Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






СТРЕМИТЕЛЬНАЯ МЕДЛИТЕЛЬНОСТЬ 4 часть



— Кто вас просил об этом?

— Не помню.

— Люс просил?

— Нет, Люс сказал, чтобы я не смотрел в ту сторону, где они спрячут камеру. Чтобы все было естественно…

— А кто вам сказал, что там Кочев?

— Этот шпион? В очках? Никто не говорил. Я и не думал, что он красный…

— Почему вы считаете его шпионом?

— Потому что он предлагал мне деньги на издание книги…

— Когда?

— Вечером. Я ведь на пляже читал стихи, мы пили… Я читал стихи, а красный сказал, что это талантливо и что он любит такую поэзию.

— Ну-ка, продекламируйте мне то, что вы ему читали…

— А я не ему читал… Я же не знал, что он красный. Я читал всем. Я только потом узнал, кто он. Это у меня есть такой ноктюрн…Море идиотизма

Пополняется ручьями глупости.

Но ведь ручьи рождены снегом,

Который тает?

Возможно ли из белизны рожденье грязи?

Где логика и в чем секрет проблемы?

А может быть, бессилье чистоты

Обречено на превращенье в ужас?

А сила, пусть в крови, в истоме стали,

В конце концов останется булатом

С отливом синевы?

Загнать моря в ручьи.

Ручьи вернуть снегам.

Снег пусть окован льдом.

А я пусть стану тем,

Кто властен над природой.

Закон мой прост, но чист,

Он требует любви,

Свободы, силы.

Он требует меня — для вас!

Эй, ждите!

Я иду!

— Где-то перекликается с Энцесбергером…

— С этим ублюдком? Господин прокурор, я стою с ним на разных позициях! Он же за волосатых!

— Да? Может быть. Я ведь говорю как дилетант… Ну и что дальше?

— Кочев сказал, что это интересно, и спросил, где это напечатано, а я сказал, что это написано чернилами на моих ягодицах. Простите, я, наверное, не имел права вам так говорить, но я ему так сказал, именно так. Он спросил: «Почему вы не публикуетесь, Иоганн?» А я ответил, что он столько же знает о нас, сколько мы о них, и он с этим согласился… А когда мы в центре разошлись, он предложил мне вечером повстречаться, он сказал, что хочет послушать мои стихи… Он сказал, что вечером пойдет в «Ам Кругдорф», это такой маленький ресторанчик возле университета, и что мы можем перед этим с ним увидеться… Вот…



— Дальше?

— Мы с ним увиделись, а он говорит, что если мне нужны деньги на издание стихов, то он может мне помочь. «Или, — говорит, — давайте мне ваши стихи, Иоганн, я их покажу у нас дома, мы их напечатаем…» А я сказал, что, конечно, лучше мне одолжить деньги на издание книги… Он спросил — сколько, а я сказал, что я толком не знаю, сколько стоит издание поэтического сборника в маленькой типографии. Он спросил: «Тысяча марок устроит?» Ого, еще бы не устроила! А как мне их вернуть? Что, если я не продам книг на тысячу марок? Наши сволочи разве читают поэзию? Они только смотрят грязные фильмы из Штатов, где барахтаются в постели или стреляют ковбои… Спросите наших, кто читал Гёте? Из тысячи один. А если и читали, то этого ядовитого Гейне… А он такой же немецкий поэт, как я — французский.

— Почему вы так настроены против Гейне? По-моему, он большой поэт.

— А я разве сказал, что он маленький поэт? Он замечательный поэт, но он зол и дедуктивен, это свойственно людям его национальности. Разве Мендельсон плохой композитор? Но Вагнер выше. И Мендельсон в этом не виноват, я его, кстати говоря, обожаю. Он замечательный композитор.

— В этом с вами трудно не согласиться…

— Кочев, кстати, не согласился… Но неважно. Он, — продолжал Шевц, — сказал: «Я дам вам деньги, и не думайте о том, когда вы их сможете вернуть… Но мне, — продолжал он, — как ученому-социологу, хотелось бы попросить вас о любезности… Сюда приедут мои друзья: познакомьте их с молодыми интеллектуалами, расскажите моим друзьям, кто и как думает о нас и о вас, о ваших нацистах, капиталистах, о Мао…» Я сразу смекнул, в чем дело… Он думал, что если поэт, то, значит, блаженный. Я сначала-то подумал: ну и возьму я ваши деньги, а ничего вам говорить не стану, но потом я сказал себе: «Иоганн, с этого нельзя начинать. Нельзя грязнить себя в самом начале…» И я ответил ему: «Идите прочь! Ищите себе агентов в республиканском клубе!» Он засуетился, стал говорить, что я его не так понял, а я повернулся и ушел…



— И больше с ним не встречались?

— Нет.

— Где вы с ним увиделись?

— Возле остановки метро.

— Какая станция?

— Онкл Томс Хютте…

— В какое время?..

— Часов в одиннадцать…

— Он стоял в метро или был наверху?

— Там же все наверху!

— Вы не путаете? Может быть, вы увиделись с ним в центре? На станции Шмаргендорф? Если вы говорите, что увиделись в одиннадцать часов?

— В центре? Нет… По-моему, нет… Да нет же, конечно, возле метро…

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Не дело поэта таскаться по полициям. Его дело — самому быть честным…

— Вы утверждаете, что Кочев предпринял попытку вербовать вас?

— Конечно. А как же иначе можно это расценить?

— Иначе? Можно и иначе… Представьте, что его друзья собираются к нам и что действительно они интересуются, чем живут наши молодые интеллектуалы…

— А деньги мне зачем предлагать? Они же приезжают сюда с пустыми карманами.

— Кто?

— Коммунисты.

— Откуда вам это известно?

— Это всем известно.

— Лично мне это неизвестно. От кого вы узнали, что коммунисты приезжают к нам с пустыми карманами?

— Да все так говорят… И, кроме того, я читал об этом…

— Где? В какой книге?

— У этого… Ну, как его… У Флеминга…

— В какой книге?

— Я не помню. В какой-то из его книг…



— Вы это утверждаете?

— Что?

— То, что именно в одной из книг Флеминга вы читали, что коммунисты приезжают за границу с пустыми карманами?

— Да.

— Вы настаиваете на этом утверждении?

— Я не понимаю, какое это имеет отношение…

— Большого значения это не имеет, но в книгах Флеминга утверждается как раз противное — что все коммунисты приезжают на Запад с огромными деньгами, потому что они работают на КГБ…

— Откуда же я мог узнать про это? Ума не приложу…

— Об этом известно нашей разведслужбе, контрразведке, но это не суть важно сейчас… Сколько времени продолжался ваш разговор с Кочевым?

— Минут двадцать. А что?

— Ничего. Всегда, когда получаешь интересные показания, интересуешься подробностями. Итак, вы проговорили полчаса?

— Да. Минут двадцать — полчаса…

— Какие вы стихи ему читали?

— Где?

— Ну, когда увиделись вечером… Он же пригласил вас, чтобы вы почитали ему стихи…

— Я ему прочел поэму «Цветы, растущие в землю».

— А еще что вы ему читали?

— Несколько стихов из последнего цикла…

— Во что он был одет?

— Он? Как во что?

— Он был в пиджаке или нет? Если в рубашке, то какого цвета?..

— Вот этого я не помню.

— Не может быть, господин Шевц, не может быть. Всему верил, а этому поверить не могу… Поэт, который не помнит такой пустяковой подробности… Давайте я буду вам помогать… На нем был черный костюм?

— Не-ет… Тогда ведь было жарко…

— Он был без пиджака, в белой рубашке?

— Нет… Кажется, в какой-то цветной…

— Сейчас, минуту… — Берг отошел к сейфу, достал показания Урсулы и прочитал то место, где она описывала, во что был одет Кочев: «Легкий серый костюм, который переливается на солнце, и в белой рубашке с дырочками».

— Но пиджак на нем был?

— Нет. Нет, он был без пиджака, в цветной рубашке…

— Вы готовы подтвердить это под присягой?

— Я лучше скажу, что я не помню, во что он был одет.

— Хорошо. Откуда он доставал деньги?

— Деньги? Из заднего кармана брюк.

— А брюки какого цвета?

— Не помню. Кажется, темные… Ночью все кажется темным…

— А сколько стихов из вашего последнего цикла вы прочитали Кочеву?

— Там всего восемь стихов.

— Сколько это страниц?

— Двенадцать…

— Как, по-вашему, он разбирается в поэзии?

— Да. Что да, то да. Он понимает поэзию.

— Он разбирал ваши стихи?

— Да. И делал это интересно. Очень интересно. Поэтому я и развесил уши. Поэтому я и стал заглядывать ему в глаза, до той минуты, пока он не начал меня вербовать…

— Хорошо. Спасибо. У меня остался к вам последний вопрос, Иоганн Шевц…

— Пожалуйста, господин прокурор…

— Вы состоите членом какой-либо партии?

— Я?! А что? Нет, не состою.

— Какой партии вы симпатизируете?

— Партии поэтов…

— Прекрасный ответ. Ну а теперь ответьте мне: зачем вы лжете?

— Кто? Я? Я вам не лгу.

— Все, что вы мне сказали, правда?

— Да. Все это правда.

— Тогда я сейчас включу магнитофон, и вы мне прочитаете вашу поэму, а потом последний цикл, а после этого я их разберу… Страница — это две минуты времени, Шевц… Итого вы читали Кочеву ваши стихи в течение сорока четырех минут. И он, как вы говорили, неплохо разбирал вашу поэзию… Тоже минут двадцать. Потом он вас «вербовал» в течение десяти минут, как минимум… Итого вы с ним провели час двадцать четыре минуты. А от метро до кабачка «Кругдорф» десять минут езды или тридцать минут ходу. Значит, если вы встретились у метро в одиннадцать часов и вы настаиваете на том, что это было именно в одиннадцать, то как Кочев мог оказаться в «Кругдорфе» в одиннадцать тридцать, причем добирался он туда пешком?

…Наблюдение, пущенное за Иоганном Шевцом, принесло то, что и ожидал Берг: сначала поэт ринулся на квартиру местного руководителя НДП, а после позвонил по телефону к человеку, который встретился с ним на Сименштадте, а оттуда, после беседы с поэтом, поехал к Айсману.

…Человек этот был Вальтер, связник Айсмана по НДП.

— Господин Ауфборн, вы утверждаете, что находились в кабинете редактора Ленца, когда к нему пришел помощник Люса и передал пленку?

— Да.

— Как представился посланец Люса?

— Он просто сказал: «Редактор Ленц, мой босс хочет предложить вам сенсационный материал, а мне за то, что я его принес, следует к уплате тысяча марок». — «Что за материал?» — «О том болгарине, который дал деру». — «Пойдемте в наш кинозал…» — сказал Ленц.

— Вы не видели, как Ленц платил человеку Люса деньги?

— Нет.

— Как его звали?

— Он не назвался. Просто сказал: «Я от Люса».

— Вы говорили, он представился помощником Люса?

— Нет, это неверно. Это я так понял его… Вообще-то, он сказал: «Я от Люса».

— Опишите его.

— Очень неприметная внешность. Я еще удивился, что в кино существуют такие неприметные люди. Шатен, небольшого роста, в коричневом костюме…

— В какое это было время?

— Часов в двенадцать или около этого.

— То есть во время обеденного перерыва?

— В редакции не очень-то соблюдается обеденный перерыв. Все время горячка.

— Вот я тоже не соблюдал обеденных перерывов и нажил себе язву двенадцатиперстной кишки…

— У меня была язва до фронта… На фронте все зарубцевалось.

— Вы на каком фронте воевали?

— Я был все время на севере. Помогали финнам, потом был в Норвегии.

— Вы проходили денацификацию?

— Да. У англичан. Сразу после войны меня сунули в лагерь только за то, что наша часть была приписана к СС. А я и в глаза-то не видел этих палачей… Неужели я виноват в том, что на горнолыжников напяливали черную форму?

— Сколько времени вы провели в лагере?

— Семь месяцев.

— К суду вас потом привлекали?

— Тогда всех привлекали к суду.

— Я понимаю… Всех привлекали, почти всех… Но вас, именно вас, привлекали?

— Да.

— Вы были осуждены?

— Осужден?! Я был оклеветан!

— На сколько лет вас оклеветали?

— На пять лет.

— За что?

— Они, видите ли, обвинили нас в том, что мы сожгли какую-то партизанскую деревню в Норвегии. А мы не сжигали никакой деревни. Там убили трех наших ребят и вели по нас стрельбу с крыш. Мы, естественно, отвечали тем же…

— Как давно вы работаете у Ленца?

— С тысяча девятьсот сорок седьмого года.

— То есть сразу же после освобождения из тюрьмы?

— Да.

— Вы сидели в одной камере с Ленцем?

— Да.

— И сразу же начали вести отдел спортивных новостей?

— Да. К черту политику! Только секунды и минуты… Я даже перестал заниматься предсказанием чемпионов, хватит! Все наши беды оттого, что мы не знаем, на кого и когда ставить…

— Ставьте на… — Берг осекся и вздохнул. — Ладно… Бог с ними, с предсказаниями. Кто еще был в кабинете Ленца, когда пришел помощник Люса?

— Нет, не помощник Люса, а человек от Люса.

— Да, да, я понял и записал это ваше уточнение. Когда в кабинет Ленца вошел Диль?

— Кажется, к концу нашей беседы.

— Что он мог слышать из разговора?

— Наверное, лишь заключительную часть…

 

— Господин Диль, что вам известно о посещении редактора Ленца человеком от Люса?

— Почти ничего, господин прокурор. Редактор Ленц, одеваясь, сказал Ауфборну, что он надеется через час вернуться. «Мы быстро посмотрим этот материал, — сказал он, — и вернемся. Игра стоит свеч».

— В каких частях вы служили, господин Диль?

— Я не воевал. Я работал в тылу.

— После войны вы привлекались к ответственности?

— Вы меня вызвали в качестве свидетеля по делу Люса. Какое отношение ваш вопрос имеет к этому делу?

— Словом, вам бы не хотелось отвечать на этот вопрос — я верно вас понял?

— Да.

— Благодарю вас, у меня к вам больше ничего нет. Одно только уточнение: человек Люса был невзрачен собою, шатен, в коричневом костюме? — откровенно посмеиваясь, спросил Берг. — Вас, видимо, удивила его внешность: человек из кино, а такой ординарный… Не так ли?

— Вы правы, господин прокурор, в его внешности не было ничего приметного.

— Да уж конечно, если б там было что-нибудь заметное, вы бы не могли этого не отметить для себя: все-таки восемь лет работы в полиции у нацистов — это большой срок…

— Я протестую, господин прокурор! Я работал не в полиции нацистов, а в полиции Германии. Вы тоже работали, пользуясь вашей терминологией, в органах юстиции у гитлеровцев.

— Между прочим, вы совершенно правы. Да, господин Диль, я действительно работал в органах юстиции при гитлеровцах, и даже то, что вы карали, а я пытался защищать, — даже это не успокаивает мою совесть: ведь я работал у гитлеровцев, господин Диль.

 

— Редактор Ленц, я допросил ваших свидетелей. Они дали вполне убедительные показания. Прежде чем мы приступим к следственному эксперименту, я бы хотел вернуться к вопросу о публикации в вашей газете интервью с болгарином.

— Теперь, когда, кажется, все становится на свои места и все поняли, что я пал жертвой провокации, я вам отвечу. После того как помощник Люса прокрутил мне материал и я уплатил ему деньги, он передал мне интервью с болгарином.

— И фотографию Кочева он тоже передал вам?

— Да.

— Как вы объясните тот факт, что он вам дал фотографию не из отснятого Люсом материала, а с паспорта Кочева?

— Вы убеждены, что мы напечатали фото Кочева с его паспорта?

— Так утверждают болгары.

— Я не могу, конечно, опротестовывать заявление болгар… Они это официально утверждают?

— Вполне.

— Естественно, я не могу их опротестовывать… Вероятно, вызвав на допрос помощника Люса, вы сможете задать ему этот вопрос и потребовать мотивированного ответа.

— Вы правы. Прошу вас ответить мне: согласны ли вы встретиться с помощником Люса?

— Конечно.

— Тогда я попрошу вас пройти в соседний кабинет.

Они перешли в большой зал, где была собрана вся группа Люса: ассистенты, помощники, звукооператор со своей командой, помощники продюсера, шоферы, обслуживавшие «лихтвагены» и «тонвагены», привлеченные статисты. Сам Люс сидел поодаль, на отдельном стуле, а за ним стоял полицейский.

— Пожалуйста, укажите мне, господин Ленц, человека, передавшего вам за тысячу марок материал, отснятый Люсом.

Ленц попросил:

— Включите, если можно, верхний свет, тут довольно темно.

Берг неторопливо подошел к двери и повернул выключатель. Дрогнув голубым, беззащитным поначалу светом, мертвенно засветились большие плафоны.

«Почему этот покойницкий свет называют дневным? — подумал Берг. — Какая глупость! Это все реклама…»

— Так лучше? — спросил он Ленца.

— Да, благодарю вас.

Ленц дважды очень внимательно оглядел собравшихся здесь людей и сказал:

— Простите, господин прокурор, но здесь того человека нет.

— Продюсер Шварцман, — обратился прокурор к маленькому человеку, то и дело утиравшему со лба пот, — кто из вашей группы не явился?

— Здесь все наши люди. Все, без исключения. Даже те, кого мы привлекали на суточные договоры.

Прокурор обернулся к Ленцу и вопросительно посмотрел на него.

— Нет, — повторил Ленц, — здесь нет человека, назвавшего себя помощником режиссера Люса.

— Вы не звонили Люсу после того, как его помощник продал вам материал?

— Зачем?

— Ну, для проверки, страховки, что ли…

— Страховкой занимаются банки, господин прокурор, мое дело — газета.

— А если, как это сейчас выясняется, у вас был проходимец, провокатор?

— Я могу только сожалеть об этом… Я хочу принести свои извинения режиссеру Люсу и посоветовать его продюсеру тщательнее хранить отснятый материал… Мы, газетчики, умеем хранить наши тайны.

— Продюсер Шварцман, кто у вас имеет доступ к отснятому материалу?

— Я хочу ответить редактору Ленцу, — сказал продюсер, — мы тоже умеем хранить наши тайны. Вы воспользовались краденым товаром, Ленц… Вы поступили как перекупщик краденого… Отснятый материал хранится в нашем сейфе, и доступ к этому материалу имеем только я и режиссер Люс. — Он достал из кармана ключ и показал его прокурору. — Вот этот ключ, и еще один такой сделан для Люса. И все. Больше никто не мог получить материал, кроме нас! Никакой мифический помощник не мог получить этого материала.

— Значит, вы хотите сказать, — спросил Берг, — что лишь вы и Люс могли продать материал Ленцу?

— Да. Пусть он обвинит в этом нас, а не мифического помощника. Пусть он обвинит в этом меня. Я посмотрю, что из этого получится!

— Я должен защитить редактора Ленца, — откровенно зевнув, сказал Берг, — извините, господа, я сегодня почти не спал. Мы проводили экспертизу в ателье… Вот заключение экспертов, — он протянул листки бумаги Шварцману, — здесь акт обследования вашего сейфа. Он был вскрыт, ваш сейф. Он был вскрыт дважды. Один раз, вероятно, когда брали материал Люса для копировки, а второй раз, когда этот материал положили обратно. К сожалению, нам не удалось узнать, когда это случилось. Экспертиза, которую я проверил с пленкой, дала мне, правда, несколько иные данные… Но сейчас не время об этом…

— Какие-то провокаторы, — воскликнул Ленц, — хотят сталкивать лбами немцев, придерживающихся разных политических взглядов! Мой дорогой Люс, я прошу у вас прощения! Я готов понести ответственность за излишнюю доверчивость! Это для меня хороший урок на будущее… Страшно, конечно, в каждом видеть провокатора или врага, но если нас…

— Хорошо, — перебил его Берг, — это все для прессы, господин Ленц. Вы свободны.

Через два часа после того как Берг закончил эту комедию, он получил сообщение: Кочев запросил политическое убежище в Южно-Африканской Республике. В пространной статье, опубликованной в Иоганнесбурге, он писал: «Моя мать поймет меня и простит. Мои друзья, которые ведут в Софии, Праге, Будапеште, Белграде и Москве неравный, но благородный бой с тиранией, простят меня и поймут. Я знал, что КГБ повсюду имеет свою агентуру и они легко могли похитить меня из Западного Берлина, — именно поэтому я запросил убежища здесь, в ЮАР. Я не буду вести никакой борьбы против режима. Пока что я буду отдыхать и думать, как мне найти самого себя в свободном мире. О том, к какому решению я приду, я сообщу через печать».

СХВАТКА

Кройцман прибыл в Гамбург поздним вечером. Сразу же с вокзала он поехал в дом к адвокату Енеке, который обычно по пятницам собирал у себя близких друзей на «сеансы продления молодости». Приезжали выпускники Боннского университета: «студенты» располагались в баре, а жены студентов, одна из которых, фрау Никельбаум, уже успела стать бабушкой в свои сорок лет, болтали наверху, в холле, где им были приготовлены кофе и мороженое.

Кройцман приехал к своему университетскому приятелю именно сегодня отнюдь не потому, что тот приглашал его к себе уже два года кряду.

— Зазнался, бурш, — говорил Енеке своим низким рокочущим басом по телефону, — это поразительно, как меняются люди, став членами кабинета министров! Кройцман, я презираю тебя! Более того, я тебя ненавижу! Если ты не приедешь ко мне на уик-энд, я обвиню тебя через прессу в высокомерии и зазнайстве!

— Хорошо, — ответил Кройцман, — я буду у тебя вечером. Краузе сегодня у тебя?

— Конечно! Даже если он засидится в газете, попозже он обязательно придет. Он тебе нужен?

— Нет. Мне нужны просто друзья, потому что я здорово устал со здешними стариками. А Блюменталь?

— Этот черт громит нас каждый вечер за то, что мы пассивны в борьбе с большевизмом и Тадденом. Конечно, придет. Жду. Имей в виду, я предупрежу Лорхен, и если ты не придешь…

— Не пугай меня, бурш. Я и так запуган до смерти.

 

Выпив с однокашниками грушевой водки, рассказав десяток историй о глупости боннской администрации — чем выше рангом руководитель, тем он более беспощаден в оценке ситуации и лидеров, — Кройцман поднялся наверх, поздравил фрау Никельбаум с рождением внука, поболтал с Лорхен и посетовал на занятость Гретты в институте косметики, где она проводит дни и ночи в своей лаборатории. «Хотя, быть может, это и верно, дети ценят работающих матерей… Не то чтобы работающих, а, скорее, отсутствующих в доме — кто спорит, что работа дома самая изнурительная! У тебя есть прислуга?» — «Бог мой, о чем ты говоришь?! Это невозможно. Я была вынуждена сама научиться водить машину — у Енеке идиосинкразия, а шофер просит пятьсот марок в месяц, это ведь невозможно! Раз в неделю ко мне приходит жена консьержа, а все остальное приходится вести самой — и сдачу белья, и прием покупок из бакалеи, и заказ на мойку окон, и вызов реставратора мебели — все сама!» — «А дети?» — «Остальное время — дети… Енеке со своим басом и идиосинкразией; приемы, бакалейщики, которые дерутся у моих дверей за право продавать телятину, и дети». — «Мне очень тебя жаль, Лорхен».

Потом Кройцман спустился вниз и, взяв кружку с пивом, подошел к Георгу Краузе, только что приехавшему из своей газеты.

— Георг, у меня к тебе дело…

— Я примерно догадываюсь, о чем ты говоришь…

— Шпрингер уже просил тебя вмешаться?

— У меня есть своя точка зрения на события.

— И ты ее никак не увязываешь с мнением шефа?

— Зачем? У нас есть курс — Германия, ее интересы, этому курсу я следую, а уж детали — это моя прерогатива. Разве ты находишься в ином положении, сидя в министерском кресле?

— Почти министерском, — улыбнулся Кройцман, — как правило, ни один из заместителей не становится министром. Выигрывает темная лошадь со стороны, но обязательно со своей новой программой, противоположной той, которой я должен был следовать, замещая моего министра.

— Ну, не надо со мной так говорить, Юрген… Не надо, а то я перестану тебе верить. Я ведь знаю, что ты член Наблюдательного совета у Дорнброка.

— По-моему, этих данных в прессе не было. Откуда тебе известно об этом?

— А зачем мне платят деньги? — спросил Краузе, пожав плечами.

Они закурили, молча рассматривая друг друга, будто впервые встретились… Наконец Кройцман спросил:

— Ты не помнишь, хотя бы в общих чертах, что вы даете о Берге?

Краузе достал из внутреннего кармана мятые гранки и сказал:

— Енеке предупредил, что ты интересовался, буду ли я сегодня. Пройди в другую комнату, там и почитаешь этот… фельетон о падении нравов в нашем мире.

Кройцман улыбнулся и вышел в соседнюю комнату — там был рабочий кабинет, а еще дальше — библиотека. Здесь, оставшись один, Кройцман разгладил мятые, еще влажные, пахнущие непередаваемым, прекрасным, единственным, типографским запахом гранки.

«Кому это на руку? — так начинался редакционный комментарий. — Когда с безответственными речами выступает кто-то из министерства здравоохранения, обещая победить рак в течение ближайших же месяцев, или министр Розенград клянется, что он повысит пенсию старикам старше семидесяти лет, мы не очень-то реагируем на это, потому что привыкли относиться к высказываниям наших „веселых“ министров с известной долей скептицизма. Однако мы с обостренным вниманием следим за всем, что касается основы основ нормальной жизнедеятельности демократического государства, — за соблюдением закона. Естественно, судья и прокурор, призванные охранять конституцию, это такие люди, к которым со снисхождением не отнесешься, — каждый человек так или иначе соприкасается с законом: и в счастье рождения, и в горечи смерти. Прокурор Берг известен общественному мнению как убежденный радикал: его позиция всегда отличалась аскетизмом, который кое-кто расценивал как проявление здоровой оппозиции практике наших судов и правовых институтов. Это личное дело прокурора Берга. Однако когда на пресс-конференции он повторяет пропагандистские утверждения, сфабрикованные на Востоке, — мы имеем в виду дело болгарского интеллектуала Кочева, попросившего право убежища у правительства ЮАР, — тогда следует всерьез задуматься над тем, чьи интересы отстаивает прокурор Берг в Федеративной Республике. Фридрих Дорнброк ждет официального подтверждения трагедии, а Берг посыпает солью раны отца, до сих пор отказываясь сказать, что произошло той ночью — самоубийство или же убийство его сына? Правосудие — это всегда кара и милосердие. Отсутствие одного из этих компонентов приводят к тоталитаризму. Прокурор Берг, с кем вы?!»

Кройцман быстро поднялся, глянул в бар и поманил Краузе пальцем.

— Этого печатать нельзя, — сказал он, когда они вернулись в библиотеку, — ни в коем случае!

Краузе посмотрел на часы:

— Через час мы начнем отправлять тираж по адресатам. А с чем ты не согласен? Почему?

— Возмутительный тон. Просто, я бы сказал, недопустимый. Ты же знаешь старика. После появления такой статьи ты развяжешь ему руки. Такие люди, как Берг, умеют звереть. Ты привык к нему как к доброму, покладистому старику, который мямлит, не торопится, многое знает, многое умеет, — многое, Георг, многое: он звезда первой величины… Но он умеет быть зверем. Иногда тихим, а иногда громким и всегда хитрым… Он был добр к нам — своим студентам, но он будет беспощаден к нам — своим врагам…

— Что ты предлагаешь?

— Сними этот материал.

— Этого я сделать не могу. У нас нет цензуры, чтобы сослаться на пустое место в газете.

— Какой-нибудь запасной материал есть?

— Я же не могу поставить на место комментария фотографию Сурейи в мыльной пене… Читатель привык: на этом месте мы всегда бьем кого-либо. Я не совсем понимаю, почему ты так печешься о Берге. Если смягчить удар по нему, тогда вся тяжесть падет на тебя…

— Верно. Но уж если вы решили ударить, то сделайте это тактично, уважительно по отношению к старику. Если хочешь, я помогу тебе накидать план твоего варианта комментария…

Георг снова посмотрел на часы, снял телефонную трубку, набрал номер и сказал:

— Зигфрид, это я… Попроси задержать на полчаса выпуск номера… Нет, нет, задержи вторую полосу, а все остальное пойдет без изменений.

— Он обернулся к Кройцману и сказал:

— Диктуй!

— Ну что ты, Георг… Я не могу тебе ничего диктовать… Я позволю себе пофантазировать — всего лишь…

— Юрген, нельзя так… Нельзя никому не верить. Если мы играем одну партию, то нельзя же обставлять свое возможное алиби, как в бульварном романе начала века. Союз сил предполагает откровенность. Я ведь прекрасно понимаю, ты приехал совсем не ради того, чтобы тискать Лорхен, а чтобы сделать то, что тебе важно сделать…

— Нам, — поправил его Кройцман. — Нам, Георг. Хорошо. Итак, я фантазирую… Ну не сердись. Я принял твои условия.

Краузе достал блокнот и приготовил ручку. Кройцман, расхаживая по кабинету, диктовал:

— «Первое поражение великого Берга». Начало пойдет? «Все мы восхищались якобинской страстностью прокурора Берга, когда он проводил свои известные процессы и всегда доказывал правду, выступая против зла. Однако дело Кочева, когда Берг арестовал людей, которых ему пришлось затем выпустить с извинениями, — симптом, и симптом очевидный. Мы не смеем ставить под сомнение высокую гражданскую порядочность Берга и его высокий профессионализм. Речь идет о другом. Больной человек, далеко перешагнувший пенсионный возраст, он идет на разных курсах с современностью, которая рождена новым временем, отличается новыми особенностями и входит в неразрешимое противоречие с тем временным периодом, когда сформировалось мировоззрение Берга. Да, старые киты уходят, и это тревожный симптом. Но кто придет на смену? Кто сможет карать зло и охранять добро так, как это умел делать тот же Берг всего десять лет тому назад? Увы, мы не можем сказать: „Назад, к прежнему Бергу!“ Мы вынуждены сказать: „Г-н министр юстиции! Где новые кадры? Где те люди, кому предстоит править страной, выполняя волю нации?“ Нет, „нацию“ убери. Вместо „нации“ поставь „народ“. „Где молодая волна? Г-н министр юстиции, мы ни в чем не обвиняем вас, мы лишь задаем вам этот вопрос“.


Просмотров 309

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!