Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Парвус. Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис. 19 часть



* — «Новое Время»128. Ред.


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ 341

и горячо восстал против этого, находя это неуместным. Г. В. надулся и озлобился, я присоединился к Арсеньеву. П. Б. и В. И. молчали. Через полчасика Г. В. уехал (мы шли его провожать на пароход), причем последнее время он сидел молча, чернее тучи. Когда он ушел, у нас всех сразу стало как-то легче на душе и пошла беседа «по-хорошему». На другой день, в воскресенье (сегодня 2 сентября, воскресенье. Значит, это было только неделю тому назад!!! А мне кажется, что это было с год тому назад! Настолько уже это отошло далеко!), собрание назначено не у нас, на даче, а у Г. В. Приезжаем мы туда, — Арсеньев приехал сначала, я после. Г. В. высылает П. Б. и В. И. сказать Арсеньеву, что он, Г. В., отказывается от соредакторства, а хочет быть простым сотрудником: П. Б. ушел, В. И. совсем растерянно, сама не своя, бормочет Арсеньеву: «Жорж недоволен, не хочет»... Вхожу я. Мне отпирает Г. В. и подает руку с несколько странной улыбкой, затем уходит. Я вхожу в комнату, где сидят В. И. и Арсеньев со странными лицами. Ну, что же, господа? — говорю я. Входит Г. В. и зовет нас в свою комнату. Там он заявляет, что лучше он будет сотрудником, простым сотрудником, ибо иначе будут только трения, что он смотрит на дело, видимо, иначе, чем мы, что он по­нимает и уважает нашу, партийную, точку зрения, но встать на нее не может. Пусть ре­дакторами будем мы, а он сотрудником. Мы совершенно опешили, выслушав это, пря­мо-таки опешили и стали отказываться. Тогда Г. В. говорит: ну, если вместе, то как же мы голосовать будем; сколько голосов? — Шесть. — Шесть неудобно. — «Ну, пускай у Г. В. будет 2 голоса, — вступается В. П., — а то он всегда один будет, — два голоса по вопросам тактики». Мы соглашаемся. Тогда Г. В. берет в руки бразды правления и на­чинает в тоне редактора распределять отделы и статьи для журнала, раздавая эти отде­лы то тому, то другому из присутствующих — тоном, не допускающим возражений. Мы сидим все, как в воду опущенные, безучастно со всем соглашаясь и не будучи еще в состоянии переварить происшедшее. Мы чувствуем, что


342__________________________ В. И. ЛЕНИН

оказались в дураках, что наши замечания становятся все более робкими, что Г. В. «ото­двигает» их (не опровергает, а отодвигает) все легче и все небрежнее, что «новая сис­тема» de facto всецело равняется полнейшему господству Г. В. и что Г. В., отлично по­нимая это, не стесняется господствовать вовсю и не очень-то церемонится с нами. Мы сознавали, что одурачены окончательно и разбиты наголову, но еще не реализовали се­бе вполне своего положения. Зато, как только мы остались одни, как только мы сошли с парохода и пошли к себе на дачу, — нас обоих сразу прорвало, и мы разразились взбе­шенными и озлоблениейшими тирадами против Г. В.



Но, прежде чем излагать содержание этих тирад и то, к чему они привели, я сделаю сначала маленькое отступление и вернусь назад. Почему нас так возмутила идея полно­го господства Плеханова (независимо от формы его господства)? Раньше мы всегда думали так: редакторами будем мы, а они — ближайшими участниками. Я предлагал так формально и ставить с самого начала (еще с России), Арсеньев предлагал не ста­вить формально, а действовать лучше «по-хорошему» (что сойдет-де на то же), — я со­глашался. Но оба мы были согласны, что редакторами должны быть мы как потому, что «старики» крайне нетерпимы, так и потому, что они не смогут аккуратно вести черную и тяжелую редакторскую работу: только эти соображения для нас и решали дело, идей­ное же их руководство мы вполне охотно признавали. Разговоры мои в Женеве с бли­жайшими товарищами и сторонниками Плеханова из молодых (члены группы «Социал-демократ»129, старинные сторонники Плеханова, работники, не рабочие, а работники, простые, деловые люди, всецело преданные Плеханову), разговоры эти вполне укрепи­ли меня (и Арсеньева) в мысли, что именно так должны мы ставить дело: эти сторонни­ки сами заявляли нам, без обиняков, что редакция желательна в Германии, ибо это сде­лает нас независимее от Г. В., что



— фактически, на деле. Ред.


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ 343

если старики будут держать в руках фактическую редакторскую работу, это будет рав­носильно страшным проволочкам, а то и провалу дела. И Арсеньев по тем же сообра­жениям стоял безусловно за Германию.

Я остановился, в своем описании того, как чуть было не потухла «Искра», на нашем возвращении домой вечером в воскресенье 26 августа нового стиля. Как только мы ос­тались одни, сойдя с парохода, мы прямо-таки разразились потоком выражений него­дования. Нас точно прорвало, тяжелая атмосфера разразилась грозой. Мы ходили до позднего вечера из конца в конец нашей деревеньки, ночь была довольно темная, кру­гом ходили грозы и блистали молнии. Мы ходили и возмущались! Помнится, начал Ар­сеньев заявлением, что личные отношения к Плеханову он считает теперь раз навсегда прерванными и никогда не возобновит их: деловые отношения останутся, — лично я с ним fertig . Его обращение оскорбительно — до такой степени, что заставляет нас по­дозревать его в очень «нечистых» мыслях по отношению к нам (т. е., что он мысленно приравнивает нас к Streber'aM ). Он нас третирует и т. д. Я поддерживал всецело эти обвинения. Мою «влюбленность» в Плеханова тоже как рукой сняло, и мне было обид­но и горько до невероятной степени. Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением, vénération, ни перед кем я не держал себя с таким «смирением» — и никогда не испытывал такого грубого «пинка». А на деле вышло именно так, что мы получили пинок: нас припугнули, как детей, припугнули тем, что взрослые нас покинут и оставят одних, и, когда мы струси­ли (какой позор!), нас с невероятной бесцеремонностью отодвинули. Мы сознали те­перь совершенно ясно, что утреннее заявление Плеханова об отказе его от соредактор-ства было простой ловушкой, рассчитанным шахматным ходом, западней для наивных «пижонов»: это не могло подлежать никакому

— покончил. Ред. " — карьеристам. Ред.


344__________________________ В. И. ЛЕНИН

сомнению, ибо если бы Плеханов искренне боялся соредакторства, боялся затормозить дело, боялся породить лишние трения между нами, — он бы никоим образом не мог, минуту спустя, обнаружить (и грубо обнаружить), что его соредакторство совершенно равносильно его единоредакторству. Ну, а раз человек, с которым мы хотим вести близкое общее дело, становясь в интимнейшие с ним отношения, раз такой человек пускает в ход по отношению к товарищам шахматный ход, — тут уже нечего сомне­ваться в том, что это человек нехороший, именно нехороший, что в нем сильны мотивы личного, мелкого самолюбия и тщеславия, что он — человек неискренний. Это откры­тие — это было для нас настоящим открытием! — поразило нас как громом потому, что мы оба были до этого момента влюблены в Плеханова и, как любимому человеку, прощали ему все, закрывали глаза на все недостатки, уверяли себя всеми силами, что этих недостатков нет, что это — мелочи, что обращают внимание на эти мелочи только люди, недостаточно ценящие принципы. И вот, нам самим пришлось наглядно убе­диться, что эти «мелочные» недостатки способны отталкивать самых преданных дру­зей, что никакое убеждение в теоретической правоте неспособно заставить забыть его отталкивающие качества. Возмущение наше было бесконечно велико: идеал был раз­бит, и мы с наслаждением попирали его ногами, как свергнутый кумир: самым резким обвинениям не было конца. Так нельзя! решили мы. Мы не хотим и не будем, не мо­жем работать вместе при таких условиях. Прощай, журнал! Мы бросаем все и едем в Россию, а там наладим дело заново, и ограничимся газетой. Быть пешками в руках это­го человека мы не хотим; товарищеских отношений он не допускает, не понимает. Брать на себя редакторство мы не решаемся, да притом это было бы теперь просто про­тивно, это выходило бы именно так, как будто бы мы гнались только за редакторскими местечками, как будто бы мы были Streber'aMH, карьеристами, как будто бы и в нас го­ворило такое же тщеславие, только калибром пониже... Трудно описать с достаточной


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ 345

точностью наше состояние в этот вечер: такое это было сложное, тяжелое, мутное со­стояние духа! Это была настоящая драма, целый разрыв с тем, с чем носился, как с лю­бимым детищем, долгие годы, с чем неразрывно связывал всю свою жизненную работу. И все оттого, что мы были раньше влюблены в Плеханова: не будь этой влюбленности, относись мы к нему хладнокровнее, ровнее, смотри мы на него немного более со сторо­ны, — мы иначе бы повели себя с ним и не испытали бы такого, в буквальном смысле слова, краха, такой «нравственной бани», по совершенно верному выражению Арсень-ева. Это был самый резкий жизненный урок, обидно-резкий, обидно-грубый. Младшие товарищи «ухаживали» за старшим из громадной любви к нему, — а он вдруг вносит в эту любовь атмосферу интриги и заставляет их почувствовать себя не младшими брать­ями, а дурачками, которых водят за нос, пешками, которые можно двигать по произво­лу, а то так даже и неумелыми Streber'aMH, которых надо посильнее припугнуть и при­давить. И влюбленная юность получает от предмета своей любви горькое наставление: надо ко всем людям относиться «без сентиментальности», надо держать камень за па­зухой. Бесконечное количество таких горьких слов говорили мы в тот вечер. Внезап­ность краха вызывала, естественно, немало и преувеличений, но в основе своей эти горькие слова были верны. Ослепленные своей влюбленностью, мы держали себя в сущности как рабы, а быть рабом — недостойная вещь, и обида этого сознания во сто крат увеличивалась еще тем, что нам открыл глаза «он» самолично на нашей шкуре...

Мы пошли, наконец, по своим комнатам спать с твердым решением завтра же выска­зать Плеханову наше возмущение, отказаться от журнала и уехать, оставив одну газету, а журнальный материал издавать брошюрами: дело от этого не пострадает, мол, а мы избавимся от ближайших отношений к «этому человеку».

На другой день просыпаюсь раньше обыкновенного: меня будят шаги по лестнице и голос П. Б., который стучится в комнату Арсеньева. Я слышу, как Арсеньев


346__________________________ В. И. ЛЕНИН

откликается, отворяет дверь — слышу это и думаю про себя: хватит ли духу у Арсенье-ва сказать все сразу? а лучше сразу сказать, необходимо сразу, не тянуть дела. Умыв­шись и одевшись, вхожу к Арсеньеву, который умывается. Аксельрод сидит на кресле с несколько натянутым лицом. «Вот, NN, — обращается ко мне Арсеньев, — я сказал П. Б. о нашем решении ехать в Россию, о нашем убеждении, что так вести дело нельзя». Я вполне присоединяюсь, конечно, и поддерживаю Арсеньева. Аксельроду мы, не стес­няясь, рассказываем все, настолько не стесняясь, что Арсеньев даже говорит, что мы подозреваем, что Плеханов считает нас Streber'aMH. Аксельрод вообще полусочувствует нам, горько качая головой и являя вид до последней степени расстроенный, растерян­ный, смущенный, но тут энергично протестует и кричит, что это-то уж неправда, что у Плеханова есть разные недостатки, но этого-то нет, что тут уже не он несправедлив к нам, а мы — к нему, что до сих пор он готов был сказать Плеханову: «видишь, что ты наделал — расхлебывай сам, я умываю руки», а теперь он не решается, ибо видит и у нас несправедливое отношение. Его уверения, конечно, произвели на нас мало впечат­ления, и бедный П. Б. имел совсем жалкий вид, убеждаясь, что наше решение — твер­до.

Мы вышли вместе и пошли предупреждать В. И. Надо было ждать, что она примет известие о «разрыве» (ведь дело принимало именно вид разрыва) особенно тяжело. Я боюсь даже — говорил накануне Арсеньев — совершенно серьезно боюсь, что она по­кончит с собой...

Никогда не забуду я того настроения духа, с которым выходили мы втроем: «мы точно за покойником идем», сказал я про себя. И действительно, мы шли, как за покой­ником, молча, опуская глаза, подавленные до последней степени нелепостью, дико­стью, бессмысленностью утраты. Точно проклятье какое-то! Все налаживалось к луч­шему — налаживалось после таких долгих невзгод и неудач, — и вдруг налетел вихрь — и конец, и все опять рушится. Просто как-то не верилось самому себе [точь-в-точь как не веришь самому себе,


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ 347

когда находишься под свежим впечатлением смерти близкого человека] — неужели это я, ярый поклонник Плеханова, говорю о нем теперь с такой злобой и иду, с сжатыми губами и с чертовским холодом на душе, говорить ему холодные и резкие вещи, объяв­лять ему почти что о «разрыве отношений»? Неужели это не дурной сон, а действи­тельность?

Это впечатление не проходило и во время разговора с В. И. Она не проявляла осо­бенно резко возбуждения, но видно было, что угнетена была страшно, и упрашивала, молила почти что, нельзя ли нам все же отказаться от нашего решения, нельзя ли по­пробовать, может быть, на деле не так страшно, за работой наладятся отношения, за ра­ботой не так видны будут отталкивающие черты его характера... Это было до послед­ней степени тяжело — слушать эти искренние просьбы человека, слабого пред Плеха­новым, но человека безусловно искреннего и страстно преданного делу, человека, с «героизмом раба» (выражение Арсеньева) несущего ярмо плехановщины. До такой степени тяжело было, что ей-богу временами мне казалось, что я расплачусь... Когда идешь за покойником, — расплакаться всего легче именно в том случае, если начинают говорить слова сожаления, отчаяния...

Ушли мы от П. Б. и В. И. Ушли, пообедали, отправили в Германию письма, что мы туда едем, чтобы машину приостановили, даже телеграмму об этом отправили (еще до разговора с Плехановым! !), и ни у одного из нас не шевельнулось сомнение в нужности того, что мы делали.

После обеда идем опять в назначенный час к П. Б. и В. П., у коих уже должен был быть Плеханов. Подходим, они все трое выходят. Здороваемся молча — впрочем Пле­ханов старается вести сторонний разговор (мы просили П. Б. и В. И. предупредить его, так что он уже все знает) — возвращаемся в комнату и садимся. Арсеньев начинает го­ворить — сдержанно, сухо и кратко, что мы отчаялись в возможности вести дело при таких отношениях, какие определились вчера, что решили уехать в Россию посовето­ваться с тамошними


348__________________________ В. И. ЛЕНИН

товарищами, ибо на себя уже не берем решения, что от журнала приходится пока отка­заться. Плеханов очень спокоен, сдержан, очевидно, вполне и безусловно владеет со­бой, ни следа нервности Павла Борисовича или Веры Ивановны [бывал и не в таких пе­редрягах! думаем мы со злостью, глядя на него!]. Он допрашивает, в чем же собственно дело. «Мы находимся в атмосфере ультиматумов», — говорит Арсеньев и развивает несколько эту мысль. «Что же вы боялись, что ли, что я после первого номера стачку вам устрою перед вторым?» — спрашивает Плеханов, наседая на нас. Он думал, что мы этого не решимся сказать. Но я тоже холодно и спокойно отвечаю: «отличается ли это от того, что сказал А. Н.? Ведь он это самое и сказал». Плеханова, видимо, немного ко­робит. Он не ожидал такого тона, такой сухости и прямоты обвинений. — «Ну, решили ехать, так что ж тут толковать, — говорит он, — мне тут нечего сказать, мое положение очень странное: у вас все впечатления да впечатления, больше ничего: получились у вас такие впечатления, что я дурной человек. Ну, что же я могу с этим поделать?» — Наша вина может быть в том, — говорю я, желая отвести беседу от этой «невозмож­ной» темы, — что мы чересчур размахнулись, не разведав брода. — «Нет, уж если го­ворить откровенно, — отвечает Плеханов, — ваша вина в том, что вы (может быть в этом сказалась и нервность Арсеньева) придали чрезмерное значение таким впечатле­ниям, которым придавать значение вовсе не следовало». Мы молчим и затем говорим, что вот-де брошюрами можно пока ограничиться. Плеханов сердится: «я о брошюрах не думал и не думаю. На меня не рассчитывайте. Если вы уезжаете, то я ведь сидеть сложа руки не стану и могу вступить до вашего возвращения в иное предприятие».

Ничто так не уронило Плеханова в моих глазах, как это его заявление, когда я вспо­минал его потом и обдумывал его всесторонне. Это была такая грубая угроза, так плохо рассчитанное запугиванье, что оно могло только «доконать». Плеханова, обнаружив его


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ 349

«политику» по отношению к нам: достаточно-де будет их хорошенько припугнуть...

Но на угрозу мы не обратили ни малейшего внимания. Я только сжал молча губы: хорошо, мол, ты так — ну à la guerre comme à la guerre , но дурак же ты, если не ви­дишь, что мы теперь уже не те, что мы за одну ночь совсем переродились.

И вот, увидав, что угроза не действует, Плеханов пробует другой маневр. Как же не назвать в самом деле маневром, когда он стал через несколько минут, тут же, говорить о том, что разрыв с нами равносилен для него полному отказу от политической дея­тельности, что он отказывается от нее и уйдет в научную, чисто научную литературу, ибо если-де он уж с нами не может работать, то, значит, ни с кем не может... Не дейст­вует запугивание, так, может быть, поможет лесть!.. Но после запугивания это могло произвести только отталкивающее впечатление... Разговор был короткий, дело не клеи­лось; Плеханов перевел, видя это, беседу на жестокость русских в Китае, но говорил почти что он один, и мы вскоре разошлись.

Беседа с П. Б. и В. П., после ухода Плеханова, не представляла уже из себя ничего интересного и существенного: П. Б. извивался, стараясь доказать нам, что Плеханов тоже убит, что теперь на нашей душе грех будет, если мы так уедем, и пр. и пр. В. И. в интимной беседе с Арсеньевым признавалась, что «Жорж» всегда был такой, призна­лась в своем «героизме раба», призналась, что «это для него урок будет», если мы уе­дем.

Остаток вечера провели пусто, тяжело.

На другой день, вторник 28 августа н. ст., надо уезжать в Женеву и оттуда в Герма­нию. Рано утром будит меня (обыкновенно поздно встающий) Арсеньев. Я удивляюсь: он говорит, что спал плохо и что придумал последнюю возможную комбинацию, чтобы хоть кое-как наладить дело, чтобы из-за порчи личных отношений не дать погибнуть серьезному партийному предприятию. Издадим сборник, — благо материал уже

— коль война, так по-военному. Ред.


350__________________________ В. И. ЛЕНИН

намечен, связи с типографией налажены. Издадим сборник пока при теперешних неоп­ределенных редакторских отношениях, а там увидим: от сборника одинаково легок пе­реход и к журналу и к брошюрам. Если же Плеханов заупрямится, — тогда черт с ним, мы будем знать, что сделали все, что могли... Решено.

Идем сообщать Павлу Борисовичу и Вере Ивановне и встречаем их: они шли к нам. Они, конечно, охотно соглашаются, и П. Б. берет на себя поручение переговорить с Плехановым и побудить его согласиться.

Приезжаем в Женеву и ведем последнюю беседу с Плехановым. Он берет топ такой, будто вышло лишь печальное недоразумение на почве нервности: участливо спрашива­ет Арсеньева о его здоровье и почти обнимает его — тот чуть не отскакивает. Плеханов соглашается на сборник: мы говорим, что по вопросу об организации редакторского дела возможны три комбинации (1. мы редакторы, он — сотрудник; 2. мы все соредак­торы; 3. он — редактор, мы — сотрудники), что мы обсудим в России все эти три ком­бинации, выработаем проект и привезем сюда. Плеханов заявляет, что он решительно отказывается от 3-ей комбинации, решительно настаивает на совершенном исключении этой комбинации, на первые же обе комбинации соглашается. Так и порешили: пока, впредь до представления нами проекта нового редакторского режима, оставляем ста­рый порядок (соредакторы все шесть, причем 2 голоса у Плеханова).

Плеханов выражает затем желание разузнать хорошенько, в чем же собственно дело-то было, чем мы недовольны. Я замечаю, что может быть лучше будет, если мы больше внимания уделим тому, что будет, а не тому, что было. Но Плеханов настаивает, что надо же выяснить, разобрать. Завязывается беседа, в которой участвуем почти только Плеханов и я — Арсеньев и П. Б. молчат. Беседа ведется довольно спокойно, даже вполне спокойно. Плеханов говорит, что он заметил, будто Арсеньев был раздражен отказом его насчет Струве, — я замечаю, что он, напротив, ставил нам условия — во­преки своему прежнему заявлению в лесу, что он условий не ставит. Плеханов защища­ется:


__________________________ КАК ЧУТЬ НЕ ПОТУХЛА «ИСКРА»?________________________ ЗЦ

я-де молчал не потому, что ставил условия, а потому, что для меня вопрос был ясен. Я говорю о необходимости допускать полемику, о необходимости между нами голосова­ний — Плеханов допускает последнее, но говорит: по частным вопросам, конечно, го­лосование, по основным — невозможно. Я возражаю, что именно разграничение ос­новных и частных вопросов будет не всегда легко, что именно об этом разграничении необходимо будет голосовать между соредакторами. Плеханов упирается, говорит, что это уже дело совести, что различие между основными и частными вопросами дело яс­ное, что тут голосовать нечего. Так на этом споре — допустимо ли голосование между соредакторами по вопросу о разграничении основных и частных вопросов — мы и за­стряли, не двигаясь ни шагу дальше. Плеханов проявил всю свою ловкость, весь блеск своих примеров, сравнений, шуток и цитат, невольно заставлявших смеяться, но этот вопрос так-таки и замял, не сказав прямо: нет. У меня получилось убеждение, что он именно не мог уступить здесь, по этому пункту, не мог отказаться от своего «индиви­дуализма» и от своих «ультиматумов», ибо он по подобным вопросам не стал бы голо­совать, а стал бы именно ставить ультиматумы.

В тот же день вечером я уехал, не видавшись больше ни с кем из группы «Освобож­дение труда». Мы решили не говорить о происшедшем никому, кроме самых близких лиц, — решили соблюсти аппарансы130, — не дать торжествовать противникам. По внешности — как будто бы ничего не произошло, вся машина должна продолжать ид­ти, как и шла, — только внутри порвалась какая-то струна, и вместо прекрасных лич­ных отношений наступили деловые, сухие, с постоянным расчетом: по формуле si vis pacem, para bellum*.

Небезынтересно только отметить вечером того же дня один разговор, который я вел с ближайшим товарищем и сторонником Плеханова, членом группы «Социал-демократ». Я не сказал ему ни слова о происшедшем,

— если хочешь мира, готовься к войне. Ред.


352__________________________ В. И. ЛЕНИН

сказал, что журнал намечен, статьи назначены — пора за дело. Беседовал с ним о том, как практически наладить дело: он всецело высказывался за то, что старики решитель­но неспособны на редакторскую работу. Беседовал о «3-х комбинациях» и прямо спро­сил его: какая, по его мнению, всех лучше? Он прямо и не колеблясь ответил: 1-ая (мы — редакторы, они — сотрудники), но-де, вероятно, журнал будет Плеханова, газета — ваша.

По мере того, как мы отходили подальше от происшедшей истории, мы стали отно­ситься к ней спокойнее и приходить к убеждению, что дело бросать совсем не резон, что бояться нам взяться за редакторство (сборника) пока нечего, а взяться необходимо именно нам, ибо иначе нет абсолютно никакой возможности заставить правильно рабо­тать машину и не дать делу погибнуть от дезорганизаторских «качеств» Плеханова.

По приезде в N131, 4 или 5 сентября, мы уже выработали проект формальных отно­шений между нами (я начал писать этот проект еще дорогой, в вагоне ж. д.), и проект этот делал нас — редакторами, их — сотрудниками с правом голоса по всем редакци­онным вопросам . Этот проект и решено было обсудить совместно с Егором (Марто­вым), а затем преподнести им.

Искра начала подавать надежду опять разгореться.

Написано в начале сентября Печатается по рукописи

(н. ст.) 1900 г.

Впервые напечатано в 1924 г. в Ленинском сборнике I

См. следующий документ. Ред.


ПРОЕКТ СОГЛАШЕНИЯ

1. Ввиду солидарности основных взглядов и тождества практических задач загра­
ничной группы «Социал-демократ» и русской группы, издающей сборник «Зарю» и га­
зету «Искру», названные организации заключают между собою союз.

2. Обе группы оказывают друг другу всестороннюю поддержку —

во-1-х, в литературном отношении. Группа «Освобождение труда» при­нимает ближайшее редакционное участие в сборнике «Заря» и газете «Ис­кра»*;

ВО-2-Х, в деле доставки и распространения литературы, расширения и уп­рочения революционных связей и приискания материальных средств.

3. Заграничными представителями группы «Искры» являются группа «Социал-
демократ» и особые агенты «Искры».

4. Письма и посылки, адресуемые из-за границы для группы «Искры», направляются
по адресу группы «Социал-демократ». В тех случаях, когда за границей есть кто-либо
из членов группы «Искры», — вся корреспонденция пересылается ему. Если же за гра­
ницей не находится в данное время ни одного члена группы «Искры», то группа «Со­
циал-демократ» и особые агенты «Искры» берут на себя ее дела.

Написано в начале сентября Печатается по рукописи

(н. ст.) 1900 г.

Впервые напечатано в 1940 г.

в журнале «Пролетарская Революция» № 3

Условия этого участия определены особым соглашением132.


ЗАЯВЛЕНИЕ РЕДАКЦИИ «ИСКРЫ» ОТ РЕДАКЦИИ

Предпринимая издание политической газеты — «Искра», мы считаем необходимым сказать несколько слов о том, к чему мы стремимся и как понимаем свои задачи.

Мы переживаем крайне важный момент в истории русского рабочего движения и русской социал-демократии. Последние годы характеризуются поразительно быстрым распространением социал-демократических идей среди нашей интеллигенции, а на­встречу этому течению общественной мысли идет самостоятельно возникшее движение промышленного пролетариата, который начинает объединяться и бороться против сво­их угнетателей, начинает с жадностью стремиться к социализму. Кружки рабочих и со­циал-демократов интеллигентов появляются повсюду, распространяются местные аги­тационные листки, растет спрос на социал-демократическую литературу, далеко обго­няя предложение, а усиленные правительственные преследования не в силах удержать этого движения. Битком набиты тюрьмы, переполнены места ссылки, чуть не каждый месяц слышно о «провалах» во всех концах России, о поимке транспортов, о конфиска­ции литературы и типографий, но движение все растет, захватывает все больший район, все глубже проникает в рабочий класс, все больше привлекает общественное внимание. И все экономическое развитие России, вся история русской общественной мысли и русского революционного


Первая страница отдельного листка «Заявление редакции «Искры»». — 1900 г.

Уменьшено


__________________________ ЗАЯВЛЕНИЕ РЕДАКЦИИ «ИСКРЫ»________________________ 355

движения ручаются за то, что социал-демократическое рабочее движение будет расти, несмотря на все препятствия, и в конце концов — преодолеет их.

Но, с другой стороны, главная черта нашего движения, которая особенно бросается в глаза в последнее время, — его раздробленность, его, так сказать, кустарный характер: местные кружки возникают и действуют независимо друг от друга и даже (что особен­но важно) независимо от кружков, действовавших и действующих в тех же центрах; не устанавливается традиции, нет преемственности, и местная литература всецело отража­ет раздробленность и отсутствие связи с тем, что уже создано русской социал-демократией.

Несоответствие этой раздробленности с запросами, вызываемыми силою и широтой движения, создает, по нашему мнению, критический момент в его развитии. В самом движении с неудержимой силой сказывается потребность упрочиться, выработать оп­ределенную физиономию и организацию, а между тем в среде практически действую­щих социал-демократов необходимость такого перехода к высшей форме движения сознается далеко не везде. В довольно широких кругах наблюдается, наоборот, шатанье мысли, увлечение модной «критикой марксизма» и «бернштейниадой», распростране­ние взглядов так называемого «экономического» направления и в неразрывной связи с этим — стремление задержать движение на его низшей стадии, стремление отодвинуть на второй план задачу образования революционной партии, ведущей борьбу во главе всего народа. Что подобного рода шатанье мысли наблюдается среди русских социал-демократов, что узкий практицизм, оторванный от теоретического освещения движения в его целом, грозит совратить движение на ложную дорогу, это факт; в этом не могут усомниться люди, непосредственно знакомые с положением дел в большинстве наших организаций. Да есть и литературные произведения, подтверждающие это: стоит на­звать хотя бы «Credo», вызвавшее уже вполне законный протест, «Отдельное приложе­ние к «Рабочей Мысли»» (сентябрь 1899), столь рельефно выразившее тенденцию,


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!