Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Под знаменами Поэннинского вождя 6 часть



Мне казалось, что я попал на волшебный Яблочный Остров, куда отплывают на хрустальных ладьях души умерших людей, чтобы жить там в блаженстве и счастье. Я был подавлен этим великолепием и красотой, почувствовав вдруг свою ущербность. Морейн, купаясь в этой роскоши, конечно же, не пожелает даже узнать меня. Зачем антильской царевне нужен нищий дикарь из варварской страны?

Странный обычай был в этом дворце. Вельможи и знать рисовали на лицах маски, скрывая под ними свои чувства носили в жару огромные головные уборы с париками и тяжелые трапециевидные платья, расшитые драгоценностями, делающие их обладателей похожими друг на друга. Эти странные наряды резко контрастировали с простой одеждой горожан которую я видел во внешнем кольце города. Перед царицей было принято простираться ниц, и все эти тучные люди, кряхтя и сопя, бросались перед своей властительницей на пол, звеня побрякушками. Рабы же одевались крайне легко. Женщины в облегающие сарафанчики, мужчины – в короткие юбки из легкой ткани. Воины добавляли к этому сандалии и кожаные пояса. Еще у телохранителей имелись кольчуга, шлем и наколенники, которые полагалось надевать во время военных действий. Эту груду металла я даже не взял в руки. В обычные дни на голове полагалось носить кожаный шлем с высоким плюмажем. Вооружены мы были длинными деревянными копьями с железными наконечниками. Я старался не касаться металла, с содроганием взирая на этот наконечник, маячивший у меня над головой. Хорошее оружие было увешано таким огромным количеством разноцветных перьев и раковин, что телохранители скорее походили на ряженых во время Самайна, чем на солдат. Думаю, что если бы какой‑нибудь кельт встретил меня в таком виде, то долго хохотал бы надо мной и вряд ли догадался бы, что я воин. А если бы мне пришлось применить оружие, боюсь, я не увидел бы врага за собственными перьями.

В вечер первого же дня моего дежурства за мной явилась охрана и проводила меня по длинным сверкающим залам и коридорам в великолепную розовую опочивальню. На роскошной кровати сидела обнаженная и стройная женщина с оливковой кожей. Она подняла на меня свои глаза с поволокой.



Я довольно ухмыльнулся, будучи уверенным, что передо мной рабыня, предназначенная для ублажения царских воинов Я уже две недели не общался с женщинами со дня моего грандиозного купания и собирался было спросить у своих товарищей по оружию, как здесь решают эту проблему.

Не тратя понапрасну слов, я набросился на нее и, не обращая внимания на ее удивленные восклицания и жалкие попытки остановить меня, овладел ею. Впрочем, она и не хотела меня останавливать, потому что стоило ей только закричать, как на ее зов тут же явились бы своры телохранителей, дежуривших в коридоре. Потом, отдышавшись она объявила мне, что передо мной сама Антильская царица Гелиона, и долго смеялась над моим изумлением, звеня браслетами на смуглых руках. Мне было позволено называть ее Кийя. В общем, она очень скрасила мою и так неплохую и сытную жизнь в царском дворце. Тайные страсти Кийи, известные лишь немногим ее телохранителям, разделявшим с ней постель, в достаточной мере удовлетворяли мои хищные наклонности. Кийя оказалась абсолютно распущенной, страстной любовницей. Видимо, ее постоянное превосходство над окружающими вызывало в ней потребность испытывать унижения хотя бы в постели, чему я, как мог, способствовал.

 

Среди окружавших меня масок Морейн не было. Осторожными вопросами я выяснил, что антильская царевна, как вдова, проводит дни в уединении в Храме Инкал, где она должна в течение года молиться и совершать траурные обряды. Она никого не видит, кроме жриц и Гелионы, и даже не выходит из Храма.



Морейн появилась только через много месяцев на какой‑то церемонии, где царица Гелиона принимала всех своих приближенных. Если бы не запах, нежный запах любимой женщины, я бы не узнал принцессу. Такой же нелепый желтый треугольник с безжизненной маской, как и другие. Но это была она, я чувствовал яблочный запах ее крови, слышал ее мысли, улавливал ее дыхание. Мое сердце рвалось наружу, но я не имел возможности даже подать ей знак, что я здесь, И хотя я, как все рабы, не носил ни этих безобразных платьев, ни масок, Морейн не замечала меня. Она вообще никого и ничего не видела вокруг, погруженная в какое‑то оцепенение. Гелиона перестала жалеть свою невестку. Она была жестоко разочарована в царевне. Морейн не смогла ни стать жрицей, ни родить государству наследника. Теперь это была просто вещь, источник магической крови, который надо было использовать благоразумно и экономно, но безжалостно. Никого больше не интересовали ни ее капризы, ни слезы, ни чувства. Морейн никогда не любила антильского царевича, но, пока он был жив, она могла вести более или менее полноценную жизнь, участвовать в приемах и скудных развлечениях, положенных ее сану. Все, что осталось от Ахетона в памяти Морейн, – это его скрюченное в позе зародыша тело, намазанное красной охрой, уложенное на высокий постамент в царской гробнице.

После смерти Ахетона жизнь Морейн превратилась в бессмысленную карусель. Белое и золото слилось в сплошную грязную полосу. В этом кружении Морейн перестала различать маски, вкусы и запахи. Она уже не страдала от жары, потому что перестала чувствовать что‑либо. Она, как марионетка, без осознания выполняла все ритуалы и церемонии, все, что от нее требовалось. Мысли и воспоминания больше не посещали ее и не мучили по ночам. Она жила в странном, сгустившемся до плотности ваты, пространстве. Это продолжалось долгие месяцы, но Морейн больше не замечала течение времени.

И это бессмысленное состояние однажды было прервано, будто кто‑то разбудил ее от вечного сна. Резко кольнуло под сердцем беспокойство. Ощущения, чувства и запахи нахлынули на нее в один миг, и она с удивлением обнаружила себя, поднимающуюся по широкой белокаменной лестнице в свите Гелионы. Морейн почувствовала, что за ней следят, как за случайно забредшим в лес путником наблюдают из‑за деревьев дикие звери. Она даже выбилась из общего движения, потеряла свое место в свите, беспокойно оглянулась. Кругом белые маски. И среди этих бездушных масок Морейн отчетливо ощущала присутствие охотника. Ощущала, но не видела. Весь день она провела как на иголках под моим пристальным взглядом. Я даже успел насладиться этим прелестным чувством хищника, выслеживающего свою жертву.

В один из приемов у царицы Морейн, стоя подле ее трона, оказалась напротив всех масок, выстроившихся в ряд. Ее глаза внимательно изучали белые лица, пытаясь отыскать среди них следящего. Устав от разглядывания чужих людей, она отвела взгляд и случайно посмотрела направо от трона, туда, где столпились телохранители Гелионы. И тогда, встретившись со мной глазами, Морейн с трудом сдержала восклицание, но не выдала себя, лишь едва заметно кивнула мне. Я даже не понял, испугалась она или обрадовалась моему присутствию.

С этого дня Морейн больше не впадала в спячку. Как и у меня, единственная осознанная мысль принцессы была о том, как нам переговорить. В присутствии посторонних это было невозможно. Теперь, встречаясь, мы разговаривали глазами.

«Здравствуй!» – говорил мне взгляд Морейн.

«Я так долго искал тебя», – отвечал я, улыбаясь.

«Ты смешной», – мимолетная улыбка пробегала по ее губам, и я видел, что она смеется над моим плюмажем из перьев. Когда она подходила близко, я улавливал ее мысли, и эти мысли были мне приятны.

Дни тянулись, а я все не мог найти возможность переговорить с Морейн. В ее комнатах всегда присутствовали рабыни, по дворцу она передвигалась в окружении рабов и охраны, подойти к ней незамеченным было невозможно. Я изводился тягостным ожиданием случая остаться с ней наедине.

 

Частые землетрясения вынудили Гелиону на паломничество в храм на горе Атлас, где она должна была провести обряды, чтобы задобрить грозных богов. Стоило лишь задрожать земле – и повсюду на острове совершались отчаянны попытки умилостивить богов, людей сталкивали прямо в кратеры вулканов, в гибельную пропасть, где бушевала разъяренная стихия. Гелиона без свиты и охраны, в сопровождении только приближенных жриц и жрецов, покинула дворец и пешком отправилась в горы.

Я провел этот день в тренировках под неусыпным наблюдением Друза. Вечером, как только стихли звуки, я бесшумно выскользнул из казарм для охраны и быстро направился в то крыло дворца, где жила антильская царевна. На лестнице, ведущей сад, я увидел, вернее, почуял ее, она стояла в тени колоннады.

Я подошел и, взяв ее за руку, молча повел за собой. Морейн покорно шла, не отнимая руки. Спустившись по лестнице, мы вышли на выложенную плиткой дорожку сада. Луна в синем антильском небе светила все ярче, и мы хорошо видели друг друга. Легкий ветерок охлаждал наши измученные жарой тела. Мне было легче переносить жару, положение раба позволяло мне ходить почти раздетым и без маски. Морейн же была вынуждена носить этот золотой кокон, который и весил‑то немало. Мы молча стояли, держась за руки, и смотрели друг другу в глаза. За все время нашего знакомства у нас впервые появилась возможность поговорить, и я, проделав для этого такой длинный, трудный путь и выдержав столько испытаний, не знал, что ей сказать.

– Значит, ты не забыла меня и узнала? – прошептал я, наконец.

– Разве я могла забыть твою звериную грацию, Блейдд? Даже легкий налет культуры не изменил тебя.

Я еще не успел привыкнуть к манере Дивного Народа высокопарно выражаться, и ее слова показались мне откровенным признанием. Морейн дотронулась тонкими пальцами до кожаного ошейника на моей шее и сказала:

– Блейдд, бедный, что она с тобой сделала?

Ободренный ее словами и действиями, я поймал ее руку и прижал к своим губам.

– Со мной нельзя ничего сделать против моей воли, – произнес я срывающимся голосом. – Я сам позволил его надеть.

– Зачем? – изумилась Морейн. – Зачем свободный волк захотел надеть на себя ошейник?

– Чтобы найти тебя!

– Блейдд, неужели? – Она подняла на меня ошеломленный взгляд. Похоже, Морейн только сейчас поняла, что наша встреча неслучайна.

– Другого способа попасть в этот город не было, – ответил я. – Иноземцы могут войти в него только в качестве рабов.

Мне было неприятно и неловко видеть перед собой белую непроницаемую маску, под которой страстно хотелось разглядеть любимые черты. Я спросил с деланным равнодушием:

– Твои рабыни крепко спят?

– Они не проснутся до утра, даже если бить над ними в барабаны. Что ты с ними сделала? – спросил я с улыбкой.

– Ничего, – пожала плечами Морейн, – напоила снотворным.

И Веда еще считала свою ученицу бездарной!

Я отвел антильскую царевну в ее апартаменты, которые состояли из двух смежных помещений. Первая просторная комната сияла при свете кристаллов и свечей темным золотом. От второй, где находилась спальня царевны, ее отделяла резная деревянная решетка, покрытая позолотой или бронзой. Вдоль этой решетки на разбросанных на полу цветных подушках и одеялах сладко спали четыре женщины. Посередине второй комнаты стояла кровать под воздушным балдахином, а у стены с окном – инкрустированный туалетный столик и маленькое кресло. В него я посадил Морейн. Взял губки для протирания лица и кувшин с водой и начал осторожно смывать с нее маску. Мне это нередко приходилось делать для Кийи, и я вполне справлялся со своей задачей. Морейн безропотно сидела, позволяя мне все это, она поняла, что мне трудно воспринимать ее в карнавальном наряде.

Я снял с нее головной убор из сотен золотых косичек и этот громоздкий балахон. Она осталась лишь в обтягивающем платье из полупрозрачной вуали. Я отошел в сторону, чтобы получше рассмотреть ее. О, если бы вы знали, какое это было горькое зрелище! Прошло всего два года с нашей последней встречи, но мне показалось, что Морейн постарела лет на десять. Не было больше той жизнерадостной кельтской девочки. Ее щеки ввалились, глаза потускнели и выцвели на антильском солнце. Ее тонкие руки безжизненно упали на колени, а глаза, казавшиеся теперь огромными на изможденном лице, были полны безысходности. И по этому тоскливому взгляду я понял, а вернее почувствовал, что она больна. Мы, волки, чувствуем общее состояние человека. Жизнь вытекала из запястий Морейн тонкой струйкой. Полная луна освещала сквозь окно лицо принцессы, придавая ее образу еще большую хрупкость и трагичность. Вдруг из глаз Морейн потекли слезы, и я, не выдержав, бросился к ней и сжал ее в своих объятиях. Она плакала на моем плече, горько жалуясь на свою жизнь. Потом спохватилась и сказала:

– Блейдд, что же ты наделал? Зачем нужна такая жертва?

– Ты не рада меня видеть? – спросил я.

– Я не рада видеть тебя рабом, – ответила Морейн. – для твоего племени это еще ужасней, чем для людей.

– Я нашел тебя, и это главное, – прошептал я, вдыхая ее нежный аромат.

– Но как? Как тебе удалось найти меня?

– Я шел за тобой по запаху твоей крови, – сказал я и добавил: – Такому сладкому и манящему. – Увидев ужас в ее глазах, я сразу почувствовал угрызения совести и поспешил загладить свою вину.

– Это шутка, Морейн, – я постарался принять самый невинный и безобидный вид, – ты не должна меня бояться.

И я рассказал ей кратко историю моих скитаний и жизни в антильском цирке. Я думал, стоит ли говорить Морейн, что личная стража Гелионы представляет одновременно и ее своеобразный гарем, но все же решил не скрывать этого. И Морейн впервые улыбнулась, а потом засмеялась. Колокольчик ее голоса отозвался дрожью в каждом моем нерве.

– Вот уж никогда не думала, что дикий волчонок попадет в гарем этой коварной львицы.

«Волчонок» – называла меня Морейн, как, впрочем, и Кийя. Но они обе были не правы. Я был уже не волчонком, а волком. И я мог бы загрызть их обеих, даже не преображаясь в волка. Из‑за сдерживающего напитка, который заставляла меня принимать Гелиона, мои нервы расшатались, и я с трудом себя контролировал, но не стал расстраивать Морейн, и так исстрадавшуюся здесь. Но она сама сообразила это и осторожно спросила:

– Ты ведь должен оборачиваться в волка, как же ты это делаешь во дворце?

– Веда говорила мне, что ты боишься волков, – ухмыльнулся я, но, увидев на ее лице испуг, сразу добавил: – Не бойся, Гелиона опаивает меня каким‑то зельем. Если я даже захочу, то не смогу преобразиться, пока действует эта проклятая отрава. Но ты должна знать, я бы никогда не стал этого делать при тебе, чтобы не напугать тебя.

Но, видимо, Морейн все же была напугана. Ей было не по себе в комнате наедине с оборотнем. Я чувствовал, что сомнения гложут ее.

– Блейдд, – Морейн запнулась, гiодбирая слова, – я должна знать, это правда, что вы убиваете детей и женщин?

Ну вот, опять! И где она только наслушалась этих сказок? Что за мрачное проклятие преследует всю жизнь бедных волков, что за вечные подозрения? Убитых волками людей уж наверняка не больше, чем медведями, но нет же, медведей, этих лесных чудовищ, никто не трогает, а вот волки – они убийцы! Да если волк и убил кого‑нибудь, так только либо спасая свою жизнь от свирепого охотника, либо умирая от голода Я уж не говорю о самих людях, которые истребляют себе подобных, вырезая под корень целые племена и селения, без всяких на то причин. Ни один волк не убьет человека ради золота, власти или удовольствия. А что касается детей и женщин, это вообще гнусная ложь. Если волк и убивает кого‑то, забредшего в лес, то жертвой чаще оказывается мужчина, к тому же охотник, пришедший сюда, чтобы умертвить кого‑нибудь из нас, причем опять же не из чувства голода. Ну, конечно, очень больному обессиленному волку легче убить ребенка, чем вооруженного воина. Но, луна свидетель, это такая редкость. В нашем племени не было ни одного волка, убившего ребенка.

Что же касается женщин, то наш бурный темперамент вынуждает нас устраивать себе определенную личную жизнь, и не всегда это удается сделать среди соплеменниц: женщин в наших племенах почему‑то меньше, чем мужчин. Я вспомнил прелестное лето, когда мы с Шеу немного развлекались в селениях у речной долины, но, клянусь, все девушки остались живы. Хотя из‑за странной наклонности Шеу к перевоплощению после любви нас потом и близко не подпускали к этой долине.

Но я не стал делиться с Морейн приятными воспоминаниями и честно солгал, что никогда и ни при каких обстоятельствах полки не убивают людей, и все это гнусные выдумки. Морейн недоверчиво улыбнулась. Похоже, она все‑таки не поленилась расспросить Веду о наших повадках.

Я знал, что Гелиона вернется через несколько дней, и мне, возможно, больше не удастся пообщаться с Морейн, и поэтому хотел выложить ей все свои планы.

– Не беспокойся, я придумаю, как нам убежать отсюда, – сказал я, а Морейн снова начала плакать.

– Это безнадежно, Блейдд. Может быть, тебе и удастся это сделать, но не мне. Царица никогда не отпустит меня, – и Морейн показала мне свои перевязанные руки. – Она не может обходиться без моей крови.

Бедная принцесса рассказала мне о своих страданиях. Я был поражен той жгучей ненавистью к Гелионе, что бушевала в сердце Морейн. Она не переносила боли и знала, что царица медленно убивает ее. Теперь, когда у Морейн появилась надежда, ее ненависть вспыхнула с еще большей силой.

Я пообещал, что вытащу ее отсюда, пусть мне для этого придется даже перегрызть горло самой Гелионе. После того, как Морейн рассказала мне, что делает с ней царица, я возненавидел эту проклятую ведьму.

Все это время, пока мы разговаривали, я сжимал хрупкое тело девушки в своих объятьях, вдыхая запах ее кожи, наслаждался ее близостью. Вдруг она отстранилась от меня, то ли сообразила, что мои объятья не так уж невинны, то ли решила, что с меня достаточно.

– Я тебе неприятен? – вспыхнул я.

Она не ответила и надула губки.

Не то чтобы я был очень обижен. При всей моей самоуверенности мне и в голову не приходило, что я легко смогу соблазнить надменную принцессу. Я отлично понимал, что в этом чужом мире я был единственным ее другом. Я давал ей надежду, она нуждалась в моем обществе, но это вовсе не означало, что она нуждалась в чем‑то еще. Я сказал ей, стараясь не выдать голосом свое ущемленное самолюбие:

– Ну что ж. Я пришел сюда, чтобы вернуть тебе свободу, и я сделаю это.

Я решил не досаждать ей, тем более что ее рабынь можно было бы опоить в другой раз. А ее запах все больше беспокоил меня, и, опасаясь не сдержаться, я хотел уйти. Но она схватила меня за руку и снова прижалась ко мне.

Я не спрашивал ее, любила ли она своего мужа, оплакивала ли его. Мне было все равно. Я рванулся вслед за ней по зову сердца, чтобы быть рядом. Но она сама начала мне рассказывать о нем. Она говорила, глотая слезы, что не знает любви. Даже редкая близость с мужем происходила в присутствии рабов и жрецов, которые строго рассчитывали по звездам дни, когда это нужно делать. И Морейн не испытывала от этих отношений ничего, кроме неприязни и стыда.

– Останься! – прошептала она, испугав меня своей запоздалой невинностью. – Я хочу узнать, что такое любовь мужчины.

Но перед тем как стать моей, она попросила меня принести ей Гвир – магическую клятву волка, отдающего свою волю. Горячее, испепеляющее желание сжигало меня, и я безрассудно дал ей эту клятву. В моей памяти навсегда запечатлелся именно этот момент, когда маленькая заплаканная женщина, такая любимая и желанная, такая несчастная и одинокая, кладет мне на лоб свою нежную руку и хладнокровно порабощает меня. Несколько мгновений назад она сокрушалась о моем рабстве у Гелионы, а теперь сама бессердечно поработила мою душу. Говорят, все волки, давшие Гвир, всегда чувствуют руку хозяина на своем лбу. И даже сейчас, когда я уже совершенно свободен, я ощущаю эти холодные тонкие пальцы, вонзающие свои ногти в кожу моего лба. Впрочем, тогда я и так был готов выполнить любое ее желание и был рад любому ее прикосновению, даже если бы она вырвала у меня сердце.

Несмотря на несколько лет замужества, принцесса была совершенно не искушена в любви. Моя дикая страсть, так нравившаяся Кийе, пугала Морейн, и мне приходилось сдерживаться и контролировать себя, Я старался, как мог, восполнить ту нехватку нежности и любви, которую, по недосмотру этого бесчувственного истукана – ее мужа, испытывала в своем одиночестве Морейн. Эти несколько дней, а вернее, ночей безумного счастья, нежности и любви остались самым светлым воспоминанием в моей жизни.

Потом вернулась Гелиона, и все пошло по‑прежнему. Я видел Морейн только издали, А по ночам, когда я встречался с Кийей в ее опочивальне, мне хотелось размозжить ей голову, чтобы она не истязала Морейн, которой становилось все хуже. Но смуглое тело Кийи сводило меня с ума, и я, возвращаясь по ночам к себе опустошенный и обессиленный, проклинал себя за свою страсть к этой ведьме. Мне еще повезло, что в Антилле не водятся волколаки, и Гелионе ничего не известно про возможность отнять у них волю, иначе бы она опередила в этом мою возлюбленную.

Я непрерывно искал способ побега, незаметно собирая различные сведения, но чем дольше я занимался этим, тем к более печальным выводам приходил. Антилла уделила немало времени разработке своей неприступности, и покинуть ее было так же трудно, как и пробраться сюда.

Морейн порой вновь погружалась в забытье, и тогда я, рискуя быть замеченным, пытался переговорить с ней и приободрить ее, и чувствовал, что ум ее снова пробуждался от оцепенения.

Однажды ночью я пробрался к ее окну и уговаривал ее впустить меня, но Морейн сказала, что не хочет объедков от чужой любви. Я убеждал ее, что это Кийе достаются объедки от нашей любви, но она была неприступна. Я думал, что она боялась вызвать гнев царицы, хотя, мне кажется, я рисковал больше, чем Морейн. Во всяком случае, для Гелионы моя жизнь была менее ценной.

С нашего острова и большого континента приходили тревожные вести. Там полыхали междоусобные войны. Говорили, что могущественный король со своей армией завоевывает все новые земли, превращая их жителей в вечных рабов. Я подозревал, что речь идет о поэннинцах и думнонах, но Антилле все племена, населяющие Медовый Остров, были известны под одним названием – варвары. Слухи оказались настолько ужасны и противоречивы, что я не особенно в них верил. Морейн тоже.

Потом пришло известие о болезни Эринирского короля. Гелиона предприняла все возможное, чтобы ее невестка не узнала об этом. Но слухи от купцов на базарах, привезших товары из далеких стран, просочились к прислуге и раб дворца, а от них ко мне. Я сразу понял, что это редкий шанс для Морейн вырваться из плена дворцов. Зная царицу гораздо лучше Морейн, я сам разработал план ее поведения. Царевна должна была попросить государыню отпустить ее повидать отца и, как и ожидалось, получила отказ. Царица полагала, что Медовый Остров, ставший центром развязавшейся войны, слишком опасен для антильской царевны.

Когда царице донесли, что невестка второй день отказывается от пищи, ни с кем не разговаривает и не встает с постели, обеспокоенная Гелиона сама пошла ее проведать и спросила, что это значит. Морейн с трудом сползла со своего золотого ложа и, опустившись перед царицей на колени, сказала:

– Как я могу есть, когда отец мой лежит на смертном одре? Как может дочь жить и принимать блага этой жизни, когда ее отец умирает в разлуке с ней? Если я не попрощаюсь с ним, то у меня не будет права жить дальше.

Такой намек на самоубийство подействовал на Гелиону лучше, чем слезы и мольбы. Слишком боялась она потерять источник своей магической силы. Она разрешила невестке съездить к отцу. Морейн чуть все не испортила, когда стала умолять царицу отпустить с ней меня. Конечно, Гелиона отказала ей, дав ей в сопровождение того же Дорена, которому она теперь доверяла еще больше, чем прежде, и целый отряд антильских воинов под его командованием. Кроме того, Дорен получил строжайшее указание вернуть антильскую царевну обратно, хотя бы ему для этого пришлось применить силу против самого Эринирского короля.

В ночь перед отъездом Морейн вновь опоила рабынь снотворным зельем и, выскользнув из своей комнаты, бросилась меня разыскивать. Мы встретились на той же лестнице, но вернуться в свои покои она не согласилась. Она трепетно прижималась ко мне, орошая мое плечо слезами, и мне кажется, это была единственная ночь, когда она по – настоящему меня любила.

Утром я как телохранитель Гелионы сопровождал ее на пристань, откуда отчаливали два царских корабля, один из которых был наполнен воинами. На корабль Морейн погрузили сундуки и тюки с подарками от Антильской царицы Эринирскому королю. Морейн последний раз опустилась перед свекровью на колени, и та, увидев залитое слезами лицо невестки, размякла и обняла ее.

Я смотрел вслед антильской царевне и знал, что эти слезы предназначались только мне.

 

Глава 8

Рыбий Хвост

 

На праздничной пирушке в трапезной Поэннинского замка подвыпившие воины горланили песни и обсуждали готовящийся поход. Новость о том, что они идут войной на последний оплот Туатов, облетела войска поэннинцев и думнонов радостной вестью. Рассказы о чудесах и богатствах владык Дивного Народа люди слышали с колыбели.

– Говорят, все женщины Туатов сказочно красивы, – прогудел Гер.

– Думаю, на твой вкус они окажутся слишком тощими, – смеясь, ответил Стан, воин из его племени.

– Ну, есть же и среди них такие, кто любит поесть, – уверенно возразил Гер, – зато у них белые волосы, глаза сверкают, как звезды, а на каждом пальце по перстню с драгоценными камнями.

– Так тебя больше привлекают глаза или перстни? – крутя ус, спросил Рикк, предпочитавший обществу своих суровых братьев дружную попойку вояк.

– Я‑то смогу воспользоваться и тем и другим, – промычал Гер, заливал в себя новую кружку хорошего поэннинского эля. – А вот тебе, Рикк, придется ограничиться перстнями, да и те сдашь жене.

Сидящие за столом дружно захохотали. Все знали, что, живя в замке, Рикк ведет себя, как верный муж и отличный семьянин, а, оказавшись за крепостными стенами, способен заменить собой целый полк по части ухаживания за дамами.

– Не ссорьтесь, каждый получит по красотке и по большому кушу, – вмешался Убракий, запивая свои мечты из оловянной кружки.

Слуги только и успевали подносить новые кувшины с элем. Жареные поросята на тарелках быстро превращались в горки костей.

– Всем не хватит, – загоготал Рикк, – у них всего одна осталась, сама королева, да и та старуха и полукровка. Если ее удастся взять живой, Гвидион наверняка заберет ее себе, как все самое редкое и бесполезное. Да и вообще, кто вам сказал, что там есть Туаты? Даже Эринирский король и принц полукровки. Нет, Туаты все давно вымерли.

– А говорили, что у Эринирского короля есть еще дочь, – разочарованно протянул Стан.

– Дочка давно укатила в неизвестном направлении, – усмехнулся Рикк, облизывая губы. – Ее выдали замуж. Вот повезло какому‑то негодяю!

– Как жаль, – мечтательно проговорил Харт, который вместе с Убракием только что вернулся из караула, и поэтому им приходилось спешно догонять остальных в количестве выпитого и съеденного, – интересно было бы посмотреть, как выглядят настоящие Туаты?

– Как русалки, только вместо хвоста ноги, – не сдержался Убракий.

Взрыв хохота раздался даже за соседними столами, где сидели другие воины. Все помнили те события, из‑за которых Харт получил прозвище Рыбий Хвост и чуть не лишился собственной головы.

Харт густо покраснел и бросил обиженный взгляд на Убракия, тоже, друг называется. Пунцовые щеки Харта не остались незамеченными, что только прибавило веселья. Харту было неприятно вспоминать историю, заставившую его натерпеться столько страхов. Но и без напоминания друзей она часто вставала у него перед глазами. Это было в Кельтике, когда после долгой битвы измученные победители расположились на ночь лагерем на берегу моря. Оставив за собой руины прибрежного города, побросав одежду и оружие, одни валялись, подставляя голые тела вечернему солнцу, другие буйно резвились в пенистой волне.

Богатая добыча горячила сердца воинов, скорое возвращение домой поднимало настроение. Они жгли костры, пили терпкое местное вино, барахтались в теплых, прогретых за день морских волнах. Безмятежное и счастливое состояние мужчин, возникшее благодаря удачному завершению похода и большому количеству выпитого вина, располагало к романтичному настроению. Скоро командование решит, как и в каком порядке войско отправится домой.

Харт валялся на песке, подложив руки под голову и наблюдая за появляющимися на небе звездами. Он предавался мечтам о том, как по возвращению домой сам король назовет его героем. А что, Харт ничем не опозорил имя своих предков, он яростно сражался, не боясь смерти, он, безусловно, достоин самых высоких наград. Вот его старший братец умрет от зависти, когда узнает, что он, Харт, получил, например, земельный надел. Он будет взимать поборы со своих крестьян и сможет построить крепость. Потом заберет к себе Олану. Харт представил белокурую девушку из родного Нэппа с длинными до пояса волосами. Теперь, если щедрый король отблагодарит его по заслугам, Харт сможет жениться на Олане. А может, и не на Олане. Харт обиженно вспомнил, что, когда войско вернулось с победой над аллоброгами, Олана так и не явилась просить короля выдать ее замуж за одного из воинов. Сердце юноши наивно билось тогда в тревожном ожидании, что вот‑вот выйдет перед войском его возлюбленная и дрожащим голосом объявит себя наградой герою. Харт фыркнул: в конце концов, у поэннинского воина всегда есть из кого выбирать подружку, из каждого похода приходят новые партии рабов. За год службы под началом Гера в войске Поэннинского вождя многие нежные мечты юноши, внушенные ему отцовским бардом, выветрились. Он успел привыкнуть к тому, что война – кровавое и жестокое занятие. А под командованием такого бессердечного человека, как принц Бренн, война превращается в омерзительную кровавую резню. Харт стал настоящим бойцом, жестоким и хладнокровным, посвятившим жизнь своему королю.


Просмотров 165

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!