Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ПЕРВОЕ ПИСЬМО ПОЛКОВНИКА ЧАНА 14 часть



Он осторожно вышел из комнаты. Закрыл ее на ключ. Приклинил немного дверь. Побежал на верхнюю палубу. Пока все складывается удачно. Даже слишком, —холодно отмеривал сделанное Рус. Враг раскрылся первым, первым и погиб. Что же дальше? Чем обернется пропажа людей. У Сен Ю сильные ангелы хранители, удовлетворенно подумал Рус, вспомнив набожность Дины.

— Почему так долго? — встревоженно спросила девушка.

—Назойливый какой-то попался. Так в душу влез со своими просьбами, что еле отвязался.

—А что он хотел?

—Что бы я перепродал ему свой номер.

—Один номер у нас лишний. Можно было продать. А за эти деньги я себе чего-нибудь купила.

Рус отсчитал ей тысячу.

—Это презент от того американца, который хороший, —стараясь оставаться спокойным, ответил монах, — не трать только зря деньги.

Глава вторая

Искривленное в бешенстве лицо Бормана не давало никаких поводов для шуток или оговорок. Все придавленно молчали: а он, брызжа озлобленно слюной, и матерщинно ругался, и старчески картавил, выплескивая из себя всю черную энергию, накопившуюся от последних трагических новостей.

—Хмыри зажравшиеся! Вонючая гадость третьего Рейха. Скорцени, ты из толкового диверсанта превратился в отвратительного пьяницу и пустого болтуна. Геббельс тоже был таким внешне эффектным, но внутренне гнилым. Неужели мы постоянно обречены на вечный проигрыш? — Борман в доблестной ярости вскинул кверху скрюченные пальцы. —Опять около сотни человек потеряно. Кто поста­вит на ноги тех, кто выжил после ваших авантюрных мероприятий? Что сделано? Ничего. Где ваши победные реляции, положительные итоги? Пива, шнапса выпито бочки. Сказано на сотни страниц мелким шрифтом. Все многозначительно и ничего не понятно. Но... Мюллер, что вы так подленько втихаря ухмыляетесь. Не кривитесь. Не по вашу ли душу бегают журналистики по ущельям и высям Кордильер? А-а? Что вы на все смотрите иронич­но. Смерть уже не страшна? Пережили долгие спазмы. Висел бы над вами меч Гиммлера, справились бы с любой задачей. А так только людей губите впустую, в утешение своих непомерных амбиций. Бестолочи. Паразиты. Черви зловонные. Даже не знаю, какое слово для вас точнее. Все ничего. Пустота. Наверное мы и есть настоящие суме­речные тени. Призраки. Если не способны разобраться с каким-то неизвестным одиночкой. Нейтрализовать. Ути­лизировать. Самое простое, что в жизни делается и довольно дешево—убить. Кто только и как только в истории не убирал своих противников. Тысячи способов. Банальных, как тысяча и одна ночь. Смех и только. Профессионалы. Да вы тени, призраки. Все ваше в далеком прошлом. В древнем средневековье. Скелеты высушенные в современ­ном одеянии. Зубы только нечищенные торчат: гнилые, но еще опасные. Зарыться надо. Закрыться. И тихо, тихо ожидать скончания своих дней. Вот все, что вы можете. И не смотрите на меня так. Ваше дурное мнение давно уже ничего не стоит. Вы преступники: а потому неудач­ники. И ваше слово, как слово ассенизатора: только для очень узкого круга. Ступайте, тени забытого прошлого. Ваше время ушло. Мне жаль всех вас, так же, как и себя.



Мюллер, Скорцени, еще двое высокомерных в погонах группенфюреров, трое в запыленных погонах штандартен­фюреров, стараясь не раздражать старого босса, тихо убра­лись из холла. Спустились вниз в большой зал к камину. Кряхтя, охая и отплевываясь, тяжело расселись. Здесь уже сидели еще двое, помоложе, но с надменными лицами сто­процентных арийцев, при погонах, при генеральских.



—Во многом все же прав Борман, хоть и брюзжит, как висельник. В чем-то мы недостаточно упорны, не на­стойчивы.—Мюллер тоже жалко крутил головой и чмокал дряблыми губами.

—Отто, почему у нас ничего не получилось?

Скорцени долго сидел, не обращая ни на кого внима­ния. Хлебнул пива, посмотрел на всех. Усмехнулся своей несвежей, но все еще авторитетной улыбкой. Медленно заговорил:

—Наверное, шпионская наука ушла очень далеко вперед, а мы по-прежнему считаем, что наши окопы на передовой—это и есть наше лидерство по сравнению с другими странами и организациями. Мы имеем дело с профессионалами самого высокого класса, имеющими самую современную методику обучения и технику. Вре­мена изменились очень круто: сейчас надо действовать мгновенно, без сантиментов, не озираясь ни на какие законы.

—Так ведь били уже из всех стволов. Хорошо, что о погоне к побережью не докладывали боссу. Иначе он слег бы в больничную постель. А нас бы выпотрошил, как кур и выгнал бы на улицу, на помойку.

—Они все время опережают. Почему вы не взяли с собой наши старые винтовки. Все киношными автомати­ками забавляетесь. Не по назначению оружие применяем.

—А почему вы меня об этом спрашиваете, Отто? Это я хотел услышать от вас.

—Планировали в особняке задавить массой огня. Гра­нат притащили несколько ящиков. Огнеметы. А они возь­ми и на машине. И еще на какой. Бронированной. Что ей эти легкие автоматики. Зато они отстреливались из винто­вок такой убойной силы, что наши автомобили разрывало на ходу. Разве это война, когда у противника лучшее ору­жие. Вертолеты, и те. Да что говорить?—Скорцени еле поднял руку, чтобы отмахнуться. — Борману надо докла­дывать о совсем маленьких наших потерях. В основном гибнут мулаты, метисы. Боевики плантаторов. Пусть хоть этим успокоится.

—А почему ты мне сразу этого не посоветовал?—уже расслабленней мямлил Мюллер.



—Забылось как-то.

— Шварцкопф, а вы что? У вас тоже с памятью туго?
Старейший из генералов, сидевших в форме, ненавяз­чиво и спокойно отреагировал.

— Брюнер все нити операции держал в руках. Никому
не доверяет.

—Да, а где он сейчас?—растерянно спросил Мюллер, крутя головой и всматриваясь в темные углы зала.

—На лайнере. Курсом на Кейптаун.

—А почему я об этом не знаю?

—Все произошло очень быстро. После погони группен-фюрер сразу же поспешил на корабль.

—И бросил людей умирать,—язвительно выдавил Мюллер.

—Нет. Подъехала полиция, медицинская помощь. Тем более, что и там монахи умудрились быстро исчезнуть в неизвестном направлении. Позже обнаружили место, где предположительно могли находиться вертолеты. Но, что они и куда? Наверное уже не узнаем.

—Вы не узнаете. А Динстон узнает. У них служба информации поразительная.

—Они легалы. Им легче.

—Легче,—согласился Мюллер.—А на корабль чего полез, старина Брюнер.

—Отслеживает раненого монаха.

—Как?—оживился эксгестаповец,—неужели одного ранили?

—Да,—приятно радовал седой группенфюрер.—Возле приюта. Думали русского пришибить: на этого наскочили. Набрали охотников подраться, своих несколько. Совсем недалеко от приюта зачем-то сцепились с каким-то дурач­ком китайцем. Завязалась большая драка. Тот своей мет­лой немало погубил парней. Ну, в его и всадил несколько пуль наш штурмбанфюрер Ганс. Но неожиданно выскочил откуда-то этот русский и буквально всех оставшихся изрешетил из автомата. В живых остались те, кто не смог сразу подняться от жестких ударов китайца. Русский успел увезти раненого в неизвестном направлении. Но утром узнали и про билеты, и про корабль. Американец помог, как всегда. Сам русский сумел остаться где-то за кадром. А так, в принципе, остальные под контролем. Брюнер по рации будет докладывать обстановку на па­роходе. Как только выйдут на русского, будут стрелять. — Из всех стволов,—не смог сдержаться в иронии Мюллер.

—Обязательно из всех,—невозмутимо реагировал го­ворящий.—И из гранат тоже. Ребята запаслись серьезно.

—Дай вам бог попасть, господа. Скорцени, а вы что?

Скорцени мужественно сопротивлялся стакану с вином, чтобы его не выпить раньше, чем подаст сигнал Мюллер. Но глаза жадно скользили по винной мути. Он ощущал предательскую слабость в теле, и все творимое вокруг с каждым часом его менее интересовало. Но законы загнан­ного братства вынуждали артачиться и светить своим немеркнущим духом.

—Стрелять! Из всех стволов! Взорвать всех их к чер­товой матери. Мы всегда так поступали. И будет очень нехорошо, если мы так не поступим вновь.

—Из всех стволов,—уже смеясь иронизировал с то­варищем по партии Мюллер.

—Конечно,—опасливо озираясь вокруг, простонал Отто.

— Господа, а почему мы не пьем? В этом тухлом мире ничего так дорого не стоит, как постоянная и хорошая выпивка в хорошем кругу. Что за тема: какие-то монахи. Они вино не пьют. Значит слабы. Разве могут они в чем-нибудь сравняться с нами? Кто их знает? Никто. Только мы. И то потому, что нам навязал их этот нетипичный, непрактичный янки. Щавлик он. Вот вино—это величе­ственно, диспозиционно, органично, вечно. Замечаете? —И где ты, мой дорогой Отто, уже успел нахрюкаться? —Мюллер ласково тронул коленку товарища.

—Пока вы все, господа, так несущественно и неинте­ресно базарили, силы солидарности перевели незримо в меня часть содержимого этих прекрасных для души и тела сосудов. Вот это и есть торжество вечности и благо­душия. Ради этого стоит жить, господа.

—М-да, — неосуждающе, но посмеиваясь, качал головой Мюллер, —непотопляемый Скорцени. Может ты и прав. Пора хлебнуть по стаканчику и закусить.

Коллеги охотно и весело хряпнули по одной, приста­вили пыльные рукава к носам, втянули в себя столетнюю пыль с мундиров. Налили по новой. Чтоб было.

—Русские, вот пили, пили,—гнул свою бутылочную диспозицию Отто,—ни о чем не думали и выигрывали. Когда думаешь, перестраховываешься, боишься, остере­гаешься чего-то, молишься вечно кому-то, время упуска­ешь и остаешься всегда и постоянно в большом проигры­ше. А русские,—трах спирта по алюминиевой кружке и никаких сомнений: что начальник, что противник—и черт их не берет. Никого не боятся. Так и надо. Бог им помогал. Не отказывал. Выпили, перекрестились: и с богом. А стратегия?—она хороша на картах. Тактика хороша на местности. А мы здесь. Вино в бутылках. Что нам еще нужно? Так хорошо жили. Радовались даже,—Скорцени осоловело обвел всех взглядом. — Не помню уже почему, но мы всегда радовались. Кто хочет, то живет. Кто хочет, тому никто не мешает умереть. Такова логика жизни. Так мы сделаем и с монахами. Выпьем за это господа. И ни о чем не думайте. Пусть за нас сам господь думает. Это его проблемы, его заботы. Наше дело стрелять и ни о чем не думать.

Фужеры тоскливо звякнули и содержимое, по звуку близко к унитазовому, перешло из оного в иное. Причмок­нули. Занюхали. Крякнули. Мюллер потянулся за киль­кой. Скорцени за квашеной капустой. Более молодые за огурчиками и солеными грибками.

—Чего не жить?—совсем расслюнявился Отто.— Дался нам этот бездомный. Жили без него, без него и даль­ше проживем. Пусть Динстон давится один. У него денег полные чемоданы. Давайте лучше радировать герру Брюнеру, пусть возвращается с ребятами обратно. Он прекрасный компаньон и в выпивке, и в картах. Я его очень люблю и уважаю.

—Правильно Отто, —смело, как на собрании, под­держал товарища Мюллер,—есть мысль в твоих прекрас­ных словах. Надо подумать.

Сам нажал кнопку. Вошли двое дюжих ребят. Нежно приподняли совсем обмякшее тело Скорцени.

—Обождите господа,—будучи еще при памяти и уме, —заупрямился Отто. — Мы еще не все выпили. Из всех стволов —на-а-льем. Мы им покажем. Никитку лысого первого на плаху. Он на нас каблуком махал. Чурбан. А там бомба.

Эксдиверсант широкими глазами, но совсем невидящим взором смотрел вокруг.

—Чего не пьем, господа? Выпьем.

Коллеги охотно поддержали ослабевшего товарища, чокнулись с ним. Выпили. Наконец-то бурно захрапев­шего Отто аккуратно унесли в опочивальню.

—Да-с, слабеет наш друг. Что-то у него здоровье в последнее время совсем пошаливает. Надо доктора к нему приставить. Сколько людей с Брюнером на корабле?

—Всех своих дружков с бригадами собрал. Должно быть более двадцати человек.

—А китайцев?

—При посадке никто из них замечен не был. Да и как им перегримироваться.

—А в команде? В обслуге?

—Ни одной азиатской рожи на корабле. Лайнер отно­сится к люксу.

—Не совсем верно, господа, — вмешался самый моло­дой, пятидесятидевятилетний штандартенфюрер Курт.— Имеется одна дама азиатской внешности. Кажется филип­пинка по паспорту. Группа телохранителей при ней с ки­тайскими физиономиями. Всего человек тринадцать.

—С монахами у нее есть что-нибудь общее?

—Скорее всего нет. Баба—просто дуреющая миллио­нерша.

—Брюнер предупрежден.

—Еще нет. Но сегодня вечером он будет об этом знать.

—Вот так вот. Возрадовались. А на лайнере целая группа китайцев.

—Вопрос проанализирован. С ее стороны опасности не предвидится. Она скучающая туристка. Красавица. Красивые женщины собой никогда не рискуют.

—Пусть. Но как все сразу меняется после этой но­вости. Может она и не при делах, но сердце уже не хочет верить никаким успокаивающим рецептам. Раз там три­надцать китайцев, не лучше ли забрать Брюнера с людьми домой и пусть все остальное катится ко всем чертям вме­сте с Динстоном, как умно сказал Отто. И так мы от этого русо-американца потеряли более двухсот человек: аж жуть кладбищенская пробирает.

— Брюнера уже не сможем снять. Пока пусть идет все, как он планировал. Может на этот раз и повезет. Русский же рискнул сунуться на корабль. Может не понимает всей опасности, но отступать не собирается.

—Еще никто не знает, что он на лайнере. Да и в городе ему проще не было бы. Полиция на хвосте. Здесь навер­няка раненого не спасти. А там шанс повыше, чем здесь.

— Допустим. Но теперь я не уверен в положительном исходе миссии Брюнера. Там всякое может случится. Но вы не могли бы предсказать, что там может быть совер­шено такое, что помешало бы Брюнеру.

—Да, много чего. Например, на вертолете заберут ране­ного. Здесь проблем нет. Кто может помешать?

—Предупредить надо.

—Предупредим.

—А если у них подводная лодка в нейтральных водах?

Мюллер засмеялся противным смешком.

—Иди ты к черту. Не мути океаны. Может авианосец китайский в нейтральных водах? Или тибетский НЛО. Дороговато это для монахов. На такие расходы они никак не потянут. Лучше давай еще по одной выпьем, а то мало ли что еще нам померещится от собственных фантазий.

Выпили. Закусили. Помолчали. Разъехались.

Глава третья

Рус, соблюдая все возможные меры предосторожности, медленно шел по своей палубе. Из щели двери его каюты исходила тоненькая полоска света. Монах возвратился к служебному помещению, сказал коридорной, что в его от­сутствие в каюте кто-то здорово нагадил.

Женщина, не говоря ни слова, пошла вперед. В дверях Рус немного притормозил, приготовил пистолет. Служан­ка открыла дверь, вошла. Тихо. В кресле, расслабленно развалившись, сидел какой-то немного полноватый сеньор. От него исходило настороженное благодушие и привет­ливая улыбка.

—Кто вы? —стараясь не проявлять агрессивности, спросил монах.

—О, сеньор Рус, прошу не опасаться меня. Я здесь по просьбе сэра Маккинроя. Он просил вас внимательно вы­слушать меня.

Рус проверил ванную, вторую комнату. Пусто.

Запричитала служащая.

—В чем дело, сеньоры? Почему вы без причины меня держите?

Монах сунул ей стодолларовую бумажку и она, уже мило улыбаясь, вежливо откланялся. Дверь мягко захлоп­нулась.

—О, у вас манеры высокородного джентльмена, сень­ор. Похвально. Значит я не имею дело с каким-то сорви­головой. По тем данным, что я о вас знал ранее, у меня сложилось далеко иное мнение.

Наконец Рус лучше разглядел сидящего в кресле. Сам присел в отдаленный затемненный угол. Посетитель с дорогой сигаретой в зубах многозначительно продолжал.

—Прошу извинить меня, сеньор, но я не додумался до более логичной встречи. Сэр Маккинрой мне много рассказывал о вас. Скажу откровенно, меня всегда восхи­щали личности, отважившиеся выступать против всесиль­ных контор. Эта безудержная страсть каждого следующего поколения за еще не осознанную умом, не прочувствован­ную опытом правду, за больные места в существовании человечества. И так каждый новый виток очередного по­коления. Наверное, это и будет всегда и вечная дилемма-отцы и дети. Вечная. Вечная, как восход и заход солнца, луны, рассвета и заката. Наверное это и есть то, что держит человечество в рамках жестких понятий порядочности, стремления быть лучше или хотя бы казаться быть лучше. Хотя никакое поколение никогда не докажет, что оно оказалось лучше предыдущего. Все слова от классиков. Их сомнения. Предубеждения. И потому я на стороне тех, кто, пусть не понимая, но раздувает огонь страстной жизни и познания на новый, еще не осознанный виток межличностных, научных отношений. Это и только это на­стойчиво двигает жизнь вперед. А не какие-то там ди­летантские изыскания горе теоретиков. Сначала бытие с социальной подпоркой, личностные отношения, миро­воззрение общества, отталкивающееся от опыта жизни, а потом уже тухлая теория, бредущая в потемках больных голов. Прошу вас, молодой человек, выслушать меня до конца. Вот я, имея доступ к некоторым секретам и поль­зуясь доступностью ко многим важным местам в Брази­лии, хочу известить, что мне известны решения влия­тельных и обреченных властью лиц республики про­вести тотальный досмотр всех гостиниц, отелей, обще­житий, пансионатов с целью обнаружения именно вас. Сейчас кварталы бедноты, где вы удачно некоторое время скрывались, под надзором и плотной постоянной слеж­кой. Но, положение ваших звезд на небосклоне, ваш рок линией будущности опередили медлительные бюрократи­ческие коридоры власти. Вы на корабле в нейтральных водах вот уже вторые сутки. И, даже, если власти будут извещены о вашем пребывании на этом лайнере, вряд ли что существенное против вас они смогут предпринять. У берегов Африки у вас появится немало возможностей снова опередить и южноафриканские власти и бразильских представителей из консульства. Что значит фортуна. —Го­ворящий многозначительно кивал и красочно жестикули­ровал пальцами. —Я поражен. Хотя здесь во всем этом немалая доля участия сэра Маккинроя. Он сдерживает весь ход расследований, принятия более крутых и быстрых мер. Но и мне судьба уготовила сближение с вами наибо­лее удобное: здесь на корабле. Рус поднял плашмя пистолет.

— Извините меня, сеньор, я никогда полностью не понимал длинных и двоесмысловых речей. В них я слабо ориентируюсь. Кто вы?

—О-о, прошу прощения, сеньор,—страстно произнес говорящий. Будто и вправду это было той темой, о которой знает каждая домохозяйка.—Я есть, месье Боднар, Морэ де Боднар.

— Простите, месье,—монах встал, подошел к рядом стоящему креслу и уже как-то даже спокойно для еще не совсем определенной обстановки сел в него. —Не тот ли ловкий комиссар Боднар, который с миллионами, конфис­кованными у бандитов Марселя, исчез из города в неиз­вестном направлении.

Лицо месье выразило большое удивление и где-то даже растерянность.

—Вы меня поражаете, сеньор. Откуда вам это может быть известно?

— Газеты не один раз писали про вас.
—Невероятно. Как вам попали эти газеты, а второе:

как вы умудрились запомнить меня. Но, если вы помните статьи, наверняка поняли, что мне оказалось не под силу воспрепятствовать деятельности преступных организаций Марселя. Я оказался слабее не столько духом, сколько под­держкой властей города. А ведь пост, занимаемый мною во Франции, был повыше, чем здесь. Но... Один в поле не воин. Государственные институты власти заблокированы. Я не представляю, как можно бороться за правду с людь­ми, которые сами ложью, шантажом, угрозами, насилием отстаивают себя. Но... Понимаете. Пусть мелко, но в силу своей определенности помогаю там, где еще могу помочь. Возраст требует осторожности. С годами более ценишь свою жизнь, как и жизнь других. А вот вы, молодые, не осознаете этого очень полезного чувства. Сыграли на руку

—Это я понял, сеньор-месье. И понял, что само взрос­лое население не поддерживает радикальных требований молодых.

— Нельзя с лету подрывать гражданские устои, сложив­шиеся веками, за какой-то месяц горлопанства на площа­дях. Тем более необоснованно хвататься за оружие.

—Почему же гражданские устои, сложившиеся веками, не обеспечивают жизнь людям, не имеющим работы, жилья.

—Ты меня так спрашиваешь, будто я президент.

—А почему вы тогда против законных прав живущих? Они же не требуют себе хоромы. Только постоянной работы.

—Легко сказать—работы. А где ее всем взять?

—Власти никогда не утруждают себя проблемами ре­шать в пользу неимущих. Но требуют от них полного соблюдения законности. Какой законности? Гибнуть от го­лода, холода. Но на это и зверь не идет. Тем более человек, имеющий развитое мышление бороться за свое выжива­ние.

—Для этого есть парламентские пути давления на власть.

—У вас разве рабочие в парламенте сидят?

—Есть еще международное влияние. Вы своим удач­ным примером баламутите взъерошенных подростков. Они за вами сломя голову идут на любые авантюры. Истории не докажешь, что эти жертвы нужны народу.

—Месье Боднар, спасибо вам за подробные нравствен­ные реляции. Но я уже вроде бы как и вырос, и осознал себя в той степени, чтобы понять: что без борьбы сами власти и шага не сделают, чтобы выделить неимущему народу часть бюджетного пирога. Только противостояние, опасность больших катаклизмов и потерь вынуждает их лавировать и идти на компромиссы. Все же катастрофи­ческий хаос в России научил богатых в Европе в Северной Америке делиться хоть малой частью, чем терять все вме­сте с жизнью и свободой. Бог вех от рождения делает равными. Все остальное от лукавого. Никто не узнает, в какой степени правильно или неправильно свершилось свершимое. В любом случае те освобожденные бесконечно благодарны судьбе за происшедшее. Сейчас я знаю, что там все закончилось благополучно. Люди на свободе. По какому праву гражданские устои, сложившиеся века­ми, позволяют людей без суда и следствия бросать за решетку, а многих ваши полицейские расстреливают на городских свалках. А те, освобожденные из лагеря, не впадают в правовую меланхолию по законности или неза­конности свершенного. Это их судьба, и они от бога имеют право на отстаивание своей лучшей доли, не быть уни­женными, не позволять, чтобы их удушали в ваших же цивилизованных концлагерях.

—Да, да,—поторопился согласиться француз,—все это так. Где-то оправдываются и вспышки насилия. Жизнь это бесконечная борьба. Борьба без правил. И поэтому я здесь, чтобы предупредить: для вас, лично, она не закон­чилась с отплытием от берегов Бразилии.

Рус, как всегда, после фраз подобного содержания, промолчал. Немного помолчал и месье.

—Конечно, вы еще не знаете, кто ваши преследовате­ли и враги.

Монах снова промолчал.

—Хм-м.—Почему-то сомнительно забурчал француз, что-то интенсивно прикидывая в уме. — После вас, навер­ное, и я стану столь же легкомысленным. Не анализиро­вать действия своих врагов.

—У меня нет времени. Нет никакой информации. Я благодарен судьбе за то, что успеваю иногда оторваться от преследователей на расстояние, которое позволяет подготовиться к следующей встрече.

—Логично. Хотя и неконкретно. Но, вдобавок ко всему, имею честь проинформировать вас, что по вашим следам бегут большой сворой обиженные наци, организо­ванные отряды земельной олигархии, и,—тут месье немно­го замялся,—наверное самое опасное—«эскадроны смерти».

Кто это такие?

—Это кадровые полицейские в обход закона создали собственное образование для более успешного противодей­ствия организованной преступности и защиты своих мер­кантильных интересов. Но они очень часто преступают закон, отчего сами становятся на криминальный путь. —Вы замечаете? Сами властные структуры организовываются в банды. А бедняков, неимущих обвиняете во всех возможных грехах.

—Здесь мне нечего ответить. С этим власти должны

бороться.

—И вы верите в это?

—Приходится верить. Если и есть что для человека самое постоянное и надежное—это верить.

—Вы можете верить. Вы сами властная структура. Вас не затронут оргии полицейских.

—Не скажите. Если что не так, и меня пристрелят так же, как и любого, кто им мешает.

— Извините месье, может это звучит немного непри­вычно, но мне в общем Америка показалась гораздо спо­койнее, чем Китай.

—Не знаю, что с чем сравнивать. Может вы относи­тельно недолго побыли здесь, но... Не буду зазря распространяться. Я только свидетель и анализатор происходя­щего. Вы, непосредственный участник: обвинительное лицо для закона. Поэтому и мое мнение для вас будет более, чем относительным. Кабинет, конечно, более спокойное место для анализа, чем поле брани и ежеминутность опас­ности. Поставлю вас в известность: я был тот комиссар полиции, который изучал место происшествия после де­монстрации плебса и место, где, по словам свидетели, какой-то неизвестный китаец дрался с бандой хулиган­ствующих молодчиков, а потом их перестрелял кто-то со стороны. Я думаю, понимаете движение моей мысли. Вы в протоколах следствия проходите, как лицо неизвестное и неожиданно появившееся. И, заметьте, совсем случайно. Если большая группа китайцев на демонстрации конкрет­но описана, то ваша личность выпадает из протокола как по национальности, так и по гражданству. И даже, если вас по чьим-то словам запротоколируют, без фактов, без свидетельств, ни одна страна вас не признает. Пони­маете: ни одна. Вас даже в тюрьму ни одна страна не при­мет. Большое ли это утешение для беглеца.

—Не рассуждайте так просто, месье, меня есть кому принять.

—Прошу прощения, сеньор, может я не так выразил­ся. Это моя прямолинейная протокольность. Я не должен был этого говорить, так как мои предложения смахивают на запугивание и дознание. Буду краток: я здесь по прось­бе мистера Маккинроя. Я должен помочь вам довезти ва­шего раненого товарища до пункта назначения этого парохода. В каютах плывущей посудины имеется двадцать девять членов немецкой общины с большим военным прошлым. У нас они проходят под грифом «наци». В ос­новном это офицеры-боевики. Среди них есть и наемники. Цифра для сугубо гражданского корабля очень внуши­тельная. Такой бригадой можно захватить все судно. Я взял с собой двух офицеров. Думаю, совместными усилия­ми сможем предпринять положительные для вас действия. Мы знаем противника. Знаем каюты, в которых они раз­местились, и трюм, где собираются на перекличку.

—Спасибо комиссар. Но как вы представляете нейтрализацию такой внушительной компании. Корабль огра­ничивает и возможности, и маневры. Я пока не представ­ляю своих дальнейших шагов.

—Я тоже не представляю. Все зависит от внешних обстоятельств. Я вам оставляю десять тысяч долларов от господина Маккинроя. Они вам будут не бесполезны. Мне также известны каюты, в которых расположились парни из немецкой общины. Мы будем за ними приглядывать. Вот вам список кают.

Рус бегло глянул на цифры. Там значилась и каюта, которую он вчера вечером посетил. Оставалось еще пять номеров. Три на верхней палубе и две на нижней.

—Многовато их, господ, на одного раненого. А что вы скажете про «эскадрон смерти»?

—Одного офицера полиции я уже повстречал в ресто­ране. Двух его спутников вычислили на верхней палубе. В ближайший вечер будем знать стальных. Знайте: данные по полиции идут от мистера Маккинроя. Он на материке делает свою работу. Имейте в виду, эти поли­цейские очень жестокие люди. У них власть. И нет никаких ограничений. Они очень опасны. С ними надо быть очень осторожными.

—Их каюты известны?

—Да. И одна на твоей палубе. Через три каюты слева по проходу от вас.

Рус сначала хотел спросить: все ли в одном номере. Но промолчал. По ходу беседы у него созрел свой план продолжения нейтрализации врагов. Давать повод посто­роннему для всяких подозрений, хотя вроде бы и надеж­ному человеку не стоило. Француз поднялся.

—Откланиваюсь вам, сеньор. Сейчас мне необходимо в бар: встретиться со своими людьми. Думаю, что и вам удобнее и безопаснее самому меня находить. С часа дня до двух я в ресторане на верхней палубе. С семи вечера в баре над. вами. В десять на открытой палубе. С двадцати четырех до шести утра должен быть в своей каюте напро­тив раненого. Думаю, для контакта со мной вам очень по­может ваша маленькая девушка.

Месье Боднар еще раз галантно откланялся.

 

 

Глава четвертая

Только к девяти вечера подрулил Мин с двумя Китай­цами эмигрантами к становищу монахов у моря. Суровый Ван долго смотрел на лукавые рожи китайцев, пока дал знак говорить.

—Уважаемый Вана, ваша товарищ был на носилках транспортирован на большой корабль. Корабль пашел Африка. Кейптаун порт. Все хоросе.

—Мин,—недовольно заговорил Ван, —это все, что они могут сказать?

—Носилки Сен Ю сопровождал человек в белом хала­те, старушка, очень молодая девушка. —Более обстоятель­но повествовал схимник.

Ван повернулся к эмигрантам.

—Подозрительные ошивались рядом?

Китайцы отрицательно закивали головами.

—Только грузчика, только матроса, Большой Вана.

—А полицейские, шпионы,—выуживал сведения Ван.

—Все хоросе. Все хоросе. Больше нет никто. Народ хоросий, пассажирский другой дверь ходил.

—А почему это вы так плохо на родном языке гово­рите? — пристально разглядывая собеседников, давил ав­торитетом Ван.

—Мало рядом земляк. Говорить не с кем.

—Но ваши хари, ребята, не говорят о том, что вы по­долгу молчите. Зубы у вас острые. Ну что ж. И на том спасибо. Ваше дело дальше присматривать за обстановкой на полицейских участках. Собирать всю возможную информацию из газет, журналов, радио. Всем эмигрантам передайте, чтобы на год притихли и никуда не высовыва­лись. Пусть все сваливают на приезжих из Тайваня. Сыщики ратуют за то, что древние ханьцы втерлись не в свои дела. Всех молодых, безработных, на ближайшее время отправьте в провинции на сезонные работы.


Просмотров 203

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!