Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ПЕРВОЕ ПИСЬМО ПОЛКОВНИКА ЧАНА 4 часть



Глава четырнадцатая

Мудрить что-либо неординарное, сверхъестественное Рус и не мог. В его неустроенной жизни опасность, как даровая проститутка, всегда находилась за углом. Он заранее завел полезные знакомства с одним пожилым индейцем, которому немало помог деньгами. Абориген показал монаху много мест в горах, где схимник мог уединяться для своих дзэн-одиночеств.

Сейчас он встретился с ним. Спросил:

—Имеются ли какие возможности для нелегального перехода в Бразилию?

—В этом нет труда,—охотно и на довольно понятном ломаном испанском отвечал, но больше жестикулировал индеец. —Надо монета, оружие.

Рус показал мешочек с деньгами, которые предусмот­рительно изъял из сейфа начальника лагеря. Небольшой дипломат с пистолетами.

—О-о, очень хорошо. Но деньги не мне,—пояснил амиго,—деньги, кто знает дорога, граница. За деньги они все сделать.

В Сан-Педро-Росарио индеец нашел своих приятелей. Они долго пересчитывали купюры, любовно осматривали два револьвера. После непродолжительного обсуждения но более после того, как монах предложил свой реквизированный, опять же у начальника лагеря, мерседес, они согласились. Поехали четверо проводников, отлично знав­шие джунгли и границу, приятель индеец. В машине показали карту, на карте полноводную большую реку Парану.

Это самый быстрый и безопасный путь. Вожди местных племен подсобят, если им подарить красивые консервы и соки.

Скоро показалась река. Недалеко находились припря­танные в густом кустарнике узкие длинные лодки. Все нужное и съестное индейцы имели при себе. Будто всю жизнь только и занимались мелкой контрабандой.

Живописные берега очаровательной Параны, мощная благоухающая зелень, величавый простор полноводной реки успокоил внешнюю настороженность монаха. Он сидел на носу лодки и с болезненной грустью вспоминал почти такое же плавание вдоль бесконечных берегов очень далекого сейчас Китая. Как все было до боли зна­комо. Неужели он опять будет долгое время скрываться, бегать, спасать себя неизвестно от чего. Нужно ли снова все это? Как-то за все время, проведенное на земле Юж­ной Америки, ощутил такое одиночество и социальную никчемность, что только здравомыслие трезвого рассудка не бросило его в какую-нибудь смертельную разборку между партизанами и правительственными войсками. Не­возможно было оставаться в стороне и видеть, как люди собираются на митинги и как жестоко гоняют их полицей­ские подразделения. Крови на асфальте и тротуарах оста­валось не меньше, чем на какой-нибудь живодерне быков. Рус был против их явного экстремизма. Но люди боролись за свое, и он не против был им помогать. Хотя и ощущал свою неправоту. Его уважали местные командос: но он был для них иностранец, а значит чужак. Больше, конеч­но, его боялись. Может от того, что спарринги с ним, кото­рые любили боевики, заканчивались для них непредвиден­ными нокаутами. Но монах был нужен и полезен. Он не­плохо обучил группы сопротивления ловко применять пал­ки с крюками против полицейских. Позже сноровистые парни умело цепляли полицейских за ноги и быстро раз­рушали их непробиваемые ряды. Русу приходилось менять города, так как его всегда сравнительно быстро высчиты­вали. Это он замечал сразу. И вот лагерь. Монах был снова против организации вооруженного нападения. С ним согласились. Но, когда дошло до дела, Рус догадался,' что все это провокации. И он незаметно уехал, оставив повстанцев, узников самим решать свои проблемы. Монах решил остаться один. Пришло время, когда за ним должны были приехать, так как имеющаяся связь прервалась и настоятель должен будет кого-нибудь прислать. Из Бра­зилии у Руса будет возможность передать сигнал в мо­настырь. Надо только прижиться, осмотреться.



На коленях, завернутый в полотенце, покоился авто­мат. Другие три его пистолета находились в спортивной сумке.



Индейцы были людьми слова: умело вели лодку вдоль берега, пережидая в зарослях катера пограничников, об­ходили возможные пикеты засад.

Кругом было такое земное спокойствие и сонная идил­лия, что если бы не неожиданные крики попугаев, обезьян и прочего лестного братства, Рус бы заснул долгим и креп­ким сном. Но берега жили, и от них исходило не столько жизненной доброты, сколько коварной опасности в борь­бе за выживание. Индейцы имели длинные палки и ими ловко отбрасывали от лодки плывущих змей, водяных крыс, крупных хищных рыб, тыкающихся часто головой о борт пироги.

Во время речного затишья чисто человеческая грусть и ностальгия по прошлому крепко охватила его. Беглец по жизни, вечно скрывающийся: это вырабатывало дух уже не добровольного отшельничества, а изгнанника по року судьбы. В нем росла жажда читать, но жизнь давала немногие минуты, когда можно было уединиться и иметь при себе интересующие книги. Он знал неплохо уже четыре языка и умел не только пользоваться в разговоре, но и читать многое из литературы. Философствующее зерно, заложенное духовными отцами, требовало работы мысли, дальнейшего самообразования. Он ощущал голод по информации. Теперь решил инкогнито от всех пересечь океан, чтобы вообще никто не догадывался, добраться до монастыря. Уединиться в отдаленном районе Тибета и навсегда предаться собственным размышлениям, коих накопилось за эти годы более, чем предостаточно.

Русу резонно казалось, что он сумел довольно удачно
исчезнуть из лагеря и, наверное, оторвется на время от возможных преследователей.



За кормой лодки веселыми бурунками расходились игривые волны. Солнце начало неспешно опускаться на кроны вековых гигантов. Тень от деревьев увеличивалась, скоро лодка шла в густой темени, ломая сопротивление широкого напора воды. Рус совсем расслабился и уже по-детски любовался редкими по красоте изломами бере­гов, вычурными картинами одиноких деревьев гигантов, разлаписто нависающих над водой своей необъятной гро­мадой массы веток и листьев. Резкий вскрик индейца вывел его из долгой задумчивости. Лодка круто взяла в сторону. Тренированный глаз Руса быстро определил опасность. Со свисающих над водой веток исполинских деревьев во многих местах виднелись ровные, как палки, висящие змеи. Длина некоторых доходило до четырех мет­ров. Старый индеец ловко подцепил пресмыкающееся ше­стом и коротким движением молниеносно отсек ей голову. Туземцы умело освежевали жертву, разложили костер­чик в небольшой печурке и скоро деликатес, нарезанный небольшими кусками, жадно поглощался крепкими челю­стями. Такой змеи хватило бы дня на два. Но индейцы, насытившись, бросили остатки в реку, где вода обильно кишела огромным количеством всяких прожорливых тва­рей, которые остервенело набросились на поживу.

Вскоре повстречались пироги местных индейцев. Про­водники перевели, что вскоре ожидается гроза и они при­глашены в ближайшее селение вождем племени, кото­рого они по родственным связям хорошо знают. Рус желал бы плыть далее в ночи, но все же гроза в кромешной темноте на большой реке всегда представляет реальную опасность для любого путешественника. И поэтому лодки скоро плавно вошли в устье небольшого притока Параны.

Непривычно и диковато было видеть в сумраке джунг­лей вблизи цивилизации архаичные хижины индейцев из веток и тростника. Полуголых женщин, серьезно заня­тых своими немудреными бытовыми делами. Бедность, граничащую с нищетой. При появлении гостей на терри­тории деревни, все население бросило свои дела и сбежа­лось на смотрины. Несколько банок консервов и соков пе­стро украсили почетное место в хижине вождя на причуд­ливой подставке. Угощали хозяева своим, чего монах ста­рался не касаться. Но огненной воды было достаточно с собой и проводники нимало не смущаясь, здорово подпили с вождем и старейшинами. После чего Рус отнес своих мертвецки пьяных приятелей в отведенный для них вигвамчик из веток и кожи. К полночи ударил сильный дождь и монах благодарил судьбу, что удалось немного побыть одному среди яростного штурма небесной природы. Забыться средь общей вакханалии воды и шума. Не видеть болтливых индейцев, с нескрываемым любопытством разглядывающих его во время пиршества. На ночь ему выделили женщину средних лет, видимо вдову, но монах подарил ей несколько банок тушенки, кучку патронов и отпустил. Она с превеликой гордостью и походкой знат­ной особы прошествовала с подарками к вождю.

В тридцати шагах свирепствовали шумные воды вздыбившейся Параны. Сейчас, в темноте, в блеске осле­пительных молний, она была так не похожа на ту дневную, которая лениво переваливала свое аморфное переливающее тело по дну широкой долины. Дождь с дикой силой бил ее по зеркальной поверхности, раскалывал на мириады светя­щихся звездочек. Небесное корыто щедро лило и лило, на­полняло до самых краев реку и она, как перегруженная баржа, притихала, обидчиво ежилась, морщилась тысяча­ми маленьких всплесков волн по всей акватории воды и спешила исчезнуть за далеким поворотом в ближайшую неизвестность.

Частые вспышки молний освещали всю реку, черной стеной стоящие джунгли. В грохотании ночной грозы казалось, что это неизвестное и бесчисленное воинство грозно подбирается к неподвижному монаху, вызывая его на решающий и последний бой. Было мрачно и жутко от живописующей игры теней, ярких отсветов в воде, неожи­данных шараханий молний и оглушающих все мировое пространство громовых раскатов грозы. Стихии не терпе­лось все разрушить, разметать, запугать, запрятать подаль­ше в норы.

Рус сидел под навесом, с края крыши которой вода лилась сплошной стеной. Все индейцы разбрелись по своим хижинам. К утру гроза ослабела, мощный ливень перешел в небольшой дождик, который скоро закончился. В преддверии утра задремал у большой реки и монах.

Вдали, за горизонтом, в сизой дымке утра поднималось настороженное светило. Но день еще не начался...

Глава пятнадцатая

В отчаянном бессилии жестикулируя руками, губами, челюстью, благородных кровей полковник Динстон выско­чил из особняка Теневого донельзя расстроенный и недо­вольный. Он таращил глаза по сторонам, не зная, на чем сорвать свое профессиональное бешенство. То, что перенючил ему переводчик, сухо считывающий с вялых губ по­луживого эксвластелина, делало все отвратным и непо­нятным. С досады у полковника болезненно выпучива­лись глаза, нервно кривились губы. «А-ах, чтоб он раньше сдох, этот живой трупик,—выговаривал в сердцах про себя Динстон, выискивая, что еще найти в своем небога­том лексиконе, чтобы быстрее согнать с себя накопившую­ся за время беседы энергию. — Видите ли, какой нашелся: искатель миролюбивой истины. С колеи мщения бывший судорожно переполз на гнилую философию миротворчест­ва. Каков, а: морда, жить хочет. Слюнтяй. Его, понимаешь ли, больше интересует состояние демократии в Соединен­ных Штатах. Ну, что ты тут скажешь? Одной ногой в могиле и на тебе. Вмешивается негодяй во внутренние дела суверенных могущественных государств. Кто его просит? Кого он представляет? Крыша у него не в ту сторону поехала. А может и вообще протекать начала. Парали­тику о монахах твердишь, информацию выпрашиваешь: а он восковой рожей крашеной мумии несет дребедень о правах человека, бесстыжую чушь про законность, анек­доты прошлых веков о взаимоотношениях. Что делает с людьми старость и болезнь. И он, полковник спецслужб Соединенных Штатов, самолетом срочно летел в эту про­кисшую Поднебесную, чтобы потоптаться у кровати долго-умирающего. Жалко зря потраченного времени. Что-то мир быстро и не в ту сторону искривляется. Непонятно, кто чего хочет.

Динстона круто заносило на поворотах. Если бы не подчиненный, много антикварных ваз разлетелось бы от энергичных рук обиженного полковника. Но он, не обра­щая внимания на кажущиеся мелочи, почти бежал к стоян­ке автомобиля.

Быстро впрыгивая в машину, так лягнул дверцей, что она снова открылась. От такого своеволия бесчувственно­го металла засадил ногой в обшивку двери. Та прогну­лась во внешнюю сторону да так и осталась болтаться, жалобно поскрипывая на завесах.

—Это у нас так машины делают!—дико заорал он. Конкретно выругался, вылез из машины и снова долбанул ногой по двери.

Дверца щелкнула затворным движением карабина, за­крылась... Теперь Динстон не мог ее открыть.

—Закажи новую машину, водила!—гаркнул он во все горло шоферу-телохранителю,—если не можешь смотреть за старой. Двери проверяй. За что жалованье получаешь? Козел.

Сам сел на заднее сиденье, дрожащими пальцами достал сигарету из пачки. Оставшиеся, вместе с пачкой вышвырнул в открытое окошко.

— Мир блефует, сволочится.— Орал он в затылок шоферу.—Если такие титаны, как Теневой, сдаются, вся Вселенная завязнет в болоте пошлого либерализма. Лучше бы он сдох еще тогда, телячья душа. Сволочь, книжки печатает. Чему может учить безнадежно больной, отор­ванный от жизни, который дышит воздухом своей воню­чей постели. Микробными парами. У него мозги—сплош­ная брюзжащая червоточина, рассадник бацилл и вирусов. Крест на нем нужно ставить осиновый, а он еще пальцем куда-то тычет. Живой труп. Кормчий для слепых и глухих. Жить хочет, сволочь партийная. Правильно монахи его пауками потравили. Туда ему дорога. Героин дать, чтобы успокоился. Черт возьми,—Динстон задумался, —поддер­живает ли он отношения с членами правительства и про­чими влиятельными силами. Мао еще держится и свою политику тянет без всяких сомнений и изменений. Здесь все нормально. Но кто на смену придет? В верхах функ­ционеров никто ничего определенного предсказать не мог. Все затаились: толкаются у постели Великого и также непредсказуемы, как и их высказывания. Кто левей, кто правей—невозможно определить при общей пустоголосице преданности идеям и пути Великого Вождя. Для самого Динстона Мао ассоциировался не столько, как вождь великой нации, но скорее как хитрый и ловкий, староста слишком большой деревни. Вождизм все же требует интел­лекта, а у Мао его очень недоставало. Зато указов, под­сказок, как жить, куда идти, этого пропаганда лила с избытком. «Каждый только для себя»—неожиданно и как-то досадно дошла до Динстона банальная истина. Вер­нее не то, что каждый за себя, а то что именно вообще все, кого ни спроси, от мала до велика только о себе и думают и на всех им одинаково наплевать: президент ты или какой бомж с ближайшего двора. Он не заметил, как с мыслей снова перешел на слова и ругательства.—«Шкур­ные сволочи. Бабьи подъюбочники. Больше они никто и ни на что не способны. Поэтому с ними так трудно вести переговоры. Не мужики—слюнтяи».

От таких крутых казарменных мыслей у Динстона за­ломило в висках. Он расслабился и тут же подскочил. Не заметил, как выпустил из рук дымящуюся сигарету, и она странно и подло закатилась ему под зад. Снова ужас­но выругался, отряхнулся, заорал на бедного шофера:

—Живей гони в посольство. Документы еще не оформ­лены. Самолет через два часа.

—Полицейских много на дорогах,,— Спокойно и даже, как показалось Динстону, небрежно 'бросил шофер.

—Ай,— махнул рукой полковник,—и ты такой же ба­ран, как эти язвенные китайцы. С вас даже шерсть некачественная на валенки в Сибирь.

На этом горевая судьбинушка полковника не закончи­лась. Он затерял какую-то важную бумажку и его долго не могли признать в родном посольстве. И только зво­нок из Вашингтона вернул бравому полковнику его доб­рое имя и заставил чиновников подчиниться.

—Вы у меня еще горько пожалеете за свой бюрократи­ческий цинизм, бумажные черви. Заготавливайте для себя места в очередях на биржу и лучше в малых странах, негодяи. Самолет его уже давно улетел, и полковник до сле­дующего рейса три часа усердно распекал напуганных сотрудников за их неуважение к американскому флагу и его подданным.

Чисто по-солдатски он, конечно, был прав: намного правее многих.

Но и дальше какая-то злая напасть преследовала его. Такого с ним отродясь не случалось: оступился при подъеме по трапу самолета, вывихнул сильно ногу и меш­ком покатился вниз. Спасибо хладнокровным подчи­ненным: вовремя подхватили. А так до самого низа еще катиться и катиться. В самом салоне лайнера одна древ­няя старушенция уж совсем нечаянно пролила ему горя­чий кофе на сорочку. Надо отдать должное полковнику: он молча перетерпел издевательство судьбы над собствен­ной персоной. Но от переизбытка напряжения, чувств, накопившейся черной энергии неожиданно и срамно запу­стил долгого дурно пахнущего журавля. После чего сник, съежился, злобно подумал о тайных проделках монахов, исчез в своем кресле и старался не показываться на глаза понятливым и деликатным пассажирам. Но все же нашелся какой-то негодяй остряк из задних рядов и, по­смеиваясь, потребовал выйти указанному господину из помещения на свежий воздух. Хорошо, что телохранители не сплоховали. Подошли к весельчаку, заехали ему ка­стетом и он до конца рейса успокоился.

Уснул и полковник. Благо, что с самолетом никаких неприятностей не произошло. Динстон вяло захрапел, за­быв и себя, и окружающих, и все свои срочные важные дела, и все то, что так настырно досаждало ему в послед­нее отчетное время.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИЮТ

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла.

И зачем я на свет появился,

И зачем меня мать родила?

из к/ф «Республика ШКИД»

 

Глава первая

Большое грязное солнце медленно поднималось над громадной кучей городской свалки бытовых отходов. Смердячая вонь ядовитым туманом стойко висела над забро­шенной землей. Иногда порывистые толчки утреннего ветерка вихрем разносили ее в разные стороны.

Несколько раз в день большие машины привозили из города отбросы повседневной жизни. Мощные бульдозеры сдвигали все в одно место. Куча, как раковая опухоль, настойчиво и угрожающе росла вверх и в стороны.

Неподалеку находилось множество сваленных газет. Их никто не сдвигал в общую свалку. В этих выброшенных бумагах ютился маленький Хуан. Он мог точно всем сказать, когда ему стало четыре года. Это было тогда, когда у него был еще свой дом и свой отец и мать. Но однажды дом рухнул. Мать, отец и многие соседи не вышли из него.

Хуан был готов кричать и плакать. Но кругом ходили взрослые люди. Они не плакали. Даже не жалели его. Молча разобрали развалины, вынесли тела. Свезли на клад­бище, похоронили в общей яме. Все делалось без слов. У каждого хватало своего горя. К Хуану никто не подо­шел, не спросил: кто он и откуда. Как будет жить даль­ше. В этой местности царствовал кроткий закон с жестоки­ми последствиями—закон самовыживания: молчаливый, невидящий.

Тогда Хуан долго стоял у развалин бывшего дома. Вечером пошел бродить по улицам. Холодные окна боль­ших домов больно напоминали, что делать ему здесь нечего. Так с сухими глазами встретил он ночь. Шел по городу, шел, пока не набрел на свалку на окраине. Здесь он остановился и дал волю своим слезам.

Ночь. Детская боязнь темноты. Живая, смердящая, волочащаяся куча, которая от порывов ветра приподни­малась местами и издавала вибрирующие устрашающие звуки ужасного шипения и шелестения.

Но идти было некуда, и Хуан, вглядываясь в кромеш­ную темноту, осторожно полез под газеты. В них было тепло. Даже уютно. И после обильных слез он уже считал, что совсем неплохо устроился.

Сейчас ребенок лежал в ожидании первых утренних машин. Коварный ветер нагло проникал под газеты и зябкий холодок студил тело. Хуан подкручивал бумагу под себя, но все равно где-нибудь в другом месте снова подкрадывался подлый холодок.

Но не это сейчас тревожило мальчика. Главным для не­го было определить первых конкурентов —собак. Для этого имелась хорошая палка. Не спрашивайте его, когда он перестал их бояться. Не ответит. Помнит только, что когда вместе со зверями копался в объедках, они рычали, отгоняли его. Но есть хотелось. Вот тогда и оказалась в руке увесистая дубинка, при помощи которой он обрел равное положение среди них. Благо, что большие собаки понимали его и менее всего обращали внимание на малыша.

Скоро подойдут машины. Сегодня ему надо найти конфеты, пряники. Важно успеть до прихода больших мальчишек. Этих палкой не отпугнешь. Они сами каждый раз прогоняют его. Прогоняют потому, что он не пошел к ним в шайку. Приходится после них искать то, что остает­ся. А он не пошел к ним, потому что как-то до этого разбудили его старые женщины. Привели в подвальный приют, где они на свои скромные пенсии содержали та­ких же, как он, маленьких детей. Там сдружился с двумя еще меньшими, чем он, девочками, которым и обещал принести что-нибудь сладкого.

Только бы машины сегодня раньше приехали. Он успе­ет до прихода шумных орав перерыть все, что можно.

Хуан еще раз прижал газету, чтоб не поддувало. Закрыл глаза. Сейчас подойдут машины и надо действо­вать. Он услышит рокот моторов. Сегодня он должен быть первым. Он обещал.

Странно...

Невдалеке послышалось чьи-то неторопливые шаги.

Приближаются.

Перетаптывание. Шорох бумаги.

Потому, как передвигался кто-то, мальчуган догадал­ся, что это чужой. Ему стало тоскливо и страшно. Чужой всегда большой и злой. Он прогонит маленького Хуана. А может и набить. И тогда ему снова придется видеть обидные слезы своих подружек. А он мальчишка. Он обе­щал. Он сказал им, что он самый сильный в городе. Хоро­шо, что с прошлого раза припрятал одну конфету. Плохо, что пришел чужой. Почему так рано?

Чужой остановился у газет. Хуан оробел. Услышал, как зашуршала бумага. Затихло. Потом снова зашуршало. Тихо. Еще раз. Похоже чужой просматривал газеты. Ребенок успокоился. Медленно высунул голову.

Увидел взрослого парня. Тот присел на стопки журна­лов и быстро читал. По нему было видно, что в отбросах он копаться не будет. Хуан осмелел. Незнакомец сидел к нему боком. Строгий профиль чужака, острый взгляд не давал повода для раскрытия своего убежища. И Хуан лежал, не шевелясь. Шея замлела, и он стал медленно опускать голову. Газета предательски зашелестела. Молниеносный взгляд незнакомца быстро нашел обезумев­шие от страха глаза Хуана. В голове мальчишки с быстро­той драпающего стучало: «Теперь все. Ничего не сможет принести в приют». Он сжался весь и неожиданно для себя заплакал. Заплакал второй раз в жизни.

Пришелец, внимательно осматриваясь по сторонам, подошел к нему. Железная штучка в его руках, какие видел Хуан у полицейских, настороженно замерла в крепких ладонях.

Присел.

Казалось, он не обращал внимание на плачущего ма­лыша. Также продолжал взглядом хищной птицы шарить по сторонам, что-то выискивая, высматривая. Наконец его глаза снова нашли закрытое руками лицо Хуана.

—Чего испугался, отшельник?—будто не к нему обра­тился взрослый.

Но Хуана нелегко было остановить. Напряжение долгой ночи и невосполнимой обиды неудержимым пото­ком лились из глаз захлебывающимся рыданием.

Похоже незнакомец понял его. Молчал. Ждал, пока малыш выплачется. Продолжал свое чтение, изредка посматривая по сторонам.

Хуан перестал плакать также неожиданно, как и на­чал. Неожиданно для себя. Никаких угрожающих дейст­вий со стороны пришельца не следовало. Утирая слезы, притих. Незнакомец отложил газету. Мальчик ждал, когда взрослый что-нибудь скажет. Но тот молчал и как-то неземно смотрел в беспросветную даль. Хуану снова стало страшно.

— Дяденька, вы не будете меня прогонять?

Плачущий голос вывел незнакомца из раздумий. Про­должая смотреть за горы мусора в грязную синеву колы­хающего утра, устало произнес:

—Зачем? Какое я имею право? Это ведь твое место.

Хуан снова залился слезами. Первый раз он встретил здесь того, кто не собирается гнать его с насиженного места.

— Меня все прогоняют отсюда.
Незнакомец сурово посмотрел на свалку.
—А кому нужно прогонять тебя отсюда?

Ровный жесткий голос взрослого успокоительно дей­ствовал на Хуана. Он больше высунулся из газет. Вытара­щил свои черные глазенки и по-стариковски, упорным взглядом изучал странного пришельца. Неожиданный во­прос подтолкнул его к ответу. Но опыт подсказывал не торопиться. Трудно было поверить, что незнакомец вот так просто выслушает Хуана и поможет ему. Его ведь всегда гнали и били.

Взрослый заметил замешательство мальчугана:

— Говори, не бойся. Я сам бездомный.

—Бездомные меня и гонють,—Хуан обиженно всхлип­нул.

—Догадываюсь. —Незнакомец с каменным лицом снова осмотрелся кругом,—говори. Я тебя в обиду не дам.

—А вы не обманываете меня?—недоверчиво отреагиро­вал малыш.

— Зачем?

Хуан придирчиво, уже по-свойски смотрел на пришель­ца. Не было видно, чтобы тот готов был лгать.

— Мне надо первому, пока никто не пришел, собрать конфет.

Незнакомец ностальгическим печальным взором долго смотрел поверх Хуана.

— Это я понял. Скажи, кто загнал тебя сюда?
Губы Хуана снова скривили слезы:

— Не спрашивайте дяденька про мою жизнь. Я часто караулю здесь машины, чтобы собрать конфет для малень­ких девочек. Мне надо успеть до прихода взрослых. Я боюсь, что не успею.

На суровом лице незнакомца дрогнули веки. Его жест­кий взгляд остановился на куче мусора.

—Дяденька, вам тоже плохо?

Скупая, зловеще неземная улыбка пришельца сделала его лицо неестественным.

— Взрослым не может быть плохо.
—Я не хочу, чтобы вы заплакали.

—Ну что ты. Взрослый не имеет право плакать. Я тебе удивляюсь. Ты маленький, но в тебе огромное человеческое чувство борьбы и сострадания. Я должен тебе помочь.

Спасибо.—Хуан не сдержался и снова засопел.— Помочь надо не мне, а девочкам. Они еще меньше меня. Я уже могу жить без конфет, а они просят. Вам надо найти палку от собак, чтобы удобнее было искать конфеты. Они часто на самом низу лежат.

Теперь незнакомец как-то забыто, но уже по-челове­чески улыбнулся.

Послышался отдаленный рокот мощных моторов. Скоро тяжелые машины, не останавливаясь, прямо на ходу опрокидывали отходы и скрывались за поворотом. За ними показались стаи собак.

Хуан резко откинул газеты, вскочил, по-охотничьи схватил свою маленькую дубинку.

Пришелец ловко, незаметно для Хуана, поймал его за руку, привлек к себе.

—Отпустите меня, дяденька!—истошно заорал "малыш. —Вы обещали помочь мне! Меня ждут!

—Сегодня тебе не надо торопиться. Сегодня у тебя будут настоящие конфеты.

—Я тогда на завтра запасусь. Незнакомец поднял ребенка на руки.

—В ближайшее время тебе это не понадобится. Хуан не верил и снова заплакал:

—А где вы возьмете?

— В магазине. —По-волшебному и очень просто для малыша ответил взрослый.

Хуан замер.

—Это там, где продают за деньги?

—Там.

—А где их взять?

— Деньги есть.—Так же просто для малыша снова ответил на этот труднейший жизненный вопрос незнакомец.

Теперь уже Хуан от детского счастья не мог остановить свои слезы. Такое ему снилось только в редких снах. Там всегда вкусно пахло: но какой это вкус, он не помнит.

— Вы не обманываете?—решил по-своему проверить невероятное ребенок.

—Зачем мне обманывать. Мы и девочкам твоим прине­сем конфет. И еще чего-нибудь интересного. Хотя я и сам не знаю толком какие они конфеты?

Хуан вдруг погрустнел.

—А завтра вы уйдете. Мне обязательно надо запастись, чтобы на потом было.

Показались ватаги мальчишек. Они шумно и деловито набросились на кучи и сноровисто стали рыскать в них, хвастаясь друг перед другом удачной находкой. Самый старший из них ходил невдалеке, руководил операцией поисков. Он иногда искоса поглядывал в сторону Взрос­лого и ребенка. Собак отогнали в сторону, и те рылись во вчерашних отбросах, от которых исходил тяжелый запах прошлого дня. Незнакомец постоял еще немного, запоминая довольно нередкую картину для городов Латинской Америки и медленно побрел с Хуаном к городу.

Глава вторая

В небольшой уютной гостинице на окраине Асуньона Хан Хуа сидел долго и неподвижно, словно застывший в ожидании варан. Молодые ребята его группы также непод­вижными изваяниями расположились по углам номера.

Хуа высчитывал, старался понять Руса, как мог он определить за собой след: интуиция или ошибка противни­ка. Возможно перед смертью заместитель начальника ла­геря, спасая свою шкуру, выложил некоторые сведения. Потому брат и бросил лагерь, наперед подозревая, что силовое давление на повстанцев будет определяться его присутствием в их рядах. Никого не поставил в извест­ность. Хотя... Может быть этот спесивый малый из группы захвата, Педро, и не все сказал. Может. Но может он и не мог знать. Рус никогда не откроет своих планов, тем более мало знакомым людям. Даже, если они одно дело делают. Чей след мог подозревать брат? Янки — понятно. Их аген­туры достаточно, чтобы вести наблюдение профессиональ­но. Но они могут иметь приказ и более конкретный: как тогда в Китае.

Глаза Хан Хуа сузились, и он более осмысленно начал размышлять, чувствуя, что где-то на верном пути в своих думах. Полиции в Парагвае о данном случае уже многое известно. Неделя прошла с того дня, какие-то выводы они делают. Американцы не преминут воспользоваться услу­гами местных детективов. Нападение на лагерь с полит­заключенными прошло с изрядным шумом, хоть и в от­даленной глухой местности. Под репрессии подставят неожиданно подвернувшегося монаха. И, что тоже очень вероятно, группу Хан Хуа. Минометный обстрел, большие потери: это та зацепка, которой воспользуются все, кто причастен к лагерю. И хотя Син пришил какого-то подо­зрительного около вертолета, чувство, что все прошло очень скверно, не покидало Хуа с момента исчезновения Руса.

Сейчас он смотрел на карту Южной Америки и пробо­вал предугадать возможный путь брата. Но большущий материк ничего не Подсказывал озадаченному уму монаха. Обилие разветвленных рек, масса горных районов, заповед­ные места, где индейцы жили еще своими доисториче­скими порядками; города, где цивилизация плотно стояла ногой закона, в массе своей расположились белым пятном на карте и никакой логики не просматривалось, как ни крути головой. Находясь почти в центре Южной Америки, удобно было раствориться где-нибудь среди добродушных индейцев и рассказывая им чудотворные сказки о совре­менной жизни, безбедно просуществовать не один десяток лет. Или с ними же совершить занимательное путешест­вие по Паране в Аргентину или Бразилию, где с одина­ковым успехом можно затеряться в каком-нибудь бед­няцком пригороде большого города. Что такое Сан-Паулу, рассказывать не нужно. Огромный промышленный кон­гломерат заводов, фабрик, контор, складов, подъездных путей на многие десятки миль. Можно в Боливию,, но туда труднее. Расстояния большие. Никаких дорожных коммуникаций. Но, и, наверное, безопаснее. Конкретно карта ничего не могла подсказать. Ниточка, чтобы заце­питься, была одна: Рус уже пребывал в свое время в Уругвае, Аргентине и сейчас вот в Парагвае. Второй раз в эти страны он не сунется. Надо быстрее что-то предпри­нимать, так как у янки и спецотделов местных регионов людей достаточно: они в каждой узловой точке города и дорог. Они не долго будут в неведении относительно местонахождения Руса. И тут Хуа вспомнил, что Педро настойчиво хвастался, что у них имеются свои люди в полиции, в армии. Монах начал медленно склады­вать карту. Если Педро не блефует и удачно завершил свое дело в лагере, то найти его будет несложно.


Просмотров 185

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!