Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Под знаменами Поэннинского вождя 7 часть



Со стороны воды послышались возбужденные крики. Воины, отвлекшие Харта от лирических воспоминаний и созерцания звезд, тащили что‑то к берегу, призывая на помощь других. Что‑то, запутанное в рыбацкую сеть, вытащили на берег и поволокли по песку к костру предводителя. Харт присоединился к другим любопытным и в свете костра увидел ее.

Она была изящна, как лилия. Ее белая кожа была почти прозрачной, а глаза – темными, как морская пучина. Волосы, длинные и светлые, как у Оланы, закрывали почти все ее тело. И это тело, о боги, заканчивалось рыбьим хвостом, покрытым серебристой чешуей.

«Русалка, русалка», – ржали довольные воины, побросавшие своих подружек и вино и теснившиеся вокруг костра, стараясь получше рассмотреть чудо.

Харт оказался совсем близко от русалки. Она билась в сетях и с ужасом оглядывалась по сторонам. Рикк и Гвидион, склонившись над ней, настороженно рассматривали находку. Бренн, вызванный из своей палатки воплями людей, присел перед ней на корточки и некоторое время разглядывал, кривя губы в подобии улыбки. Она испуганно таращила глаза и тяжело дышала, приоткрыв розовые пухлые губки. Принц дотронулся до ее щеки кончиками пальцев, русалка дернулась всем телом, но державшие ее витязи не позволили ей отшатнуться.

– Ну, ну, рыбка, не бойся, ты такая красивая, мы тебя не обидим, – растягивая слова, проговорил Бренн. – Как тебя зовут?

Русалка молчала, переводя глаза то на стоявших вокруг воинов, то на трех братьев, склонившихся над ней. И вдруг ее взгляд остановился на Харте. Юноше показалось, что русалка заглядывает ему прямо в душу. Ее бездонные глаза молили его о помощи, и Харт почувствовал себя неуютно среди полупьяной толпы грубых неотесанных мужланов.

– Какая неучтивая девушка, – обиженно проворчал Бренн, обращаясь к своим братьям, – она не хочет даже разговаривать с нами.

Бренн отвел волосы русалки в сторону, открыв ее обнаженное тело. Присутствующие даже позабыли закрыть рты от восторга. Девушка обладала редкой красотой, ее тело было таким белым, что казалось, будто оно светится изнутри. Маг нагнулся к сидевшему на корточках принцу.



– Это такая редкость, – сказал Гвидион. – Я даже не был уверен, что они существуют. Отдай ее мне, брат.

Принц поднял на него свой тяжелый взгляд. Потом перевел глаза на другого брата и сказал:

– Рикк, зачем нам эта рыбка, у нее ведь нет ног, – Бренн засмеялся собственной шутке и, обращаясь к русалке, угрожающе продолжил: – Если ты будешь и дальше такой недружелюбной, я отдам тебя нашему чародею для его коллекции нелюдей.

Принц провел тыльной стороной руки по ее щеке, оцарапав кожу русалки острым камнем перстня. Внезапно Бренн отлетел назад и свалился на спину. Он вскочил на ноги и, тряся рукой, возмущенно заорал:

– Эта бестия обожгла мне руку!

Храбрые витязи, державшие русалку, отпустили ее и попятились назад. Она пыталась неуклюже двигаться, перевернулась на живот и приподнялась на руках. Ее мокрые волосы разметались по песку. По щеке стекала бледно‑розовая кровь. Бренн опять направился к ней.

– Осторожно, брат, – предостерег его Гвидион, – она может быть колдуньей, чем она тебя стреканула?

– Не знаю, – зло ответил Бренн и опасливо попятился, потом подобрал с земли длинную ветку и поджег ее в костре. – Ну что, маленькая морская ведьма, раз ты не хочешь говорить на моем языке, поговорим на твоем, – прошипел он.

С этими словами принц ткнул горящей веткой в обнаженное плечо русалки. Она дернулась и издала странный звук, похожий то ли на свист, то ли на визг. Сердце Харта болезненно сжалось. Догадавшись, что она не умеет разговаривать, он дернулся было вперед на ее защиту, но Гер, стоявший рядом и внимательно наблюдавший за своим дружком, с силой схватил его за плечо:



– Стой, дурень! Наш вождь не любит, когда ему мешают развлекаться.

И Харт не решился выступить, горестно наблюдая, как вождь издевается над беспомощным существом, лежащим перед ним на песке. К игре подключился его брат Рикк. Боясь дотронуться до русалки руками, он копьем пытался перевернуть ее на спину, отпуская непристойные шутки. Несколько раз он неловко кольнул ее. Русалка издавала те же жалостливые пронзительные звуки, металась по песку и пыталась увернуться от копья и горящей ветки. Воины дружно ржали, подначивая своих предводителей, и одобрительно подвывали, когда копье Рикка оставляло новый розовый след на белом теле. Гвидион подошел к расшалившимся братьям и, схватив их за руки, остановил:

– Все, хватит, вы мне ее испортите.

Бренн, взяв у Рикка копье, перепачканное кровью русалки, осторожно, чтобы не порезаться, понюхал розовую жидкость.

– Пахнет рыбой, – сплюнув, сказал он, – пойдем, Рикк, поищем что‑нибудь более теплокровное.

Харт, будучи не в силах более выносить это зрелище, а может быть, пытаясь скрыться от тягостного взгляда перепуганного насмерть создания, ушел в сопровождении Гера к своему костру. Гер сообщил ему, что принято решение остаться на берегу на ночь, а завтра, выспавшись и приободрившись, сделать быстрый переход к Мглистым Камням. Прислушиваясь к крикам и хохоту разгулявшихся воинов, друзья принялись за жареное мясо и терпкое вино. Харт совсем повесил голову.

– Да ладно тебе, небось твоя Олана не хуже русалки, – хохотнул Гер, – особенно местами.

– Неужели тебе ее не жалко? Он ведь мучил ее за то, что она не отвечала, а она просто не умеет говорить, – у Харта наворачивались слезы.

– Ну, ты даешь, приятель! С такими взглядами тебе надо было не в армию идти, а в храм – жрецом какой‑нибудь милосердной богини.

– Что плохого в том, что я жалею беззащитных людей?

– Людей? – Гер расхохотался, – Харт, может, ты плохо разглядел ее? Она даже не человек. Мерзость, нелюдь, нечисть. И потом, это же война, а она пленница.

– Чем же виноваты пленники? – не успокаивался Харт.

– Ты еще спрашиваешь? Они виноваты тем, что они слабые, а мы сильные. Нечего было сдаваться в плен. Знаешь, как поступают гордые Туаты, когда попадают в плен? Они протыкают себе горло кинжалом, чтобы избежать унижений. В конце концов, кто бы возмущался. Ты сам берешь пленников и способствуешь нашей силе. Что‑то ты не очень протестовал, когда кто‑нибудь пытал других рабов, – Гер ухмыльнулся, – и вообще, ей еще повезло, что у нее хвост вместо ног. Что еще с ней можно сделать, разве что уху сварить.

Харт возмущенно вскочил и схватился за меч. Гер, обхватив его за плечи, усадил на место. Вырвав из рук товарища меч, он отбросил его в сторону.

– Ну, не глупи, парень, я же шутя, спьяну, – сказал Гер, озабоченный решительным взглядом Харта. – Ты сам подумай, чем ты можешь ей помочь? Вождь подарил ее жрецу, а не тебе.

– Что он с ней сделает? – прошептал Харт.

– Убьет, конечно, – понизив голос, ответил Гер. – Я не видел никого, кто бы выжил, попав в плен к нашему чародею. – Гер тревожно оглянулся и добавил: – Слушай, давай лучше спать, а? Завтра рано вставать, а переход будет долгим.

Харт покорно улегся, наблюдая, как Гер пыхтит, разглаживая длинные усы, и укладывается поудобней. Он не знал, сколько времени пролежал без сна. Постепенно звуки гулянья стихли, и воины улеглись спать, оставив бодрствовать только дозорных. Большинство костров было погашено.

Харт лежал на спине. Бесчисленные звезды усыпали черное небо над его головой, и каждая из них казалась отражением ее глаз. Он приподнялся и оглянулся. Осторожно пробираясь мимо валяющихся в беспорядке воинов, Харт подобрался к горящему костру принца. Братья спали в небольшой походной палатке, у которой была выставлена охрана. Харт уже собрался уходить, как вдруг заметил какое‑то шевеление неподалеку. Он подобрался ближе, стараясь не выходить из тени. На песке, запутанная в рыбацкую сеть, лежала русалка. Харт услышал ее тяжелое дыхание. Он наклонился к ней и увидел ее глаза, сверкнувшие в ночи. Она тихо и жалобно заныла. Харт осторожно дотронулся до нее. Взгляд русалки проникал ему в сердце. Где‑то в дальних уголках его души тосковало и молило о помощи одинокое, израненное существо, брошенное на растерзание диким сухопутным чудовищам.

«В воду, в воду, – молило оно. – Я больше не выдержу, к утру я умру, мне нужна вода».

Харт сглотнул слюну, чувствуя, как пересохло в горле и легкие прилипли к ребрам. Он схватил сеть и потащил ее в сторону воды. И тут же почувствовал острие копья у себя между лопатками. Гресс, телохранитель Поэннинского вождя, позвал на помощь часовых, и вскоре вокруг поднялся переполох. Из палатки вышел заспанный маг. За ним появился Бренн, тотчас приказавший отрубить юноше голову. Несколько человек заломили Харту руки, другие копьями заставили стонущую русалку откатиться на прежнее место. Харта трясло так, что это стало заметно окружающим. Гвидион, наклонившись к нему, услышал его беспокойный шепот: «В воду, в воду, я умираю». Глаза Харта потемнели, и на мага смотрели огромные русалочьи зрачки без белков. Гвидион жестом остановил воина, собирающегося убить наглеца по приказу Поэннинского вождя. Он велел оттащить несчастного подальше от русалки и уложить его на песок. Харт был в беспамятстве. Ему давали воды, но он не мог пить. У него начался жар. Бренн только пожал плечами: за попытку украсть чужого пленника преступника следовало бы убить. Но вместо этого Гвидион склонился над метавшимся в агонии человеком и, водя вокруг его головы руками, что‑то шептал. Харт перестал трястись и обмяк. Перепуганный Гер, видя, что буря миновала, склонился над больным другом и, заглянув в его открытые глаза, отпрянул.

– Смотри, мой господин, – прошептал он друиду в ужасе, – у него глаза, будто у русалки. Она его околдовала, пыталась заставить помочь, – Гвидион повторил это еще раз громко, чтобы все слышали и ни у кого не было вопросов, почему преступника оставили в живых. Понятное дело, кто же устоит против чар и магии.

Утром русалка умерла. Но Харт узнал об этом только к вечеру, когда очнулся. Гвидион и друиды‑лекари, которых всегда брали в военные походы, с трудом его откачали, отпоили, отколдовали.

Войска уходили к Мглистым Камням. Угасы умели нести на себе всадников так, что даже обессилевшие, они не падали на землю. Этим и объяснялось то чудо, что Харт ехал верхом несмотря на свое полуобморочное состояние. Тело русалки валялось в обозе среди прочего добра, принадлежавшего магу.

 

Страх перед колдовством навсегда поселился в сердце Харта. Он не сказал никому, что голос русалки до сих пор звучит в его голове, она разговаривает с ним. Больше всего Харт боялся, что об этом узнает Гвидион, коварный чародей, который непременно займется изучением его внутренних голосов. Нет, нет, пусть лучше его будут звать Рыбий Хвост, хотя это и не самое элегантное прозвище, чем он позволит жрецу ковыряться в его мозгах, вывертывая наизнанку их содержимое.

Харт очнулся от тягостных воспоминаний и влил в себя очередную кружку эля, стараясь хоть на время стереть из памяти тягостный взгляд русалочьих глаз, преследующий его всегда, когда он был недостаточно пьян. Еще две‑три кружки – и память избавится от чужого образа, и Харт сможет, наконец, расслабиться в обществе друзей.

В трапезной было тесно и душно. Люди сидели на скамьях, на столах, на полу, многие здесь же и спали среди объедков, свиней и собак, Когда в крепость приезжал король со своими отрядами думнонов, все помещения замка превращались в казармы.

Белин считал необходимым появляться время от времени среди воинов в Поэннине, чтобы напоминать им, кто в действительности является верховным правителем их страны. И хотя он теперь не нуждался, как прежде, в сильной и защищенной крепости своего брата, он был его частым гостем. К тому же Гвидион, Королевский Друид, имел какую‑то странную привязанность к Бренну, всюду следуя за ним. И король вынужден был подчиняться древним законам, приезжая в Поэннин не столько к Бренву, сколько на поклон к своему жрецу.

Белин с ностальгией вспоминал времена, когда они неслись на угасах вслед за своим отцом, и было так легко жить и сражаться, зная, что справа его всегда прикрывает неистовый Бренн, слева – весельчак Рикк, а где‑то сзади, невидимый для бойцов, надежный и всесильный, возвышается Гвидион. Рикк по‑прежнему был предан и весел, Гвидион все так же надежен и всесилен, а Бренн становился все более отчужденным и мрачным. В каждый свой приезд в Поэннин Белин с неприязнью ощущал, как отдаляется его брат. Но менялся не только характер Бренна. Его внешность, точно выгоревшая на солнце ткань, становилась неприятно блеклой, почти бесцветной, будто кто‑то высасывал из него краски, превращая в альбиноса. И сама крепость, казалось, становилась все более мрачной, вслед за своим хозяином погружаясь в призрачную жизнь.

 

Глава 9

Падение Эринира

 

Мир оплакивал короля Эохайда Оллатара из Племени Дивного Народа, лежащего посреди траурной залы на покрытом зеленым плащом возвышении. На его груди поверх скрещенных рук тускло мерцала большими изумрудами золотая корона Оллатаров. Королева, закутанная, как и ее дети, в серый траурный плащ и потерявшая со смертью мужа всякий интерес к жизни, стояла у гроба безвольной тенью, выполняя положенные ритуалом действия.

Никто уже не упоминал о том, что Эохайд был полукровкой. Он воплотил в себе лучшие черты Дивного Народа, чего нельзя было сказать о его детях, не унаследовавших ни поразительной красоты, ни особого склада ума, ни магических талантов своих предков. Брат и сестра, последние потомки Оллатаров, самого великого рода королей Туатов, стояли рядом, понурив головы в серых капюшонах.

Серасаф, любимый сын, приближенный к отцу, был погружен в транс от горя. Морейн искренне плакала не столько от собственной печали, сколько от жалости к матери и брату. Траурная и торжественная обстановка, всеобщее горе, дурманящие благовония действовали на нее удручающе. А когда она скользила взглядом по лицу мертвого отца, каждый раз сердце болезненно сжималось от острого чувства утраты. Никогда ей больше не увидеть его звездного взгляда, плотно сжатых губ, величественной осанки, не услышать голоса, наполняющего душу благодатью.

По окончанию ритуала Морейн увлекла брата на крепостную стену, где их никто не слышал, с удовольствием вдохнула свежий весенний воздух после душного траурного зала, наполненного дымом обрядных благовоний. Взяв брата за руки, она с трепетом заглянула ему в глаза и попросила:

– Серасаф, позволь мне не возвращаться в Антиллу.

К своему удивлению, она встретила поразительное упрямство со стороны брата. Серасаф настаивал на возвращении Морейн в страну, куда ее отправил отец. И только когда принцесса показала свои израненные руки и рассказала новому королю о том, какую роль отвела ей Гелиона в своей магии, Серасаф смягчился.

– Кругом идут кровавые войны, Морейн. На Альбионе все меньше земель, неподвластных Белину, объявившему себя королем Медового Острова, – сказал Серасаф, с тревогой вглядываясь в горизонт, где темнели горы Волчьей Заставы. – И. хотя мы заключили перемирие с королем Белином, я очень сомневаюсь в его надежности.

– Вы вступили в союз с этим негодяем?! – в сердцах воскликнула Морейн.

– Не союз, сестра, перемирие. Соглашение о ненападении с их стороны, только и всего. Мы им малоинтересны, они просто хотят обезопасить себя от объединения мелких королевств и племен против них. Но мы не можем полагаться на обещания этих шакалов и, конечно, готовим наше войско к войне. Уже несколько племен, с которыми Король Медового Острова заключал подобные соглашения, лежат в руинах после нашествия армии поэннинцев, дикого племени, принадлежащего его младшему брату. Серасаф нервно потрогал кинжал на поясе, прошел несколько шагов и взволнованно продолжил: – Пока король и бешеный выводок его братьев сидят на своей неприступной скале, мы можем быть спокойны. Но как только их войска пересекут Волчью Заставу, я призову в Эринир еще одного владыку Туата де Дананн с его армией.

Серасаф не отрывал взгляда от горной цепи на горизонте, погруженный в собственные мысли. Может ли он поделиться с сестрой своими тревогами и опасениями, рассказать ей о страшной миссии, возложенной на него? Нет! Серасаф горестно вздохнул. Это только его долг, нечего взваливать его на слабую женщину.

Он вспомнил суровый взгляд миндалевидных глаз своего учителя, рассказавшего ему о том, что в мир вернулось зло. Зверь фоморов, древний Враг Туатов пришел на землю. По преданию, убить Зверя фоморов может только Туат из рода Оллатаров, только клинок, выкованный Гоибниу Кузнецом, способен нанести смертельную рану Врагу. Гоибниу Кузнец давно покинул Верхний Мир, но у дивного Народа осталось немало оружия, вышедшего из‑под его молота, которое даже теперь превосходило все современные клинки по прочности и надежности. Узнав о рождении Зверя, тайная страна Туатов обратилась за помощью к королю Оллатару. Старый Эохайд, словно звездная тень, мерцал на своем тропе в Эринирском замке и слышать не хотел ни о каких поединках. Обязанность короля, говорил он, спасать не мир, а свое королевство. Он взял людей под свою защиту и должен думать только о них. И Туатам не оставалось ничего иного, как обратить свои взоры к юному наследнику Эринира, принцу Серасафу. Крови Оллатаров в нем было еще меньше, чем в отце, но он хотя бы был боеспособен.

С тех пор, как пылкий и отважный Серасаф узнал о Звере, он проводил все свое время в тренировках. Он знал, что когда‑нибудь должен будет выйти с мечом Гоибниу Кузнеца против древнего Врага и сразить его. Он много раз обсуждал свои будущие действия с посланником скрытой страны Туатов, воином‑магом, обучавшим его.

Серасаф вглядывался в туманную даль, пытаясь представить, как приближаются к его замку войска поэннинцев, среди которых, по предположению Туатов, рожден Зверь. Ему еще нужно будет выйти навстречу противнику, узнать древнего Врага среди других воинов и вызвать его на бой. Серасаф знал, какая ответственность возложена на него, знал и не мог ни с кем поделиться ею. А одному так тяжело нести на себе этот груз. Он поднял взгляд на сестру и устало произнес:

– Пока мы не получим известий с Волчьей Заставы, ты можешь жить в Эринире, но после тебе придется покинуть мой замок. И, если ты не хочешь возвращаться в Антиллу, я должен подумать, куда тебя отправить.

– Да, насчет Волчьей Заставы, – Морейн попыталась использовать подходящий момент, – в рабстве у Гелионы находится один из твоих подданных, волчонок из пограничного племени, ты должен его выкупить.

Серасаф сурово свел брови:

– Мало того, что я не знаю, как мне удастся выпроводить без тебя этого жирного антильца, который уже прожужжал мне все уши о том, что вам пора возвращаться, а ты хочешь еще, чтобы я занимался выкупом какого‑то дикаря?

– Дикаря? Кажется, именно на таких вот дикарей ты возложил ответственность за безопасность своего государства, не так ли? – Морейн судорожно искала доводы. – Наш отец никогда бы не оставил без помощи своего подданного.

– Если бы наш отец знал, как этот подданный пялился на тебя в лесу, он приказал бы отрубить ему голову. И я понимаю, почему именно этот волк оказался в Антилле – он потащился туда за тобой! – Серасаф почти кричал, выдержанности отца ему явно не хватало. – Запомни, Морейн! Если ты хочешь остаться в моем, моем королевстве, тебе придется вести себя так, как я считаю нужным. А сейчас отправляйся к матери, у меня и без тебя полно дел.

Серасаф пошел вниз по лестнице, пытаясь утихомирить свой гнев. Морейн осталась на стене в одиночестве. Она смотрела ему вслед, думая о том, как изменился ее брат. Он возмужал и посуровел, между бровями пролегла глубокая складка. По его усталому и не по возрасту серьезному взгляду чувствовалось, какое бремя ответственности он несет. От прежнего Серасафа осталась только легкая походка, доставшаяся ему в наследство от матери.

Морейн не пошла к королеве. Что ей делать в траурных покоях рядом с этой женщиной, превратившейся в безжизненный призрак? Выскользнув из замка, принцесса отправилась по знакомой тропинке в лес, где на небольшой полянке ютилась под деревьями хижина Веды. Земля вокруг заросла чертополохом и крапивой. Цепляясь юбкой за колючки, Морейн пробралась сквозь заросли и отворила ветхую дверь. Внутри никого не было. Очаг посреди дома был пуст и холоден. Его не разжигали уже очень давно. Осмотревшись, принцесса поняла, что старуха покинула свой дом навсегда. «Мне даже никто не сказал, что она умерла», – всхлипнула Морейн. Никто не вспомнил о лесной старушке.

Морейн рыдала, скорчившись на заросшем мхом земляном полу. Все, все изменилось. Уже никто не будет здесь ее любить, она никому не нужна. Веда умерла, для брата она только обуза, а ее мать покончит с собой, как только закончится траур. Так делают почти все Туаты после смерти своих супругов. Окончательно замерзнув, она выбралась из хижины, собрала сухих веток, нашла трут и долго неумело терла его, пока не удалось раздуть огонь. Наконец посреди заброшенной хижины заполыхало пламя. Морейн уставилась на мерцающие искры поленьев, вспомнив о давнем гадании в этой хижине. Вот бы узнать, как сложится дальше ее жизнь. Возможно, Серасаф захочет снова выдать ее замуж.

– Ну, нет, – произнесла Морейн вслух, – второй раз я не позволю загнать себя в эту западню!

Она уже приняла решение, что будет идти навстречу своей собственной судьбе и никому не даст в нее вмешиваться. Быть может, уже скачет к ней долгожданный витязь, ветер треплет его волосы, он ищет глазами Морейн и вот‑вот найдет ее, ей осталось лишь еще немного подождать, сейчас они встретятся взглядами.

Морейн отшатнулась от пламени, которое едва не лизнуло ее лицо. Как могла она так задуматься? Что за странный морок? Ощутив в своих глазах слезы, она недовольно дернула плечом. «Ты уже не в том возрасте, милая, – сказала она себе, – чтобы плакать из‑за несбывшихся надежд». Морейн с небывалым рвением принялась наводить порядок в заброшенной хижине. За этим занятием ее и нашли слуги, посланные Серасафом, которому донесли, что принцесса не вернулась к ужину.

 

С Волчьей Заставы известий не поступало, горные хребты, окружающие долину, оставались непокоренными. Но на третий день после похорон Светлого Короля загорелись дальние деревни и поселения, а к вечеру вся Эринирская земля была наполнена ужасным воющим войском Поэннинского вождя.

Этого не может быть! О, Великая Богиня, что ждет несчастных жителей этой страны: унизительный плен, жестокое обращение, тяжелые работы, а может быть, и что‑нибудь похуже, о Поэннинском племени ходили самые ужасные и кровавые слухи. Но нет, Эринир выстоит, как стоял сотни лет, еще до восшествия на его трои королей‑Оллатаров. И, когда Морейн поделилась своими мыслями с братом, Серасаф успокоил ее: конечно Эринир не сдастся, а он, новый король, выйдет на бой с могущественным предводителем вражеских войск.

– Не бойся, Морейн. Мне известно средство, которое поможет одолеть нашего врага, – уверенно говорил Серасаф, пока слуги натягивали на него доспехи. – Я давно ждал этого боя, я давно готовился к нему.

Морейн успокоилась, и ее спокойствие продлилось целых два дня, по истечении которых вражеское войско уже стояло у стен Эринирской крепости. Все окрестные поселения и города были разгромлены, и королевский замок остался единственной еще не сдавшейся твердыней. Серасаф был в отчаянии, он думал, что достаточно убить предводителя врагов, как вся армия чужаков разбежится кто куда. Но ему никак не удавалось встретиться на поле битвы с Поэннинским вождем, к тому же выяснилось, что ведет войска сам король Белин, а кроме него, еще и несколько его братьев. Против крохотного Эринира и юного Серасафа, словно многоголовый дракон, стояла огромная армия, возглавляемая сразу шестью сыновьями Дунваллона. И даже, если бы удалось убить кого‑то из них, это бы не обезглавило армию противника. Серасаф, не успевший еще взойти на трон после похорон отца, умел реально смотреть на жизнь: война проиграна в позорно короткие сроки. Ни союзники, ни друзья не успели прийти на помощь, а у Эринира уже нет сил и времени дожидаться их поддержки.

 

В алом шерстяном плаще король Белин неподвижно стоял, опираясь на длинный меч и наблюдая за стенами замка прищуренными глазами. В отличие от своего отца, Белин редко принимал участие в захватнических войнах, он посылал на них своих братьев, направляя их безудержную энергию в нужное русло. Но в этот раз, по настоянию Королевского Друида, ему пришлось отправиться во главе своего войска. Гвидион во что бы то ни стало хотел избавиться от Эринирского короля и его наследника – принца Серасафа. И то, что по материнской линии Белин происходил из Туатов, по мнению Гвидиона, могло пригодиться в войне с оплотом Дивного Народа. Белин не придерживался веры своих предков. Выращенный отцом, он относился к Туатам даже с большей ненавистью и презрением, чем Дунваллон. Так же, как Гвидион, он боялся той угрозы, которую несли его семье Оллатары.

Теперь, когда падение Эринира было предрешено, Белин с чувством детского озорства предвкушал, как встретится там с королем и принцем Туатов и посмотрит в их глаза. Он найдет в их замке святилище или алтарь, бросит вызов Великой Богине Туатов и будет равнодушно смотреть, как его люди разнесут на куски ненавистную святыню.

На этой войне король чувствовал свою неуместность. Командовал войсками Бренн. Словно бог войны, он носился на угасе, успевал всюду, замечая все, подбадривал своих воинов, когда пламенной речью, когда личными участием. От мирной, сытой жизни, которую Белин вел после смерти отца, он несколько располнел, но все же находил время для тренировок, особенно когда посещал Поэннин, где это было основным занятием его обитателей. Он и теперь был в неплохой форме и готов в нужный момент выполнить отведенную ему на этой войне роль.

 

Серасаф вывел свое войско навстречу врагу, жаркая сеча разгорелась под стенами замка. Морейн нервно расхаживала по приемной зале отцовского дворца. Вдруг витражное окно зазвенело и осыпалось сотней разноцветных искр. Мимо Морейн тяжело прогудела случайная вражеская стрела, вслед за которой в залу порвался шум битвы и звериный вой. Даже во дворце становилось опасно. Распахнулась дверь, и вошел Серасаф в забрызганных кровью доспехах, помятых в некоторых местах так, что краска, покрывавшая их, растрескалась и осыпалась. Зеленый цвет Эринира смещался с багровым цветом вражеской крови и тусклым металлическим блеском доспехов.

– Мы проиграли! – крикнул Серасаф на всю залу.

Затем он подошел к принцессе и протянул ей старинный кинжал с зеленой малахитовой рукоятью.

– Когда враги войдут в ворота замка, проткни этим кинжалом свое горло. Не бойся, ты не успеешь почувствовать боль. – Увидев хлынувшие из глаз принцессы слезы, он прижал ее к себе и сказал: – Морейн, они жестоки и кровожадны, если ты попадешься к ним живой, тебя ждет унизительное рабство или страшная смерть. Не забывай о своем происхождении, будь достойной наших предков. Туата де Дананн не сдаются в плен живыми. Я должен быть со своими воинами. Прощай!

И он, поцеловав принцессу в лоб, покинул залу. Ушел, оставив ее одну, поглощенный собственными мыслями о предстоящей последней битве. Принцесса с тоской смотрела вслед родному брату, в венах которого текла та же кровь, что и у нее. В ее руках остался кинжал в золотых ножнах дивной красоты с резной рукоятью, покрытой кровью то ли врагов, то ли родного брата.

Морейн вышла на крепостную стену и выглянула в бойницу. Это было неосторожно, вражеская стрела легко могла пронзить ее. Но завоеватели считали замок уже своим, вопрос о его сдаче был только вопросом времени. Победный колокол уже звучал в их головах, будущая добыча поделена, участь пленников решена. Зачем стрелять по своему добру? Холодный и мокрый ветер больно хлестал ее по лицу. Морейн всматривалась в грязную воду рва, окружающего замок, и чувствовала, что решимость покидает ее.

Вся земля вокруг замка, насколько хватало глаз, бурлила битвой. Все меньше было видно зеленых островков в черном месиве. К главным воротам подъехали трое всадников на жутких огромных конях. Один из них, в ярком алом плаще и шлеме, увенчанном золотыми шипами, зловеще сверкнувшими на солнце, заставил своего коня сделать несколько шагов вперед. Рядом с Морейн послышалось короткое восклицание. Она обернулась и увидела мать, впервые вышедшую из своей комнаты со дня похорон короля Эохайда. Королева постарела и поблекла, но лицо ее выражало решимость. Воин в алом плаще кричал что‑то о том, что бой проигран, о сдаче замка, о выдаче короля и королены. Мать приказала Морейн следовать за нею и, бросив последний взгляд на поле битвы, ушла.

Принцесса вернулась под своды дворца и направилась в королевские покои. В коридорах было непривычно тихо, звуки битвы больше не нарушали гробовую тишину дворца. В одной из комнат королевы собрались неск6лько близких к ней женщин, решивших, как и она, не сдаваться в позорное рабство, а принять торжественную и гордую смерть.

Непродолжительное затишье сменилось новой бурей. Король Белин начал штурм замка. Немногочисленные витязи под зелеными знаменами короля Эохайда (Серасаф даже не успел изготовить собственные знаки) отчаянно дрались, уже не надеясь на победу. Все, что им оставалось, – с честью погибнуть на поле боя. Антильские воины во главе с Дореном, привезшим принцессу, сражались в первых рядах эринирцев, и все до одного погибли в самом начале битвы. Их изрубленные тела остались лежать в кровавом месиве, оставленном поэннинцами перед замком.

Со свистом рассекал воздух клинок, выкованный когда‑то Гоибниу Кузнецом, его сжимала рука воина из рода Оллатаров. Серасаф в помятых доспехах сражался сразу с несколькими противниками, всей защитой которых были кожаные куртки с нашитыми медными бляхами. Его собственный панцирь защищал его от ударов их боевых топоров, но свой зеленый щит он уже потерял. Все, чего он хотел, это пробраться к кучке нескольких хорошо вооруженных воинов, окруживших короля. Пусть он сможет убить только одного из них, главное, правильно выбрать цель, и он считал бы свою миссию выполненной.


Просмотров 164

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!