Тебе нужно было бы поступить в школу, – сказала М. И.

– Да мама меня хотела в неё определить ещё летом, да я отказался. Я ей сказал, что насильно она меня всё равно не вытащит из дому и что меня сейчас защищает сама конституция. Её статья гласит: «Каждому по его потребностям, от каждого по его способностям».

– Нашёл, что сказать! – похвалила меня М. И. – Ну, а математиком ты можешь быть?

– Нет, математиком я не буду. Я эту науку обожаю, так как знаю, что без неё в жизни не сделаешь и шагу, но не увлекаюсь ею.

– Нет! Я уверен, что ты не пропадёшь! – сказал М. Н. – Раз у тебя столько склонностей, то из тебя выйдет весьма полезный человек.

Я молчал.

– …который должен получить орден, – добавила М. И.

– Ну, орден – это другое совсем дело, – возразил М. Н.

– Нет. Нет! Без ордена я не признаю.

– Главное, чтобы принести пользу стране, – сказал я, – а орден или похвала – это дело десятое. Если ты человек образованный, грамотный, учёный, умеющий приносить обществу пользу, то этого уже достаточно. Ты и без ордена будешь таким же. Орден только подтверждает пользу человека, а ценят человека за его знания и способности.

– Это правильно, – согласился М. Н. – Скромность прежде всего.

– Боже! – проговорился я. – Как я только всё это запишу в дневник? Ведь я забуду все эти разговоры! Уж лучше я сразу ушёл бы домой после занятий!

– Вот он зачем тут сидит!!! – вскричал М. Н. – Немного помолчав, он сказал:

– Орден – это большая награда, но ведь люди работают не для того, чтобы заиметь орден, а для того, чтобы принести себе и стране пользу.

– Это действительно правильно, – согласился я.

 

После этого мы попрощались, и я укатил домой.

Вечером я и мама были у Анюты. Читатель её помнит, очевидно, ещё с лета 1935 г., когда я впервые начал вести дневник. Мы тогда с нею ещё проводили летние месяцы на даче в Клязьме. Да!.. В то время был вместе с нами и Саша – её муж – мой лучший взрослый друг, которого я никогда не забуду. Я веду этот дневник, ибо он первый дал мне эту мысль, и я ему за это бесконечно благодарен…

 

Но я об этом лучше расскажу как-нибудь в др. время. Вообще Анюта – наша ближайшая знакомая, так же, как и раньше был Саша, и мама её знает ещё со своих заграничных поездок.

К ней я всегда люблю ходить. Её небольшая уютная комнатка мне очень нравится, хотя в этом есть что-то и грустное; ведь эта обстановка мне напоминает Сашу… Как было б хорошо, если б Саша знал о моих теперешних интересах, о том, что я теперь так регулярно веду дневник…

Как он всегда радовался моим успехам! Он мне во многом помогал. Хорошим человеком был он… Мне очень тяжело!..

Вечер мы провели у Анюты, как всегда, мирно и спокойно, шутливо и дружески. Вообще ведь Анюта веселый человек.

Когда я бываю у неё, я всегда люблю смотреть её фотографические альбомы со снимками и открытками, так как это мне опять напоминает былое…

Я долго всматривался в портрет Саши. Я видел прищуренные добрые глаза, небольшой рот, редкие волосы на голове и удивительно высокий большой лоб.

«Не дурак дядька был, не дурак!.. – думал я сокрушённо. – Эх! Если бы таких было людей побольше!..»

Мне тяжело об этом писать, но я думаю, что и этого вполне достаточно… Собрались мы домой уже в 12-м часу. На улице было темно и ветрено, от чего казалось ещё холоднее.

Мы вышли из переулка на улице Кирова и направились к метро – Кировской станции.

 

– Может быть, нам поехать на троллейбусе? – подумала вслух мама.

– Давай, ведь мне безразлично, – ответил я.

В это время подошёл троллейбус – совершенно пустой и мы очутились в его кузове.

Последний раз в троллейбусе я ездил этим летом, когда у нас в конце августа были Рая, Моня и «Трубадур». Мы тогда вместе ездили на Сельскохоз. выставку. Это были очень счастливые минуты моей жизни, которые я по глупости не запечатлел у себя в дневнике. Так это и исчезло без следа. Вот тогда-то летом Рая и пригласила меня на зимние каникулы к себе в Ленинград.

 

Я теперь жалею, что не записал их пребывание в Москве! Тогда мне казалось, что эти записи у меня будут лишние и скучные, а между тем это было всё очень интересным, и я это сейчас-то уже понимаю. Но ничего, впредь я буду умней!

 

Я также помню, как мы все – мама, Рая, Моня, Нора и я – ездили в Мамонтовскую на дачу к Гене – родному брату Рае, а мне – брату двоюродному. И эта поездка мне также казалась недостойной для записей в дневнике, между тем как в действительности в ней можно было бы отыскать кое-что и интересное.

Я помню, как Моня меня спросил ещё тогда, когда мы возвращались домой, раскачиваясь на сидениях электропоезда:

– Ну, а этот день ты напишешь в дневнике?

– Да что тут особенно интересного, – ответил я. – Ну, мы поехали туда к Гене, побыли там, подышали свежим воздухом, ну, а сейчас возвращаемся домой.

Ой! Какая это была чудовищная ошибка! Я сейчас себя очень виню за то, что не записал такие прекрасные часы в моей жизни, как пребывание у нас наших ленинградских родственников.

 

Ну, ничего! Вот зато, когда я поеду зимой в Ленинград, тогда я в подробности опишу всё это путешествие. Я уже сейчас представляю себе купе поезда, тусклые лампы, ночную темень за окном, отражение коек в стекле и шум колёс поезда, несущегося в Ленинград. Да-а! Счастливые минуты тогда будут,… но до них ещё далеко.

 

Итак, только я очутился в троллейбусе, как мне сразу же вспомнился день, когда мы все были на выставке… Мне почему-то показалось, что это не 23 ноября, а август, конец лета, вечер, и мы все возвращаемся с выставки. Мне чудилось, что если я сейчас обернусь, то увижу около себя на сидении Раю или Моню с Норой на коленях, но это была только иллюзия… Эти воспоминания до того крепко внедрились в мой мозг, что я действительно стал верить в то, что где-то здесь рядом в троллейбусе едут с нами и наши ленинградцы. Я задумался…

Очнулся я лишь тогда, когда мы подъезжали к Малому Каменному мосту. Подходя к дому, я сказал маме о том, что обязательно напишу в дневнике о сегодняшнем вечере, и это нам опять напомнило Сашу.

– Какой хороший и умный был человек, – проговорила мама. – Всякие балбесы да пьяницы живут, и ничего, а полезные люди умирают…

Я ничего не ответил и только сжал плотнее губы…

 

· 25 ноября.

 

Ну, сегодня, кажется, действительно наступила зима!

Я глянул в окно и увидел, как: «крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя, плетётся рысью как-нибудь. Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая» и т. д. и т. д.

Ну, а в действительности я увидел побелевший двор, вся поверхность которого была покрыта ровным ослепительным снежным покровом. Ура! Кажется, зима крепко ухватилась за Москву! Да здравствует первый настоящий снег! Небо было всё в тучах, но, как полагается, оно имело какой-то ослепительный блеск, как будто отражая белизну снега, лежавшего на земле-матушке.

В школу я пошёл всё равно без пальто, не находя нужным искать защиты от холода. Собственно говоря, мороза не было, и вообще погода стояла отличная.

 

· 27 ноября.

 

Вчера вечером – 26-го числа – я уже находился на боковой, когда с работы пришла мама. Она вошла в комнату, завела часы и вдруг сказала:

 

– Уже началось.

– Что? – не понял я.

– Да с Финляндией. Они уже обстреливали нашу сторону.

Я презрительно усмехнулся.

– Дураки!.. Дура страна; вот дура! Идиоты. Честное слово, идиоты. Этот Эркко их крикун… Все они дураки. Это не люди! Люди хоть думают и понимают, так как это высшие млекопитающие, а это… Эти думают, но не понимают! Это не люди! Не-ет! Куда им…

 

Сегодня же на географии, с презрением глядя на Финляндию, обозначенную на карте, я обратился к Петьке:

– Смотри! Вот тебе СССР, а вот Финляндия. Сравни их величины. Даже смешно подумать о том, что такая страничка собирается идти войной на такую огромную страну. Вот она! Вот тебе Финляндия, любуйся!

– Есть, но не будет, – коротко сказал Пьетро.

– Да, если она будет и впредь провоцировать, то её может не быть больше, – согласился я.

 

Дома я узнал весьма приятное известие. Я его сейчас же записал в блокнотик с тем расчётом, чтобы не забыть и переписать потом сюда в дневник.

Из разговора по телефону мамы с Любой я узнал следующее: оказывается, Люся, сын дяди Марка, мой двоюродный брат, летом собирается приехать к нам из Николаева.

– Я получила от Люси письмо, – сказала мама Бубе. Он пишет, что получил посылку. Сахар они задержат, а летом сварят варенье, и, когда он приедет к нам на С.-Х. выставку, то привезёт его.

Вот из этих самых слов я узнал всё!

Хвала выставке! Из-за неё мы имеем возможность повидаться лишний раз со всеми родственниками, которые разбросаны по многочисленным городам европейской части СССР.

 

· 28-го ноября.

 

Сегодня вечером я с большим интересом прослушал по радио передачу о Ленинградском Кировском музее. В ней рассказывалось об экспонатах музея, исповедующих о сложной и прекрасной жизни незабвенного Сергея Мироновича. Очевидно, этот музей весьма ценный и интересный! Короче говоря, эта передача заставила меня призадуматься, и я решил, во что бы то ни стало, побывать в этом музее во время моей поездки в Ленинград. Нет сомнения, что я поделюсь с читателем моим впечатлением об этом показателе жизни великого революционера нашей эпохи.

 

После этого мне посчастливилось услыхать передачу о ноте Советского правительства Финляндскому правительству в протест против провокационных выстрелов. Нота правительства Финляндии меня возмутила. Оказывается, финны скрывают своё преступление. Где это слыхано, чтобы войска какой-либо страны производили учебные занятия в стрельбе на виду у войск граничащей державы. А, между тем, это говорят финны. Уже как будто бы у нас в армии одни только неучи, которые не понимают в военном деле! Во-первых, мы не дураки, чтобы производить на виду у финских войск учебные выстрелы, во-вторых, мы отнюдь не настолько глупы, чтобы сажать по своим же красноармейцам не холостыми снарядами, и, в-третьих, мы уже достаточно умеем обращаться с различного рода огнестрельным оружием, иначе мы не были бы так сильны; и это пусть запомнят те неучи, которые носят имена, как: Каллио, Каяндер, Эркко и Таннер. Вот до чего дошла их шалость! Это чудовищно! Они ещё будут угрожать нашему Ленинграду! Ведь Ленинград – наш важнейший порт, принадлежавший только нам. Следовательно, это наше дело, как обеспечивать безопасность его, и мы не позволим финляндским олухам вмешиваться в наши внутренние дела! Пусть они сначала ещё оглянутся на свою страну. Там они увидят более ужасные сцены. Но они этого не делают. Заботясь о своём кармане и об угоде Англии и Франции, они сквозь пальцы смотрят на страдания народа своей страны, но они за это скоро поплатятся. Ох, как поплатятся! И час расплаты они приближают сами, своею неразумной и необоснованной глупой подготовкой к войне с СССР. Финский народ не позволит им безнаказанно угрожать СССР – единственной опоре и защите всех угнетённых масс.

Я очень обрадовался, когда услыхал ответную ноту нашего мудрого Правительства изобличавшую всю жалкую свору финских палачей и негодяев. Да восторжествует справедливость!

 

После этого я начал рисовать к «Италии» следующий рисунок. Делая его, я одновременно слушал передачу оперы Верди «Бал-маскарад». Сейчас я ещё покамест ничего не могу дополнить к моим предыдущим размышлениям об этой опере, поэтому я это сделаю лучше в следующий раз. Рисовал я морское дно Средиземного моря, покрытое кораллами, которые из вод морских извлекаются в большом количестве жителями Италии для того, чтобы сделать из них украшения и мелкие изделия.

 

На этом этот день окончился.

 

· 29 ноября.

 

Всё утро сегодня на дворе хлестал дождь. Зима оказалась изменницей и бежала за горизонт, предоставив захваченные владения осеннему дождю. На улицах стояли лужи, и блестел тротуар, по которому куда-то спешили прохожие. Всю эту картину я видел утром сквозь оконные стёкла.

– Ты к Модесту Николаевичу обычно когда ходишь? – спросила меня мама.

– К 5-и часам вечера, – ответил я.

– Сегодня от 4-х до 5-и нам должны принести заказ. Так что ты подожди заказ. А потом уже иди к нему.

– У-у, вот ещё! – с явным неудовольствием разочаровался я. – А я хотел, наоборот, к нему пойти раньше, чтобы успеть прочесть мой 5-й день.

– Ну, а что ж поделаешь-то. Заказ иногда приносят и раньше времени, так что, может быть, на твоё счастье и сегодня так будет.

– Ну, ладно уж! – с глубоким вздохом согласился я. – Тогда мне придётся ему прочесть 5-й день в след. раз. А я-то ждал этого дня!

 

Несмотря на дождь, в школу я пошёл без пальто. Очутившись в классе, я заметил, что Анастасия Ивановна сажает рядом со мною какого-то верзилу, очевидно, нового ученика. Я недружелюбно покосился на него и вышел в зал. Борька, Мишка, Сало и пр. живодёры нашего класса ещё не пришли, поэтому они ещё не знали о сладкой добыче. Между тем незнакомец, не зная, что делать, вышел из класса и пошёл слоняться по школе.

Это был высокий парень – выше него у нас в классе ещё никого не было, – довольно худой, нескладно построенный, казавшийся переломленным, но, кажется, сильный. Лицо его было простодушно, чёрные волосы были курчавы, а подбородок был украшен бородавкой – одной из помех единственной шкуры человека.

Лишь только в класс вломились наши волки – Павлушка, Медведь, Мишка и Улуш, – я решил доложить им о пришельце, чтобы узнать, как они на это будут реагировать. Первый встрепенулся Павлов:

– Изуродуем! – сказал он, махнув рукой.

Затем он подскочил к доске, схватил мел и быстро накорябал следующие слова: «оглоеда изуродуем!»

– Правильно, ребя? – спросил он. – Изуродуем оглоеда? Ведь полагается же это, а?

Все отнеслись к его словам холодно, не соглашаясь.

– Это тот, что сейчас в зале шляется? – спросил Борька.

– А я знаю, кто там шляется, – ответил я.

– Да, это он! – сказал Сало. – Знамо, он!

– Ну, и детина, братки! – усмехнулся Медведев.

– Знать, выше Боша! – сказал Салик.

Бош, уч. 10-го класса, известен в нашей школе как поразительной высоты человек.

– Что ты, друг! – вскричал я. – разве Бош сравнится с ним? Куда там! Ведь по сравнению с ним, Бош – жалкий котёнок!

В это время звякнул звонок, и все разместились по своим местам. Сел возле меня и тот, кого Павлушка окрестил «оглоедом».

Была история и Ан. Ив. не замедлила войти в класс. Разместившись за столом, она стала перелистывать журнал.

Все молчали, и в классе стояла удивительная, непривычная тишина. Тут бессердечный Сало, желая уязвить новоявленного, громко проговорил лукавым тоном:

– А у нас новенький!

– А это и без тебя всем известно! – строго ответила А. И.

– Он вы-ырос бо-ольно… – протянул Салик.

Немного помолчав, он сказал:

– А я знаю, как его фамилия!

В течение всего этого дня незнакомец был тише воды и ниже травы, хотя, как потом выяснилось на немецком языке, он был переведён в нашу школу из 1-й школы ЛОНО за плохое поведение.

Фамилия его была не то Коротков, не то Котаков… да это и не важно.

 

Лишь только я очутился дома, как прозвенел телефонный звонок. Это был Модест Николаевич.

– Ты бы пришёл сегодня пораньше, – попросил он, – а то я должен сегодня вечером писать срочную работу.

– Знаете, М. Н., – сказал я, – я вообще хотел к вам сегодня придти рано, чтобы успеть прочесть 5-й день, но сегодня от 4-х до 5-и к нам должны принести заказ, и я должен быть дома. Так что я к вам приду только после 5-и.

– Жалко, правда! – проговорил он. – Ну, ладно! В след. раз, тогда прочтёшь его. Тогда мы сделаем так. Если придёшь только к 5-и или к началу 6-го, тогда мы с тобой позанимаемся, и я сразу же стану работать, иначе мне не успеть. Ну, окончим мы тогда примерно с тобой четверть седьмого. Итак, я тебя жду.

 

Однако, на моё счастье, заказ принесли раньше времени, и я уже был освобождён от него в половине четвёртого. Собрал свой багаж, а также засунул в портфель и дневник. Перед отъездом я позвонил М. Н.

– Модест Ник., – сказал я. – Заказ уже принесли, я сейчас тогда приду, и мы успеем почитать.

– Ладно, кати. А урок выучил?

– Да так, кажется… выучил как будто.

– Ну, это хорошо. Ну, иди!

– Бегу! – проговорил я, вешая трубку.

 

У М. Н. я уже был без четверти четыре.

– Ну, читай, – сказал мне мой учитель.

– До 5-ти часов ещё долго. Мы всё равно успеем.

– Я только 5-й день не буду читать, – предупредил я. – Мы всё равно не успеем прочитать всего. Отложим его лучше на след. раз.

– Ну, хорошо. Читай что-нибудь другое. Я прочёл мои мысли насчёт «Риголетто», записанные мною 9-го ноября. Когда я ему прочёл фразу, где я говорю о том, что тех людей, которым не нравится Верди, на моё счастье, только единицы, он сказал:

– И эти единицы среди музыкантов. Правда, Верди этого не заслуживает. Он был большой. Теперь даже предполагают, что он сделал в музыке не меньше, чем Вагнер. Это как раз предполагает профессор Фермен!

– Вот я пишу у себя, что я приветствую его слова, – вставил я.

– Я с ним учился в консерватории, – продолжал М. Н. – Очень мягкий старикашка. Так вот он говорит, что он думает о большей ценности произведений Верди. Только Вагнер шёл в одну сторону, а Верди в другую. Вагнер основывал большей частью свои оперы на мифах. Он имел дело с мифологией, и это отдаляло его от действительной жизни, а Верди, наоборот, он писал о живых образах, о живых людях. Вообще Верди – … (нрзб. – И. В.) мелодий. У него очень часто встречаются эти обычные лёгкие аккомпанементы, которые у него сопровождают песенку герцога в «Риголетто». Вот наравне, рядом совсем с этой лёгкой песенкой, у него в 4-м действии показана удивительная сложность. Ну, ладно, читай дальше.

– Модест Николаевич, – проговорил я. – А как вы думаете, записать мне в дневнике наш тот разговор или нет?

– Если то, что я тебе сейчас сказал, ты уже знал, то и писать, по-моему, незачем.

– Нет. Это для меня ново, – сказал я. – Я ещё не слыхал про то, что Верди теперь сравнивают с Вагнером.

– Тогда напиши.

– А вчера передавали «Бал-маскарад». Вы слушали? – спросил я.

– Неужели? – переспросила Марья Ивановна. – Нет, не слыхали.

– А по какой линии она шла? – спросил М. Н.

– По дополнительной, – ответил я. – У нас ведь два штепселя, поэтому мы можем слушать и первую, и вторую линию. А у вас, наверное, только основная линия.

– Да, – согласился мой учитель. – У нас лопай, что дают.

– Это ты тоже напишешь в дневнике? – спросила Марья Ивановна.

– Да, что тут такого? Тут ведь ничего особенного нет, – проговорил я.

 

После этого я им прочёл, что требовалось, а потом спросил:

– Ну, а как вы смотрите на выходки Финляндии?

– Дождётся она у нас, – сказал М. Н. – Жалко, что народ страдает, а этим волкам мы всыплем по первое!

– Этого они вполне заслуживают, – сказал я.

– Вкатим им как следует, – добавил М. Н. – Запомнят.

После этого мы стали заниматься. Перед отходом домой я спросил у М. Н. о картине «Потомок Чингис-хана», чтобы узнать, видел ли он эту картину. Ведь читатель знает, что мой знаменитый 5-й день основан именно на точном описании этой картины.

– О-о! Это хорошая картина! – сказал он. – Она давно только шла. Я её, кажется, видел, но точно не помню.

– Тогда я вам открою тайну этого 5-го дня, – сказал я. И я рассказал ему, в чём дело.

– Ну, это не беда, – сказал он. – Я всё равно точно не знаю, видел ли я её или нет; а если я её и видел, то совершенно не помню. Поэтому мне всё равно будет интересно слушать, как ты её описал.

Я успокоился.

– Ну, а след. урок у нас когда будет? – спросил вдруг М. Н.

– Как это когда? – удивился я. – Да 5-го декабря, разумеется.

– Да, но пятого – день Конституции, и все школы не работают. Как же нам быть с занятиями?

– Ну, так мы ведь к школам не относимся, – сказал я. – Я всё равно буду свободен, а вы будете иметь столько же времени, очевидно, сколько имеете в обычный 5-й день шестидневки. Зачем же нам жертвовать уроком.

– И то правда, – сказала М. Ив. – Зачем это? Ты и так ведь сможешь придти 5-го позаниматься. Наоборот, больше времени будет; и ты успеешь почитать нам 5-й день.

 

Дома сегодня я нарисовал следующий рисунок к «Итальянскому докладу», рисунок, изображавший пару одиночных асцидий, вылавливаемых из вод Средизем. моря итальянцами для употребления в пищу.

 

P. S.

Я только что прослушал по радио выступление Вячеслава Михайловича Молотова, который в своей ясной, но короткой речи ещё раз подчеркивает мирную политику СССР.

Многочисленные враги нашей страны, понимая нашу справедливость, но боящиеся высказать это вслух и бесящиеся от своего ничтожества и от правды, которую несёт Советский Союз, яростно бьются в клеветнических ударах. Они понимают политику СССР, но боятся её, так как они являются врагами коммунизма, так разве они останутся в покое в такие времена? Нет! Они стараются оклеветать, опозорить честь СССР. Не зная, что сказать, они выдумывают глупейшие аргументы против нашей страны, лишь бы показать ей свою ненависть. Они ещё выдумали, что СССР якобы только того и ждёт, чтобы Финляндия напала на него, тогда он под этим предлогом захватит и присоединит её к себе. Следовательно, по словам этих жалких теоретиков, СССР хочет захватить Финляндскую территорию. Но здесь они глубоко ошибаются, и эти враждебные доводы в пух и прах разбиваются о истинную политику Сов. Союза.

Вы сначала, господа, оглянитесь на свои страны! Скажите честно, что каждая капиталистическая страна только и желает расширить свои просторы за счёт захватов соседних стран! Это факты! Сколько раз капиталистические страны воевали между собой специально из-за этого? Скажите нам, на милость!

Нет! Об этом вы молчите, а вот о том, что СССР будто бы хочет захватить Финляндию – это вы кричите на весь мир! Вникните в это, пустоголовые бараны, и запомните раз и навсегда – если вы только способны это сделать, – что СССР совсем не собирается присоединять к себе Финляндию. Если бы он этого хотел, то он так бы настойчиво не предлагал её ослоподобным правителям мир и дружбу, а также и то, чтобы Карелия отошла к финнам. А это, по-моему, всё совершенно ясно. Он тогда бы не канителился так с этой жалкой страничкой, а взял бы, ответил на её провокации, да и захватил бы её всю.

Польша была присоединена к нам только из-за того, что она была вообще покинута своим правительством, и мы не хотели, чтобы её кровные нам народы погибли под сапогами алчных капиталистов; да и то ведь зап. Украина и зап. Белоруссия были к нам присоединены не по нашей воле, а по воле самих же их жителей. Вот и сейчас СССР не хочет присоединять Финляндию к себе, а хочет только проучить её правителей за угрозу: освободить финнов от ига поработителей, дать свободу им, а потом отозвать обратно свои войска, чтобы народ Финляндии по своему усмотрению устраивал там, какой ему будет угодно строй.

Так-то, мои милые ослы! Мало вы учились ещё, по всей вероятности! Ещё природа не освободила ваши головы от тумана, а вы уже беситесь, как паяцы, всем служа посмешищем!

 

· 30 ноября.

 

Сегодняшний выходной ничего интересного мне не принёс, но зато приятного очень много. Я просидел весь день дома, и успел в «Италии» своей нарисовать три карты и одну диаграмму. Это, по-моему, очень большой успех! Карты я сделал следующие: «Продажа Италии», «Экономическая карта северной Италии», «Итальянская иммиграция» и диаграмму «Распределение угодий на Апеннинском полуострове». Сегодняшним днём я остался очень доволен. Ведь я за один только день сделал то, что мне следовало бы сделать в течение 4-х.

 

· 1-го декабря.

 

Вот и наступил декабрь – первый зимний месяц, но последний месяц этого года! Ура! В конце его я уже буду в Ленинграде! Если бы вы знали, как я рад!

 

Занимались мы первые два урока наверху, в том маленьком тесном классе!

Ещё перед уроками ко мне подошёл Димка.

– Война! – сказал он.

– Что? – переспросил я. – Уже?

– Да, да! Наши войска уже углубились в Финляндию на 15 километров. Наши самолёты уже бомбили аэродромы Гельсинки. Финляндия-то уже сообщила об этом Англии ведь!

– Долго же она будет ждать у себя этих англичан, – саркастически сказал я. – А ты откуда это знаешь?

– Да вчера ночью передавали экстренные последние известия, – ответил Синка.

 

На истории я прошептал Салику:

– Неспокойные дни теперь для нас настали. Там Хасан, Монголия, Польша, а теперь новое ещё…

– Да, может быть, Англия ей и поможет… Кто её там знает?

 

На географии – втором уроке – географ довольно близко познакомился с нашим незнакомцем. Последний уже начал входить в свою обычную колею, так что учитель несколько раз сделал ему замечания.

– И вы, Красильников, тоже замолчите, – сказал он Красиле. – А то болтаете весь урок. Итак, кто мне сейчас отвечал? А-а… Таранова. Так? Поставим отметку.

– «Отлично» вполне можно поставить, – вдруг прозвучал в классе голос Красильникова. Все рассмеялись.

– Дайте свой дневник! – строго произнёс географ. – Мне лучше знать, какие ставить кому отметки. Есть просто нарушители дисциплины, а есть наглые нарушители дисциплины. Вот вы наглый и есть! Да!

– Есть просто провокаторы войны, а есть наглые провокаторы войны, – сказал Сало при общем смехе. Учитель также не удержался от улыбки, но вдруг лицо его изменилось, и он вскричал, обращаясь к новому:

– Вы чего там? Идите сюда!

Незнакомец подошёл к столу и остановился в какой-то странной позе.

– Раз вы сидеть не можете, тогда стойте, – проговорил географ. В классе послышался смех.

– Да почему? Я могу сидеть, – возразил тот.

– Ничего, ничего, стойте! В др. раз не будете разговаривать.

Географ подошёл к нему и, улыбаясь, проговорил:

– Вот, выше меня. Выше учителя даже. А вести себя не умеет.

Все покатились со смеху.

– Нужно расти вверх, – ответил наш верзила.

– Это правильно, – согласился учитель. – Нужно расти вверх, но также нужно расти вверх и по дисциплине, а у вас этого нет, а вы наоборот!

Виновник молчал. Географ подумал и изрёк:

– Садитесь!

 

Следующим уроком у нас была геометрия, и мы всей гурьбой с шумом и гамом спустились вниз в физический кабинет. Около кабинета биологии я встретил Изю. Мы с ним поздоровались (это у нас принято) и разговорились о политике.

Читатель, если он читал мои записи 1935 года, знает, что Изя Бортян мой старый товарищ ещё по тому классу, в котором мы раньше с ним вместе учились. Это серьёзный развитый парень, достойный похвал.

– Да, я это уже знаю, – сказал он. – Наши самолёты уже разбомбили два аэродрома финнов в Гельсинках и в Вингури.

– Смотрю вот я на карту, – проговорил я, – и вижу, как мала эта Финляндия и как задириста. Она на Англию надеется!

– А как ей Англия поможет? – произнёс Изя. – Самый лучший путь для неё – это Балтийское море. Но зато этот путь закрыт берегами Германии. Англия ведь сейчас воюет с Германией, значит, та её не пропустит.

– Действительно, это верно! – вскричал я. – Да вообще-то Англия ещё вместе с Францией не справится с Германией, а уже на нас хочет через Финляндию идти! Руки коротки! Ты смотри только, какое там движение против войны. А ведь оно увеличится вдвое, если Англия пойдет на СССР, так как английские угнетённые не позволят, чтобы их страна шла против единственной социалистической державы.

– Вот в том-то и дело, – подтвердил Изя .

После этого разговора со мной уже ничего интересного в школе не произошло.

 

Придя домой, я первым делом взялся за газету. На первой странице «Правды» был напечатан большой портрет т. Кирова. Ровно 5 л. прошло с того момента, когда трусливая подлая рука врага из-за угла направила на нашего товарища дуло пистолета и спустила курок. Хороший был Киров человек! Очень хороший!.. Нет, я обязательно пойду в музей его, когда приеду в Ленинград.

 

В сегодняшней газете был напечатан радиоперехват: «Обращение Финляндской коммунистической партии к трудящимся Финляндии». Я сейчас же его весь прочёл. Очень хорошо сказано там всё! Просто и ясно! Надеюсь, это поймёт каждый рабочий, каждый крестьянин, каждый интеллигент и солдат. По-моему, после ознакомления финляндской армии с текстом этого обращения все солдаты должны, не замедлив ни на минуту, восстать против тупоумных правителей Финляндии, ведущих к неминуемой гибели в борьбе с Советским Союзом.

Снова появились теперь в газете подобные заметки, вроде: «Наши войска в таком-то направлении углубились от границы на 15 километров и заняли такую-то деревню. В северном направлении наши войска заняли посёлок такой-то» и т. д. Только раньше это писалось про Польшу, а теперь уже… про Финляндию… Как-никак, а сильна наша армия! Тоже Финляндия ещё захотела с нами померяться силами. Теперь она видит, что такое армия Советов! Собственно говоря, финны даже не оказывают сопротивления, а прямо отступают, избегая открытого боя и насаживая по дороге предательские мины. Эх! До чего же они подлые и трусливые твари! Не будь мин, мы бы не потеряли ни одного почти бойца, ибо наши войска даже и не вступали в бой со слабой армией Финляндии, а вот из-за этих предательских мин сколько уже погибло наших бойцов!

Теперь-то финны знают силу Красной армии! И то правда! Какое же упорство может оказывать букашка слону? Какое? Разве только то, что она раскроет свои крылышки и упорхнёт за тридевять земель? И это видно на деле! С какой лёгкостью наша армия захватывает финские районы, а вражеские войска даже боятся сопротивляться. Что они могут сделать своими первобытными ружьями против гаубиц наших войск. Красная армия, откровенно говоря, просто одним дуновением сметает финских вояк со своего пути, честное слово!

Ну, ладно! Покамест о политике хватит!

 

Мне кажется, что я не успею полностью докончить оформление итальянского доклада к новому году, т. е. вернее сказать, к поездке в Ленинград, чтобы исполнить просьбу Раи и захватить его туда с собою, поэтому я решил кое-что в докладе пропустить и оформлять только самое основное, а уже потом, если останется время, вернуться к пропущенному – менее важному. Сегодня я так и сделал. Я решил пропустить ту главу, оформление которой вообще-то известно каждому, поэтому с нею мне и нечего спешить. На мой взгляд, это больше всего подходит к главе «Великие люди Италии», ибо портреты великих людей этой страны и без того известны каждому. А я лучше сделаю самое важное и существенное. Тогда у меня есть шансы на то, что я смогу успеть к концу этого месяца закончить главное, т. е. лицо доклада.

Итак, сегодня я перешагнул через главу растений и приступил к главе о колониях Италии. Я набросал карандашом на карточке вид Ливийской пустыни, как вдруг ровно в 6 ч. вечера услышал вечерний выпуск последних известий. Я поставил радиоприёмник на письменный стол и вместе с мамой стал слушать. Не буду много расписывать о том, что мы услыхали, но скажу кратко. Мы услыхали о том, бараноподобное правительство белогвардейское, услыхав, что войска СССР перешли границу их страны, растерялось, и его члены подали в отставку. Достукались, канальи? А кто виноват? Сами! Какая-то нелёгкая вас подталкивала на эту подлую миссию! А вот оно в чем дело! Англичане! Ну, да, теперь-то я в этом уверен так же твёрдо, как в том, что 5 и 5 будет 10. Да, да! К тому же многие солдаты финляндских войск, поняв обращение компартии, восстали против горе-правителей. Народ также поднял восстание, отказываясь воевать с Советским Союзом, и уже в гор. Териоки (вост. Финляндия) образовалось Народное правительство новой демократической Финляндской республики во гл. с Отто Куусиненом. Война с СССР окончилась! Она началась сегодня в 3-ьем часу ночи и окончилась сегодня днём. Теперь война идёт внутри самой Финляндии, война гражданская, война двух правительств – нового правительства свободной Финляндии и тёмного страшного «правительства» Таннера, заменившего бежавших Каяндера и Эркко. Это, по-моему, была самая удивительная по своей краткости война в истории, ибо она существовала всего лишь в течение полусуток. Удивительная война!

 

Лишь только окончился выпуск последних известий, как к нам позвонила Люба:

– Ты слышал сейчас выпуск последних известий? – спросила она меня.

– Да, да! У нас радио было включено.

– А мамка?

– Как же?! Тоже слышала.

– В таком случае я вас поздравляю.

– Спасибо, спасибо, – ответил я, смеясь. – И тебя тоже.

– Ну, ладно, – заключала Буба. – Я иду к вам, как мы уговорились. А Анюта будет у вас?

– Да, она обещала придти, – ответил я.

– Я иду.

На этом разговор наш окончился. Я передал его маме, и мы стали дожидаться Бубу и Анюту.

– Маня тоже сегодня обещала к нам придти, – сказала мама. – Может быть, и Тоня придет.

– А Алексей?

– Не знаю.

 

Читатель, надеюсь, помнит ещё по моим летним записям в Удельной, что Маня и Алексей – это наши старые знакомые, а Тоня и Петя – их дети.

 

Вскоре пришла Люба. Я думал, что она придёт с Галей, или иначе с Гагой (как я её зову), но последней не оказалось, да это меня и не удивило, ибо мне прекрасно известно, что Гага учится в вечерней школе. Если читатель забыл, то могу напомнить, что Гага – моя двоюродная сестра. Это именно у неё на даче я и был летом в «Белых столбах» с Монькой-маленьким. Прошу не путать Моньку-маленького и Моню-большого. Первый – мой двоюродный брат, 10 лет от роду, из Малой Вешеры, а второй – ленинградец, виолончелист, лауреат, около 30 л. от роду, Раин муж, или, короче говоря, также мой двоюродный братик.

 

Через несколько времени пришла Анюта, и мы все провели отлично время, беседуя о политике.

В тот момент, когда мы сидели за столом и распивали чаёк, пришла Маня. Мы с восторгом её приветствовали, а ещё через некоторое время приехала и Тоня. От них я узнал, что Петя, не окончив институт, уехал на Дальний Восток учителем на пару лет. Я был удивлён и поражён до крайности.

– Как бы и ты куда-нибудь не улетела, – с опаской проговорил я, обращаясь к Тоне. – Ведь ты уже 10 класс кончаешь. Скоро пойдёшь.

– Не кончаю, а начинаю, – поправила она. – Сейчас ещё и первое полугодие не окончилось.

Вечер прошёл дружески и мирно. Я Тоньке показал образцы моей деятельности, как-то: итальянский и украинский доклады, но предупредил её, конечно, что текст последнего писан не мною. Мы говорили с ней об учёбе, вспоминали о наших былых проказах в Ср. Азии и т. д. Повод к воспоминанию о Ср. Азии дал мой застеклённый рисунок узбекского храма Регистана, короче говоря, мы с ней беседовали, как старые знакомые и товарищи.

– А где Алексей? – спросил я.

– Папа-то?

– Ну да. А где он? Почему же он не пришёл-то?

– Да там его задержали. Да ещё и дома нужно кому-нибудь быть, и то, знаешь, у нас в Сокольниках народ отчаянный.

Потом Маня и Тоня ушли, Анюта у нас осталась ночевать. А Люба, когда уходила, спросила меня:

– Ну, ты не забываешь 15-ое число декабря?

– Что ты?! Конечно, нет! Я его всё время вспоминаю – ответил я, зная, что 15-го декабря – день рождения Гаги.

– Так ты не забудь. Ведь уже скоро. А у тебя когда? Я что-то забыла. В январе, кажется?

– Ну, да. 10 января, – сказала мама.

– Только, кажется, меня не будет тогда в Москве, – добавил я. – Я в Ленинград еду на каникулы.

– В Ленинград? – протянула Буба. – Вот в том-то и дело, что навряд ли. Ведь он всё время сейчас напряжён. Недалеко от него ведь военные операции происходят. Его могут закрыть вовсе.

– Да… – вздохнул я. – Я об этом уже думал. Жалко, правда!.. Но будем надеяться, что за месяц, к Новому году, к каникулам, всё уже уладится.

– Будем надеяться. Посмотрим, – сказала Люба. Она ушла, и мы стали приготовляться ко сну. Ну, а потом я сел писать дневник, а теперь, вот именно в этот самый момент, я его кончаю.

 

· 2 декабря.

 

Боже ты мой, до чего замечательный у нас физик! Я от него без ума, честное слово. Почему? Пожалуйста. Я вам сейчас скажу. Ну, например, взять хотя бы сегодняшние два последних урока физики.

Ввиду того, что наш физический кабинет занял десятый класс, мы отправились наверх, в тот самый маленький классик, с которого мы всегда начинали 1-ый день каждой шестидневки.

Лишь только мы уселись, как вдруг дверь класса открылась, и в класс вкатился наш толстенький Василий Тихонович. Мы даже ещё не успели затихнуть от неожиданности.

– Тише, тише, тише, мои дорогие друзья, – почти зашептал Василий Тихонович. – Давайте тише…

 

С этими его словами класс приобрёл весёлое настроение, залился смехом. Но это физика совершенно не тронуло, он начал ещё пуще прежнего:

– Но что-о-о это такое, – развёл он руками. – Во-от стараются! Ну чего, чего вам? – спросил он добродушным голосом, усаживаясь за маленький столик и открывая журнал. – Ну, тише, тише, мальчики. Мальчики, тише. Тише, девочки. Девочки! Тише, миленькие девочки.

Мы чуть не сошли с ума! Многие, забыв обо всём на свете, не стеснялись ни товарищей, ни В. Т., хохотали во весь голос.

– Ну, будет, – сказал, наконец, В. Т. – Повеселились и хватит. Кто там ещё разговаривает? – вдруг спросил он. – Перестаньте! Ай-ай-ай, какие говоруны! Ну, что ещё не наговорились? Что же, я подожду. Может быть, вы пойдёте в зал? А действительно, идите, а то мне нужно урок начинать. Идите, кто хочет, поговорите, а потом возвратитесь.

– Да-а, а вы не пустите обратно, – протянула Андреева.

– Я, да не пущу? – удивился В. Т. – Никогда! Как же я могу не пустить, раз я сам вам предложил вдоволь наговориться в зале, а потом возвратиться.

– Пустите, значит? – спросила недоверчиво Зайцева.

– Пожа-алуйста, – важно протянул учитель при общем смехе.

– А вы потом скажете директору, – проговорила опять Зайцева.

– Ну, что вы, друг мой сердешный, – сказал физик. – Я честный человек, я никогда ни от кого ничего не скрываю. Когда вы шумите, я тут же вам делаю замечание, и этим дело всегда у меня кончается. Не дальше того, что я вам говорю при замечаниях, Да и зачем это? Зачем? Я человек честный. Я вас всегда понимаю, никогда на вас не кричу, а разговариваю как с товарищами. Так ведь? Вы разве видели, чтобы я когда-нибудь выгонял кого-либо из класса? Нет. Я никогда не буду никого выгонять. Это только, наоборот, ухудшает дело. Я всегда открыт. Вот и сейчас вы разговаривали, и я вам просто дружески предложил выйти из класса в зал с тем, чтобы вы, не мешая занятиям других, поговорили в зале, сколько душе угодно, а потом, пожалуйста, заходите, и я ничего вам плохого не скажу.

Класс одобрительно шумел.

– Ну, а теперь, друзья мои, тише, тише и тише, – закончил В. Т. свою импровизацию. Однако на этом дело не окончилось, ибо он обиженным тоном вдруг сказал:

– Ну вот, видите, я из-за вашего шума сделал в журнале ошибку. Вместо «работа» написал «работы». Видите, как вышло?

– Но это небольшая ошибка, – сказала Цветкова.

– Как это небольшая? Большая ошибка, очень большая, да! Ну, ладно, друзья мои, приступим к уроку.

 

Я хочу предупредить читателя в том, чтобы он не думал того, о чём, очевидно, подумал сейчас, в этот момент. Не думайте, пожалуйста, что В. Т., ведя с классом подобные разговоры, только отнимает от урока время и зря его тратит. Совсем нет. Наш физик никогда не скажет лишнего. Чтобы вам это подтвердить, я не скрою и подскажу вам, что, несмотря на вышеописанные переговоры с нами, он не только успел просто и понятно объяснить нам новую и довольно большую тему, но ещё и порешал с нами задачки. Это уже такой гениальный человек!

 

Итак, В. Т. приступил к уроку.

– Ну, друзья мои сердешные, сейчас мы с вами разберём новую тему, – сказал он. – Тема называется «Работой». Напишите-ка заглавие. Первым делом я хочу ещё вас спросить: как, по-вашему, что такое работа? Ну, кто из вас скажет?

Опровергнув все аргументы выступавших питомцев своих, В. Т. велел нам записать следующее:

– Работой, друзья мои хорошие, называется преодоление сопротивления, – проговорил он поучительным тоном, – на некотором расстоянии. Запомните!

Немного побеседовав с нами, он сказал:

– Но самое лучшее определение работы мы имеем у Энгельса. Энгельс говорит, что «работа есть изменение формы движения, рассматриваемое с количественной стороны».

После этого В. Т. объяснил нам, как подобает, это определение Энгельса, а потом продолжил:

– Вообще примеров работы существует чрезвычайно огромное количество, чрезвычайно огромное. Любой взмах рукой, вооружённой молотком, углубившийся в дерево после этого удара гвоздь, работа машины, действие воды, звуковые волны, ток электричества, накал лампочного волоска, движение лучей – всё это есть разновидность движения, следовательно, это есть работа. Но работой, друзья мои, не будет называться, скажем, бессмысленное держание в руках какого-нибудь предмета. Я буду, например, держать на руке книгу, – с этими словами он взял журнал, – но не двигаться с места, – и это разве будет называться работой, если я неподвижно буду стоять, как столб, и держать зачем-то книгу? Совсем нет. Я ведь устану, ослабею, но это меня ни к чему не приведёт. Мне за это никто плату не даст, ибо работой-то вот именно и называется преодоление сопротивления на расстоянии. Если я возьму да перенесу эту книгу с места на место, тогда это будет работа. Предположим, какой-нибудь мальчишка стоит и подпирает стену. – При этих словах В. Т. подошёл к стене и уперся в неё руками. – Пусть он стоит час, два, три… целый день! И напрасно он будет думать, что за это кто-нибудь заплатит денежки. Хотя он устанет, от него пойдет пар, как от самовара, он изнурит себя, но это не будет называться работой. Придёт этот малыш домой и скажет: «Ах, папочка с мамочкой, дайте покушать мне скорей, я уж очень сильно умаялся!» – «Да что же ты делал, наш ненаглядный?» – «Да стоял и стенку подпирал!». – Последние слова В. Т. потонули в громовом смехе. – «Да ведь она и без твоей помощи стоит!» – ответят ему его благоразумные родители, – продолжал наш физик.

 

После уроков, когда мы спускались в парадную, я сказал Мишке:

– Вот учитель так учитель. Он и учит, и шутит.

– Да-а, – протянул Михикус. – Это нужно быть только Василием Тихоновичем, чтобы так весело, легко, понятно преподавать такой трудный предмет.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!