Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Целым верстовым поездом прибыли верхом, на санных каретах и даже на носилках ногайские вельможи, входившие со своими командами в свиту хана Аммалаты



Ногайского хана Аммалата, помимо множества нуреков, окружали его сыновья и даже великовозрастные внуки, так как при всей своей относительной молодости в сорок лет, породив первого ребенка в тринадцать со зрелой девой, вскоре настрогал их от разных женщин добрую дюжину.

Считая теперь иногда свое потомство, он прибегал к аллегории:

- Было у царя три сына, - загибал он на одной руке три пальца. - Пришло время, и стало у царя девять внуков. А через некоторое время стало у царя двадцать семь правнуков. И сказал царь: «Ну вас всех на фиг с вашей геометрической прогрессией! Всего агромадного царства не хватит, чтобы вас всех накормить!..»

Помимо свиты хана Аммалаты немало было тут и другой ногайской верхушки из верховий Ингульца и Саксагани. Хозяин охотничьих угодий мурза Ивонбай, наоборот, прискакал только со своим доверенным человеком, известным джигитом Намазбаем. Красивый и подтянутый, этот молодой человек привлекал внимание всех присутствующих, особливо дам преклонного возраста. Как раньше, так и теперь он часто водил гостей хозяина на охоту. И тогда власть его на просторах дубравы становилась непререкаема. Это влекло к нему не только сильных мира сего, средних чиновников, но и простолюдинов, в том числе местных казаков.

Одним из таких был подъесаул второго уланского эскадрона Вавила Вошколуп из свиты уланского полковника. Он не только становился постоянным охотником подобных увеселений, где собиралось большое число представительниц прекрасного пола, но вскоре стал с Намазом накоротке.

Был тут, наконец, и старый бандурист, который сидел на чужих санях, перебирал струны и вяло пел, так как охотников послушать его в тот азартный и суматошный час было мало:

В кiнцi греблi шумлять верби,

Що я насадила…

Нема того козаченька,

Що я полюбила.

Горячими и радушными были встречи среди членов свит.

Встретились тут и кумовья Арефа Гордиенко и житель хутора Шамово Свирид Шульженко, оба видные уланские урядники при лычках прапорщика и фельдфбеля.

- Куме, - с виноватым видом молвил Свирид, - я вам гроши отдам, но сего месяца не могу вам ничего дать.

- Та-бо, вы то самое казали мне и того месяца…

- Ну, або что?

- Та ничего!

- Или я не додержал слова? – вполне уверенный в своей правоте, удалился Свирид, тряхнув при этом копьем на плече, словно предостерегая от нападения на себя сзади хоть человека, хоть зверя.



За ним тенью последовал Онуфрич со своим коротким кремневым мушкетоном. Где-то невдалеке послышались голоса погонычей, так что можно было удалиться без особых соблюдений этикета. За Онуфричем поплелся Шульженко, оглянулся и виновато развел руками.

То, что тот слишком часто заморгал глазами, показало ему, что Н. прячет от него глаза, чтобы скрыть колебание и растерянность.

Седой январь осыпал уже не раз верхи окрестных гаев, дубрав и рощиц нетающей порошею. По степным шляхам и проселочных дорогах кое-где лежал ледяной череп, по сверх его густыми волнами катилась грязь густого чернозема по зубристой проезжей части и глубоким извилистым колеям. Внизу, у выходивших из воды скал, лениво плескала речка на незамерзших еще промоинах в затопленные башни сходящих в воду серых гранитных стен с красными выходами железняка. Сквозь туман свистели крылья стада стрепетов и дудаков; вереницы гусей с жалобным криком мелькали над прибрежными где покатыми, а где стремительно обрывистыми приглаженными склонами, - всё было мрачно и угрюмо; даже глупо-несносный рев ослов, навьюченных хворостом на продажу замерзшим панам, мычание скучавших без сена и соломы волов, походил на плач по красной погоде. Присмирелые ногайские и местные продавцы корявых дровеняк и аккуратно распиленных поленьев сидели на своем базарке по обе стороны дороги на околице желудевой дубравы, завертывая покрасневшие носы в свои кожухи и просто бараньи шкуры.

Но такая-то погода как раз и мила настоящим охотникам.

Едва собравшиеся из окрестных сел и аулов попы и муллы прокричали каждые по-своему приличествующие моменту молитвы, полковник Гайтота с несколькими из своих офицеров, в том числе есаулом Товстухой и подъесаулом Вошколупом, с приезжими дальними беками и с ханом Аммалатом, ехал, или лучше сказать, плыл, верхом по грязи.



Выехав из Недайводы и поворотив к западу, в сторону имения графов Делекторских с высившимся в центре обширного парка и прилегающего сада большим белым дворцом в стиле итальянских палацов, все они выехали за село в главные ворота Кырхлар-Капи, обитые железными пластинами. Дорога, ведущая к вожделенной дубраве, не славилась особыми живописными видами: кое-где вправо и влево тянулись гряды марены, песчаного берега с отмелями, косой, песчаными пустынными островками без единого стебля камыша; потом тянулось обширное кладбище и только ближе к графским землям тянулись редкие виноградники, кукурузные поля и неубранные баштаны с полуобъеденным скотом урожаем.

Лес, осыпанный инеем, густел по мере приближения к кабаньему ристалищу, и на каждой версте свита полковника Гайтота возрастала прибывающими большими русскими и украинскими панами, средними подпанками, беглярами и агаларами.

Облава была закинута влево, и скоро все, кто прибыл сюда в раннее или более позднее время, послышали разноязыкие крики ганяльщиков, собранных с окрестных сел и аулов. Охотники растянули цепь, кто - на коне, кто - спешившись; скоро показались и кабаны, добродушно хрюкая и совсем не подозревая, что их тучные тела уже предварительно поделены между группами охотников на ровные и далеко не ровные куски сала и ошметки мяса.

Тенистые прибрежные леса Ингульца, изобилующие дубами, искони служили притоном многочисленным стадам вепрей, и хотя половцы и живущие среди них крымские татары, как мусульмане, считали грехом прикоснуться к нечистому животному, не только есть его мясо, но истреблять их во имя аллаха почитали делом достойным. По крайней мере, они учились на них стрелянию и с тем вместе показывали свое удальство, ибо преследование вепрей было сопряжено с большими опасностями, риском для жизни, требовало особого искусства и твердости духа.

Растянутая цепь ловцов занимала большое пространство. Самые бесстрашные стрелки, в их числе полковник Гайтота, есаул Товстуха и подъесаул Вошколуп, выбирали места самые уединенные, чтобы ни с кем не делить славы удачи и сноровки и для того, что на безлюдье вернее бежит зверь.

Полковник Гайтота, надеясь на свои исполинские силы и меткий глаз, забрался далеко в чащу и остановился на полянке, на которой сходилось много кабаньих следов. Один-одинохонек, прислонясь к суку обрушенного дуба, нажидал он добычи. То вправо, то влево от него раздавались ружейные выстрелы; порой мелькал вдали кабан за стволами деревьев; наконец послышался треск валежника, и скоро потом показался необыкновенной величины вепрь, который несся через поляну, как пущенное ядро из самой царь-пушки.

Пан Мартын приложился щекой к холодному металлу ствола; пуля тонко свистнула и раненый зверище вдруг как бы удивленно остановился, как будто от изумления перед невзрачным человечишком; но это было лишь на миг; он с остервенением кинулся на застывшее в недвижном воздухе облачко порохового дыма; с оскаленных клыков его дымилась пена, глаза горели кровью, и он с визгом близился к неприятелю. Но бывалый боевой офицер не смутился, нажидая его ближе; в другой раз брякнул курок… осечка! Отсыревший порох не вспыхнул. Что оставалось делать охотнику? У него от большой самоуверенности не было даже кинжала на поясе. Бегство было бы напрасно; вблизи, как нарочно, не было ни одного толстого дерева; только один сухой сук возвышался от лежащего подле него дуба, и Гайтота бросился на него как единственное средство спасти себя от гибели.

Едва успел он взобраться аршина на полтора от земли, рассвирепелый кабан ударил в сук своим саблеобразным клыком; затрещал свесь ствол дерева от удара и от тяжести, на нем висящей беспомощной приманкой…

- Гад, растерзает же, право! – вскричал от страха полковник.

Напрасно Гайтота порывался вскарабкаться выше по обледенелой коре: руки его скользили, он сползал, а зверь не отходил от дерева, грыз его, поражал его своими острыми клыками, четвертью ниже ног охотника. С каждым мгновением ожидал пан Мартын, что он падет в жертву взбешенному дикому существу, и голос его о помощи умирал в пустой окружности дубравы слабо и напрасно:

- Помогите, кто в бога верует! – кричал он, осознавая, что по-иному просто не может, не знает приличных для подобных случаев слов; эти же слова, не раз слышанное в простонародье, теперь казались ему верхом издевки над его личностью и даже смешили его в страшную годину опасности.

Нет, не напрасно кричал полковник, уподобившись простой селянской бабе! Для него еще существовал бог на небе, от которого уже многие на земле из смертных отвернулись, перестав верить в чудесную сказку, - он-то и ниспослал ему спасение.

Вблизи раздался конский топот, и хан Аммалат чудесным образом прискакал как исступленный, с поднятою над головой шашкою. Завидев нового врага, вепрь обратился ему навстречу, но прыжок коня в сторону решил исход боя; удар хана поверг его на землю, почти раздвоив тушу.

Избавленный от смерти, полковник спешил обнять своего друга и спасителя, но тот в запальчивости еще рубил, терзал поверженного зверя, лежащего на спине со слабо дрыгающими задними ногами.

- Довольно, друг, он уже сдох, - стал между кабаньей тушей и храпящим жеребцом, топтавшимся на месте под своим властным седоком, главный устроитель охоты. – Позволь мне от всего сердца поблагодарить тебя за дарованную мне вторую жизнь.

- Я не принимаю незаслуженной благодарности! – отвечал хан как бы даже надменно свысока своего положения конного всадника, отвечал он наконец, уклоняясь от объятий полковника.

- Понимаю… Понимаю, я должен тебе неизмеримо больше, - оторопело произнес спасенный.

- Нет, Мартын, ничего ты мне не должен! Этот самый кабан, в глазах моих, растерзал одного табасаранского бека, моего приятеля и напарника по гаремным утехам, когда он, промахнувшись по нему, занес ногу в стремя. Я загорелся гневом, увидев кровь товарища, и пустился в погоню за кабаном.

- И что же, ты не догнал его, дорогой? Это так не похоже на тебя, - попробовал было пошутить полковник.

- Нет, я бы догнал его, но чаща помешала мне насесть на него по следу; я, было, совсем потерял его, и вот аллах привел меня достичь это проклятое животное, когда оно было готово поразить еще более благороднейшую жертву – вас, моего благодетеля.

- Теперь мы квиты, любезный Аммалат! – растрогано ударил Гайтота хана по плечу и крепко обнял. – Не поминай про старое. Сегодня же отомстим мы зубами этому клыкастому врагу за страх свой и мою непростительную беспомощность и неуклюжесть. Я надеюсь, ты не откажешься прикушать запрещенного мясца, Аммалат?

- И даже запить его шампанским, полковник! Не во гнев Магомету, я лучше люблю закаливать душу в пене вина, чем в правоверной водице.

Облава обратилась в другую сторону: вдали слышались гай и крик и бубны гонящих ногаев и татар; в другой стороне по временам раздавались выстрелы. Полковнику подвели коня, и он, любуясь надвое рассеченным шашкой хана кабаном, потрепал по плечу Аммалата, примолвив:

- Молодецкий удар!

- В нем разразилась месть моя, - возразил тот. – А месть потомственного азиатца тяжка!

- Ты видел, ты испытал, Аммалат, - сказал ласково полковник, - как мстят за зло русские, то есть христиане.

- Да, я это видел.

- Будь же это не в упрек, а в урок тебе!

- Премного благодарен…


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!