Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ДОМИК В БАЛКАНСКИХ ПРЕДГОРЬЯХ



Александр Руденко

МОЯ ЖЕНА - ИВАНКА

Одному дается Духом слово мудрости, дру­гому слово знания,

тем же Духом; иному вера тем же Духом; иному дары исцелении,

тем же Ду­хом; иному чудотворения, иному пророчество,

иному различие духов, иному разные языки, ино­му истолкование языков.

Все же сие производит один и тот же

Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно.

Евангелие, 1-е Послание Коринфянам, гл. 12

 

Об этом не пререкаются с врачами, и врачи

не такие люди, с которыми спорят о подобных вещах...

а что касается познания истины в данном вопросе,

то это относится к основам другой на­уки, то есть к

основам науки логики. Там пусть и ищут истину.

Абу Али ИБН СИНА Канон врачебной науки.

 

«ЧТО-ТО НЕ ТАК...»

Трехлетняя девочка — недавно коротко ост­риженная, но уже с густыми черными кудряшка­ми — сидела на высоком табурете за праздничным обедом и пыталась вести себя при­мерно. Взрослые были заняты едой и своими раз­говорами. Девочка скучала.

Пожилая гостья, родственница, приехавшая из села, потянулась через стол, неловко наколола вилкой большой стручок горького маринованного перца, и струйка жгучего сока внезапно брызнула в глаз девочке.

Раздался крик, в котором была не жалоба, а ярость, парализовавшая всех. Девочка спрыгнула с табурета и стояла неподвижно. Протяжный крик повторился.

Испуганная виновница происшествия подбе­жала, схватила девочку за руку, прикрывавшую глаз, потянула ее к себе и тут же. охнув, отпу­стила — затрясла в воздухе своей большойкре­стьянской, рукой, по ладони и пальцам которой расплылось красное пятно от ожога... На лице женщины было изумление.

Боже праведный, - запричитала она, — что это?!.. У ребенка не рука — раскаленное же­лезо!

Гостья бросилась на кухню, подставила ладонь под струю холодной воды.

Никто в комнате не шевелился, все почувст­вовали вдруг, что им очень жарко.

А девочка уже не кричала — все больше успокаиваясь. она потирала кулачком глаз, из которого со слезами вытекла боль...



Мать опомнилась первая, осторожно взяла дочку за ледяное влажное запястье, велела ей по­казать глаз и вздохнула с облегчением, не увидав ничего опасного

— Пойдём помоем глазик...— повела она де­вочку в ванную,

Какая все-таки духота! — сказал отец и открыл окно.

Вернулась из кухни родственница; показывая всем свою покрасневшую ладонь, она покачала головой:

Или я ненормальная, или с этим ребенком что-то не так!

- Будьте с Иванкой осторожней, — часто со-

ветовала она потом родителям девочки... моей будущей жены.

 

САМОДИВСКИЙ РОД

ДОМИК В БАЛКАНСКИХ ПРЕДГОРЬЯХ

Обшарпанные комнатки общежития Литера­турного института. Долгие вечера с дешевым красным вином в полуторалитровых пузатых «плетенках», Декламирование своих и чужих стихов. Признания в дружбе, и любви к России. Острый морозный запах надежд... Да еще широ­кие, надежные плечи и весёлые глаза моего одно курсника болгарина Андрея Андреева Андрейчика, кик называли его приятели.

— Андрейчик, правда, что в Болгарии сигареты дорогие? Здесь наша «Стюардесса» — 35 ко­пеек, а там — чуть ли не вдвое дороже? — озабоченно говорит мой друг,. поэт Николай Никишин. Что делать будем летом? Документы на выезд по твоему приглашению у нас с Сашей уже на мази... Завтра идем врайком комсомола характеристики утверждать.

Здесь на месяц запасёмся. Или курить не будем... - смеюсь я



- Не беспокойтесь - будем курит! – твердо заявляет Андрей с не менее твердым акцентом.

Затем – поезд с Киевского вокзала. Первый урок болгарского языка был преподан Андреем уже под стук колёс: хляб, вино, любов… Помню повезённый с собой «контрабандой» лишний червонец к положенным официально тридцати рублям… Червонец я собирался спрятать в футляр электробритвы, но передумал в последний момент и засунул его в наволочку под подушку. Очевидно, таможенники по моей напряжённой физиономии почуяли неладное… По крайней мере весь мой незатейливый багаж обыскали до нитки. Заглянули и в футляр, а электробритву чуть по винтикам не разобрали. Бриллианты они там искали у студента, что ли? А вскоре по вагону прошел слух, что у пассажирки из третьего купе всё-таки нашли доллары в причёске, именуемой в просторечии «вшивый домик»…

Почему всплывает из памяти такая чушь? Наверно, потому что тогда и это имело для меня значение: это тоже была моя жизнь и другой не будет…

«Я люблю эту бедную землю, потому что другой не видал», - сказал Есенин. Вот и я, приценившись к неторопливому ритму модно одетых болгарских горожан, к магазинам с редкостными для меня товарами (медными кофейниками, замшей, западной косметикой), к обилию уютных кафе, к фирменным бутылочкам кока-колы на каждом шагу, увидел в этом признаки европейского великолепия. Однако «у советских собственная гордость»… Помню, с каким невозмутимым достоинством мы с Николаем в дневном баре под насмешливыми взглядами посетителей разрывали английские чайные пакетики и высыпали чай в чашки, чтоб заварить по-своему, по-русски: знайте, мол, наших…

- А может, они эти чёртовы пакетики прямо во рту кипятком заваривают? – иронично вполголоса предполагал Николай.

Но помню и как после крепкой выпивки в дружеской компании мы втроем с Андреем шатались по ночным софийским улицам, распевая песни из своего патриотического репертуара. Добредя до здания Министерства иностранных дел, заорали во всё горло: «Берёзы, берёзы… родные берёзы не спят…» в Москве бы этот номер наверняка не прошёл: забрали бы! А здесь постовой милиционер, отделяясь от дверей министерства, только с улыбкой урезонивал загулявших гостей:

- Тише, ребята, тише… София спит…

Путь наш по Болгарии лежал через живописный придунайский городок Видин (со старинной римской крепостью Баба Вида и с просторным парком вдоль реки) в село Раковицу в сорока километрах от города – родное село Андрея, где нам предстояло прожить целых две недели.

В Видине я встретил Иванку.

Неподалеку от заведения с потрясающим ду­шу названием «Клуб деятелей культуры» нас по­знакомил Андрей, представив меня в качестве поэта и гостя Болгарии, а ее — как свою дальнюю родственницу, талантливую актрису, исполни­тельницу стихов...

Черноволосая стройная красавица вниматель­но посмотрела на меня, и в ее тяжелом глубоком взгляде мелькнула такая насмешливая мудрость, что я заколебался — сколько ей лет: 18?.. 28?.. 38?.. А — может быть — века?

Рядом с Иванкой я почувствовал себя так, как, наверное, должна была бы чувствовать себя при­мороженная подмосковная картофелина рядом с диковинным плодом киви... и сразу влюбился.

Понимаю, что внешне был я тогда похож на огородное пугало: оранжевая махровая рубашка с завязочками на груди вместо пуговиц, не по-лет­нему плотные брюки, мешком висящие на задни­це, пиджак в крупную клетку, дешевые мосторговские сандалеты и — в довершение — нелепая белая шапчонка-блин с маленьким ко­зырьком на голове... Недаром, когда я сошел в Видине с софийского поезда, цыганские ребятиш­ки бежали следом за мной, радостно крича:

— Палячо, палячо... (то есть клоун).

Но, видимо, в какой-то степени и этой одежде я был обязан за любопытство, которое проявила ко мне Иванка. Позже она призналась, что увидела перед собой уникальное «дитя природы»: то ли колхозника-оленевода, то ли золотоискателя, способного, однако, без затруднений беседовать об искусстве и на прочие интеллигентные темы, да еще пишущего стихи — несколько стихотворе­ний Андрей загодя перевел и успел опубликовать в двух болгарских газетах.

В тот же день я с Андреем уезжал в Раковицу. Иванка пообещала через несколько дней при­ехать погостить к своей бабке, которая, оказа­лось, жила в том же селе...

Из практики Иванки

Пациент Б. (44 года). Воспаление раны после хирургического вскрытия флегмоны в области живота. За три сеанса рана зажила. Однако интереснее, что — попутно — исчез камень в желчном пузыре: по случайности Б. обследовался в отношении камня за неде­лю до работы Иванки и сразу после ее сеан­сов. Специально с желчным пузырем пациента Иванка почти не работала, пола­гая заняться этим серьезно позднее...

Пациентка Л. (38 лет). Миома матки и мастопатия в левой молочной железе. Всего проведено два курса лечения двадцать во­семь сеансов. Мастопатия исчезла после первого курса; после окончания второго — ни­каких признаков миомы матки гинекологи не обнаружили.

Пациент Г. (47 лет). Пониженная актив­ность спермы. После четырнадцати сеансов спермограмма показала 80% активных сперматозоидов вместо прежних 50%.

Пациентка М. (40 лет). Психоз. Паниче­ский страх перед улицей и городским транс­портом. Больше года практически не выходила из квартиры. Иванке потребова­лось два специальных — сосредоточенных — разговора по телефону, чтобы убедить боль­ную, что она может безбоязненно приез­жать к ней на такси. После семи сеансов психоз бесследно прошел.

Пациент И. (65 лет). Близорукость. По­сле курса лечения диоптрические показате­ли обоих глаз улучшились на три единицы: с -5 до -2.

Пациент С. (42 года). Аденома простаты. Состояние тяжелое. Иванка провела два двухнедельных курса с небольшим переры­вом на отдых для С. между курсами, чтобы окончательно справиться с болезнью.

Пациент П. (8 лет). Тяжелый гайморит. После семи сеансов гной, который уже под­ступал у мальчика к головному мозгу, начал выходить через нос. После четырнадцатого сеанса кос полностью очистился, установи­лось ровное дыхание, прекратились голо­вные боли.

Пациентка С. (49 лет). Пришла с обост­рение язвенной болезни двенадцатиперст­ной кишки. После трех сеансов исчезли боли, после семи — язва зарубцевалась.

Пациент Ю. (22 года). Псориаз, сконцен­трированный на лбу и под волосами на го­лове. Через семь сеансов кожа больного в пораженных местах начала шелушиться, за­тем — сходить пластами. За два курса лече­ния Иванка сняла три пласта болезни: под сшелушившимся грубым слоем образовы­вался тонкий, розовый. Три месяца с пере­рывами работала целительница. Состояние пациента улучшалось медленно, но ощути­мо. Всего было проведено более сорока сеан­сов. Иванка не отступалась, уверенная, что победит. Отступила болезнь — одна из са­мых малоизученных в медицине. Исчезли последние остатки пятен на коже. Прошло около трех лет после лечения — рецидивов псориаза у Ю. не было.

Пациентка П. (60 лет). Злокачественная опухоль молочной железы. Категорически отказалась от операции. В легких больной образовались метастазы. В результате двад­цати одного двухчасового сеанса опухоль уменьшилась вдвое, исчезли метастазы в легких. Иванка убедила П. больше не рис­ковать и удалить остатки опухоли хирургическим путем. Была сделана операция в клинике, и уже четыре года П. чувствует се­бя здоровой.

 

Раковица оказалась большим селом, которое широко раскинулось в подножье заросших дубня­ками и соснами отрогов Стара Планины. Был в селе и двухэтажный клуб с кинозалом, и промто­варный магазин, и ресторан, и кафе — «сладкарница», и две пивных... Почти все улочки оказались заасфальтированными. Позже я узнал, что подобная «цивилизация» вообще характерна для болгарских сел; тем не менее молодежь не за­держивается — убывает в города в поисках более легкого хлеба...

На самом краю села у соснового леса под горой Андрей показал мне утопающий в цветах, ореш­нике и диких сливах мазаный домик, где жила бабка Иванки.

— О бабушке Маре разные разговоры ходят, — сообщил он, понизив голос. — Во-первых, буд­то она с самодивами — лесными русалками знается... А два раза Ванга, наша прорицательни­ца из Петрича, бесплодных женщин к ней за це­лебной травой присылала. Так вот, от этой травки, которую одна Мара знает, обе забереме­нели, говорят...

— А правда, Андрей, что она тебе дальней родственницей приходится?

— Здесь в Раковице, да и вообще в Болгарии, если разобраться, все в каком-то родстве, — за­смеялся мой друг.

Я очень ждал приезда Иванки. А по вечерам, пока отец Андрея, бай Георгий, наигрывал на ка-валс старинные мелодии, учился осторожно пить коварное вино — «самоток», которое шло легко, как вода, а потом неожиданно валило с ног... И понемногу осваивался в болгарском селе.

Не обошлось и без анекдотических случаев.

Дядя Андрея, живущий в соседнем доме, жес­тикулируя, прилагал отчаянные усилия, пытаясь как можно доступнее объяснить, что зажарил коз­ленка на вертеле в нашу честь. Видя недопони­мание на лицах русских гостей, он несколько раз настойчиво повторил «Козел умрял». На Нико­лая, видимо, не произвело особого впечатления, что «козел сдох»... Теперь могу диву даваться соб­ственной наивности. Тогда же, отговариваясь плохим аппетитом, я так и не притронулся к уго­щению. Когда ситуация все же прояснилась, сме­ху было на все село.

А на третий день житья в Раковице двое бдительных сельчан чуть было не «повязали» меня, когда я отправился мимо домика бабки Мары прогуляться в горы за ежевикой. В той стороне всего, в трех-четырех километрах уже начиналась Югославия. Отношения с соседской страной у болгарского руководства были тогда непростые, а граница есть граница... Пожилые мужчины везли в телеге хворост. Заметив неизвестного парня в клетчатом пиджаке, они громко окликнули меня В ответ я только развел руками, не зная, как объ­ясниться на расстоянии, и продолжал шагать. Тогда один из них спрыгнул на землю и реши­тельно двинулся наперерез, другой свернул теле­гу на луг и погнал осла галопом, перекрывая мне путь предполагаемого бегства. Пришлось остано­виться. Последовали строгие вопросы о моей лич­ности. Осознав, что меня подозревают в шпионаже в пользу империалистических держав я не растерялся и ткнул себя пальцем в грудь «Русский... Руснак!»

Слово «руснак» оказалось волшебным. Глаза крестьян заблестели: «A-a-a! Братушка!»

Пограничный инцидент был исчерпан.

А Иванка всё не появлялась. Тогда я проявил инициативу: принялся с почты названивать ей в Видин и нести по телефону какую-то лирическую белиберду о красоте гор, — пообещал показать удивительную сосну с наростом, похожим на фи­лина... И убедил приехать.

Явстретил ее на остановке автобуса, на сель­ской площади, подхватил легкую дорожную сумку, и мы, не заходя к бабушке Маре, отправились гулять в горы. Как я понял Иванку, ее бабушка все равно где-нибудь за селом с кукурузой или с виноградником возится и только к вечеру вернет­ся...

С русским языком у Иванки тогда было слабовато, говорила она со мной по-болгарски. Я на­пряженно вслушивайся в ее голос, уже многое понимал, кое-что угадывал, но некоторые снова оставались неясными; и эта недоговоренность подстегивала воображение, придавала нашему разговору особую таинственную емкость.

Тропой, вьющейся среди ежевики, дошли до обещанной мною сосны. Нарост на ней действи­тельно напоминал филина или сову, и я начал чи­тать вслух стихи Бориса Корнилова: «Только птицы огромные, воя, промелькнут, устрашая, грозя...» В ответ на это Иванка назвала меня то ли ребенком, то ли младенцем... «Ты — бебе!» — сказала она, но ее «диагноз» прозвучал необидно. Романтичность нашей прогулки усиливалась странным поведением птиц: я никогда раньше не видел малиновок в таком множестве. Они пере­пархивали, кружились над самими нашими голо­вами, садились на ветки рядом и не собирались улетать, словно мы притягивали их к себе. Не меньше двух десятков пичуг сновали рядом.

 

Из практики Иванки

 

Если в помещение, где Иванка работает со своими пациентами, проникают какие-то насекомые (мошки, комары), они, как будто утрачивая контроль над собой, слетаются к ней, начинают кружиться вокруг, как обычно кружатся они возле источника света... Кошка, собака — обязательно явятся других комнат и устроятся рядом; а если дверь заперта, будут настойчиво скрестись нее, проситься внутрь.

Трудно представить себе, что ощущают насекомые, птицы, животные, но едва ли дело только в том, что уже через несколько минут после начала сеанса термометр в канате показывает повышение температуры 2-3 градуса.

Что касается людей, то возле Иванки, подтверждают все друзья и знакомые человек испытывает одновременно и бодрости, и некоего обволакивания Гости обычно забывают о времени, делают над собой усилия, чтобы встать и уйти, однако все задерживаются и задерживаются, если Иванка не дает понять, что у нее несложная работа, могут засидеться до утра. У многих кто только присутствовал ша ее сеансах, находясь рядом с Иванкой, когда она работала, исчезали простудные заболе­вания, полипы, различные воспаления, не­вралгии, укреплялась нервная система, повышался жизненный тонус...

 

Солнце медленно катилось к закату. Мы при­дти на теплые камни на склоне опутанного шиповником холма — возле струйки бегущего вниз ручья.

— Посидим — и пора навестить мою бабушку, — внесла ясность Иванка.

И тут из кустов выползла большая черепаха, увидев нас, она испуганно заспешила прочь. Я хотел было поймать ее, но Иванка остановила ме­ня...

Не вставая с камня, она протянула руку к че­репахе — кончики ее пальцев напряженно подра­гивали, темные глаза застыли; приоткрытые губы слегка шевелились, словно шепча что-то, пред­назначенное не для человеческих ушей...

Черепаха замерла на месте и оставалась не­подвижной около минуты, пока Иванка не при­нялась легко покачивать рукой вверх и вниз. тогда черепаха медленно повернулась и двину­лась к нам. Мне стало жарко. Подумалось, что так, наверное, движется кролик, завороженный взглядом удава.

А Иванка взяла черепаху в руки, погладила ее по не втянутой в панцирь шершавой голове, чуть щелкнула ногтем по носу и отпустила в тра­ву:

— Ползи дальше!

И черепаха неторопливо удалилась.

— Я знаю их язык, — сказала Иванка. — Шутка...

— А со мной тоже можешь так пошутить?

— Кажется, не выйдет... — ответила она, за­думчиво глядя мне в глаза. — Вижу... не получится.

 

Бабка Мара — сгорбленная, в платочке и чер­ной бархатной кофте — уже в сумерках встретила нас у калитки своего садика, подставила внучке сухую щеку, посмотрела на меня сердито и пошла в дом.

— Приходи в гости завтра утром, часов в де­сять, — извинилась Иванка, — бабка до вечера на огородах будет... Своенравная она, еще расска­жу о ней...

Сосны вплотную подступали к полусгнившей ограде садика, к зарослям орешника за оградой, к овражку, который как бы отделял жилье от все­го села. Казалось, тайна повисла в вечернем воз­духе над невысокой черепичной крышей, под проступившими в небе густыми крупными бал­канскими звездами. Почему-то бабка Мара представилась мне похожей на старую колдунью из повести Куприна «Олеся», но я сразу же забыл об этом...

А утром впервые переступил сложенный кое-как из подручных камней порожек, за которым и началось наше с Иванкой сближение...

Домик оказался просторней, чем выглядел снаружи. Жилая комната налево, спаленка и чу­лан направо, между ними — кухня с земляным полом и огромным каменным очагом, стенки ко­торого сужались кверху, оставляя свободный вы­ход для дыма прямо в небо. Крыша крепилась на мощных почерневших от времени, закопченных толстых буковых грядах. Над очагом на цепи ви­сел медный чан, котлы поменьше и черпаки — все из меди — были развешаны на стенах, а меж­ду ними — дурманные пучки сохнущих и высу­шенных трав, названий которых я не знал, связки чеснока, лука, сухого прошлогоднего перца. Гру­бая деревянная лестница была приставлена к лю­ку на чердак. Еще одна дверь из кухни — напротив входной двери — вела в комнатушку, заставленную сундуками, бочонками, завален­ную пустотелыми тыквами, мешками и мешочка­ми с пряжей.

— В этой комнатке когда-то спала моя слепая прапрабабка, — сказала Иванка. — Дому уже, наверно, лет сто пятьдесят... Он не развалится никогда.

Мы сварили кофе на электрической плитке и пили его, сидя на низких полукруглых трехногих табуретках за таким же низким столиком. Взгляд мой задержался на старой фотографии на свеже­выбеленной стене.

— Кто это? — спросил я.

— Здесь бабушка с дедом... — стала расска­зывать Иванка. — Были они совершенно разные: дед женился только за красоту ее... Он — с обра­зованием, горный инженер; а бабка то на хуторе, то в селе всю жизнь прожила и никуда никогда отсюда не уезжала — не хотела. И дом новый строить не хотела. Говорит, что здесь душа ее прижилась... Вот и пол земляной оставила. Гово­рит, мол, все, что для жизни знать надо, она и так лучше других знает. И еще — она больных травами лечит и другим разным, тебе сразу не по­нять... Дедушка и не выдержал. Он у нас большой человек был...

Иванка усмехнулась:

— ... партизанский связной, коммунист... Уехал в Бургас на работу и тридцать лет не воз­вращался. Бабка двух дочерей одна вырастила: мать мою и тетку... А потом дед раком крови за­болел, врачи ему самое большее полгода давали. И вернулся он к бабушке на старости лет — уми­рать.

Полечила она его... И еще шесть лет он рядом с бабкой прожил: охотился на волков в горах, ракию пил в корчме... В город к нам приезжал с до­рогими подарками. Веселым я его запомнила, красивым. А когда умер — от партии автобус при­слали с венками, начальники на «Волгах» приеха­ли, речи заготовили... Так бабка им назло гроб на телегу погрузила и повезла деда за пять километ­ров в монастырь отпевать, хоть в бога не особенно верит. Сорвала «партийные» похороны! Представляешь: волы еле плетутся, а за телегой тянут­ся две черные «Волги», и какой-то городской шеф в галстуке и шляпе семенит рядом с гробом по грязи — бабку вернуться уговаривает.. А бабка кричит: «Это мой муж умер, а не ваш! Что хочу с ним — то и делаю!» И не смогли ее переспорить.

— А ты на бабку по характеру очень похожа? — спросил я.

Иванка приподняла сзади свои густые волосы, и я увидел на затылке родинку, напоминающую крупную черную шелковицу.

— У бабки — такая же родинка, и у прапра­бабки была такая же, и у прапрапрапрабабки... У всех, — сказала Иванка. И неожиданно заявила:

— Ну-ка, заварю тебе чаю с одной бабкиной трав­кой — меньше вопросов задавать будешь.

Три дня мы встречались в домике у соснового леса на краю Раковицы и, как мне казалось, все лучше узнавали друг друга. Трое суток я прожил в прекрасном дурмане, за который не жалко отдать трезвую голову. А позже, гораздо позже — через годы — возвращаясь памятью к тем дням, написал стихи:

Вычернила ночь туманная

мазаные хутора,

как полотна домотканые

ясеневая кора.

С вечера в посуде глиняной

молча глядя на тропу.

варишь «семя буйволиное»

приворотную траву...

И уже сквозь темень ватную

до колен в густой росе

я иду к тебе левадами

от притихшего шоссе.

 

С наговором долгим плещется

струйка гибкого ручья.

Родинки твои мерещатся

на груди и у плеча...

Скоро-скоро в кухне крохотной,

где стоит очажный жар,

выпью я до дна безропотно

вязкий колдовской отвар...

Непроглядно ляжет патина на окно...

И подо мной словно прошлое беспамятно

пол качнется земляной...

 

Глаза Иванки... В их темноте то тлеют, то раз­гораются такие гипнотические звездные искорки, что я не удивляюсь, почему подруги и друзья не в шутку называли ее в юности инопланетянкой.

Родилась она в Видине, в семье ветеринарного инспектора. Мать работала модельером. Детство прошло в родном городе и в Добрудже на северо-востоке Болгарии.

В 16 лет Иванка случайно оказалась на кон­курсе красоты и, выведенная на сцену кем-то из зрителей, была названа «Мисс Болгария».

В предпоследнем классе гимназии поступила в театральную школу и, окончив ее, стала актрисой Видинского театра. Была известна в стране как исполнительница поэтических произведений, ла­уреат ряда конкурсов.

В 21 год Иванка порывает с артистической карьерой и поступает на факультет археологии Велико-Тырновского университета. Увлекается историей, живописью, музыкой, путешествует по Болгарии и по другим странам Европы.

Встретились мы в период ее студенчества.

Подруга Иванки рассказывает:

 

— Мы втроем — Иванка, я и наш сосед Митко — возвращались с последнего киносеанса ночью через парк... Нам было по 16 лет. Фонари в парке почему-то отключили, хотя в то время они обычно горели до утра: на электричестве в Болгарии тогда не эко­номили. Мне было страшно идти, а Митко храбрился: «Со мной ничего не бойтесь!»

До ночного бара «Телеграф-капия» оста­валось метров сто, когда из-за деревьев вы­шли четверо выпивших парней.

— Беги отсюда, сопляк, пока цел! — уг­рюмо сказал один из них Митко. — А с де­вочками мы сами о жизни поговорим...»

Парни показались мне похожими на уго­ловников, и настроены они были очень серь­езно.

Митко онемел и не двигался с места. Я хотела позвать на помощь, но страх не давал крикнуть...

Вдруг Иванка — с поднятыми перед со­бой руками — шагнула вперед. Я заметила, что пальцы ее были согнуты, как огромные когти, и внезапно — помню это точно — на­чали зеленовато светиться в темноте... Глаз ее я не видела. Иванка не сказала ни слова, только несколько раз как будто толкнула воздух этими ужасными светящимися когтя­ми. И парни — сначала один, за ним осталь­ные — побежали.

Иванка повернулась ко мне, наклонив голову к земле, словно пряча в ней взгляд; пальцы ее уже не светились. Она взяла меня за локоть, и я почувствовала, что с ее руки стекает даже не пот, а какая-то горячая лип­кая пена...

Предание о том, что в роду Иванки с незапа­мятных времен, еще от праболгар, через поколе­ние рождается девочка, отмеченная знаком доброй магической силы, передала Иванке ее ба­бушка Мара.

— Видишь? — говорила бабка, сидя у порога своего увитого плющом мазаного домика... И по­казывала пятилетней Иванке родинку у себя на шее, чуть ниже затылка:

— На ягоду похожа — только розовая, слов­но недозрела... А теперь потрогай свою, на том же месте... Твоя родинка вдвое больше и черная-чер­ная, силой налитая... От давно упавшей звезды она сквозь тебя проросла. Тебя звезда выбрала, ты будешь в нашем роду самая сильная!

— А откуда наш род, бабушка? Городской или сельский?

— Ни городской наш род, ни сельский, а самодивский! Давным-давно пришла в эти края с большой равнины прапрабабка моей прапрабаб­ки. И была у нее такая же родинка на затылке, как твоя, — может, только поменьше чуть-чуть...

И вот, значит, молодая была она, красивая. Да весною как-то попала на ниве под грозу, вымок­ла, простудилась. Правая рука у нее взяла и от­нялась. А были у Янки — так ее звали — и муж, и ребеночек... Как же без руки за ними пригля­дывать, работу по дому справлять? Вот тогда яви­лась к ней самодива и сказала: «Дождись, Янка, полнолуния, ступай в лес, собери травку колю­чую под большим дубом, свари травку, искупайся в той воде, и оживет рука...»

Послушалась Янка сна своего, пошла в лес в полнолуние, а как только собрала травку в узе­лок, явились самодивы из чащи, закружили Янку в хоровод и приговаривают — мол, ты сестра на­ша, с нами оставайся... Совсем было уговорили, да вспомнила Янка про ребеночка своего, вырва­лась из хоровода и убежала. У дома опомнилась, где же собранная трава? Смотрит: узелок на по­роге лежит.

Искупалась она в отваре и спать легла под ут­ро. А во сне к ней та же самодива пришла и го­ворит: «Все равно, сестра, в наш хоровод вернешься, а покуда знай: рука твоя новою ста­ла... Протянешь ее к злому человеку — задума­ется он; к больному ее протянешь — станет больной здоровым».

— Вот так, вот так, — бабка Мара делала в воздухе рукой круговые движения, — лечила потом Янка людей, пока не состарилась и к самоди­вам не вернулась... чтобы снова молодой стать.

— Бабушка, а к тебе самодивы приходили?

— Приходили, милая... Травки разные назы­вали, все их тебе покажу, придет время. А нынче смотри... — Бабка наливала в миску родниковой воды из бутыльчатой тыквы и начинала медленно нашептывать над нею. — Эта вода теперь живая, — объясняла она маленькой Иванке, — попьет ее больной ягненок и выздоровеет… Можно и чело­веку давать, но для людей медок пчелиный по­лезней заговаривать... Сама все поймешь, как время твое придет.

— Когда же придет мое время?

— До тридцати лет, милая, будешь ты рабы­ней земли, — непонятно вздыхала бабка, — а по­сле тридцати лет — царицей своей души будешь...

Болезнь развивалась стремительно: две шести­летние девочки — несмотря на усилия врачей — погибали в больнице от коклюша.

Подружка умерла. Иванка была в жару и еще держалась каким-то чудом... Бабку Мару привез­ли из села проститься с внучкой. Но едва взгля­нув на умирающую девочку, она сурово заявила:

— Отдайте ее мне, я знаю средство! И врачи отступились.

Каждый день в течение двух недель бабка вли­вала в рот Иванки, заставив ее зажмуриваться,

кровь только что пойманного в силок воробья; по­ила заговоренными отварами трав... И внучка по­правилась. Только сны ее стали беспокойны.

По ночам в сознании всплывали странные вол­нующие образы: обтянутые кожами шатры среди цветущих или заснеженных степей, пламя кост­ров, промельк конских копыт... Слышался звон бубна... Иванке снилась колдунья, одетая в лисий мех, которая говорила с ней на незнакомом язы­ке: только несколько понятных слов... Звучание других было чуждым, но смысл почему-то ясен.

Колдунья повторяла:

— Слушай и запоминай. Из тьмы времени пришла наша сила, но только избранным откры­вается умение ею владеть. До тридцати лет нель­зя использовать без нужды ту ее часть, которая будет постепенно открываться тебе — чтобы сила не стала злой... Смотри и запоминай...

И колдунья открывала Иванке тайны взгляда, тайны шепота, тайны движений тела и рук... Тай­ны, тайны... Они пугали и завораживали.

— Помни о солнце, помни о звездах, — го­ворила колдунья, — и знай, что сила рождается еще дальше, еще выше! Однажды ты обретешь ее. Ничего не бойся. Ни огня, ни воды... Войди в большую воду, и она понесет тебя, войди в боль­шую воду...

На берегу у дамбы было безлюдно. Нарушив запрет родителей, Иванка ушла из дома и ступи­ла в Дунай. Плавать она не умела. Течение под­хватило девочку, мощная водяная воронка закружила ее и потащила на дно... Дальше Иван­ка помнит только, что очнулась она, лежа на песчаной косе у склоненных к воде верб. Дышала она ровно, как будто проснулась после глубокого сна. Но самое удивительное было — ощущение воз­душной легкости в теле и уверенности, что если сейчас она снова войдет в воду, то поплывет без боязни... Иванка зашла в реку поглубже, оттолк­нулась ногами от дна и легко поплыла, преодоле­вая течение... Дома она сказала испуганной матери, что ее научила плавать колдунья.

Родители, обеспокоенные повышенной чувст­вительностью и нервной возбудимостью дочери, возили Иванку на консультации к столичным профессорам, на курорты... Отец полагал, что «бабкины сказки» совсем заморочили ей голову. Дело дошло до успокоительных лекарств. И в ско­ром времени причины для беспокойства исчезли: Иванка уже не заговаривала дома о самодивах, колдуньях и прочих «чудесах». Она хорошо учи­лась, внимательно выслушивала в гимназии на­ставления о первичной материи; вступила со всем классом в комсомол, увлеклась стихами, театром... И почти не обращала внимания, когда, приезжая в село, слышала чуть насмешливые слова бабки: «Подожди, еще придет твое время...» И только где-то глубоко, затаившись, пульси­ровало беспокойное ощущение своей предназна­ченности к чему-то еще смутному, но сильному и неотвратимому.

Однажды ночью в селе повторился детский сон... Лицо колдуньи, постаревшее, сморщенное, было бледно... Она держала бубен и шептала:

— Сила идет, сила твоя идет... Рано. Рано... Не используй ее во зло!

Иванка проснулась от звона бубна. И ей стало страшно: руки светились в темноте, как фосфор... Она почувствовала, что так же светятся глаза и лоб. Хотела позвать бабку, но неожиданно для се­бя самой уткнулась лицом в подушку, вцепилась пальцами в ее края и, собрав волю, мысленно приказала кому-то или чему-то:

— Уйди!

Через несколько секунд она ощутила кожей лица и рук прохладу, похожую на дуновение ве­терка. Пришло спокойствие, и она уснула.

О случае в парке с пьяными парнями Иванке было тяжело вспоминать. Тогда все произошло внезапно, почти независимо от нее... Но подсоз­нательно она понимала, что могло произойти не­поправимое: она физически ощущала руками подрагивающие сердца всех четырех, хотела ос­тановить эти сердца, сделай парни еще хоть шаг вперед... Она могла сделать это. И не было бы ей прощения.

Во время беременности у матери Иванки появились на груди и около шеи два больших темных пятна величиной с кулак.

— Может быть, они пройдут через несколько месяцев после родов, — сказал врач. — А если нет — ничего не поделаешь: это «подарок» от ре­бенка...

Когда девочка родилась и мать впервые под­несла ее к груди, при кормлении пятна стали ис­чезать на глазах у медицинской сестры... Через двадцать минут от них не осталось и следа.

Радость от того, что зрело в ней, Иванка ис­пытывала во время зимних студенческих кани­кул, приехав погостить в Варну к своей университетской подруге.

Подруга, неосторожно подняв с плиты кипя­щий чайник, опрокинула его себе на ногу. Тол­стый носок из домашней шерсти свободно пропустил воду, но задержал ее температуру. На верхней части ступни быстро вздулся широкой полосой огромный волдырь. Девушка стонала от боли...

— Дай сюда ногу! — не задумываясь сказала Иванка.

И голос ее прозвучал настолько уверенно, что подруга подчинилась. Она прилегла на диван и дала ногу Иванке, которая склонилась губами к обожженной коже и принялась нашептывать сло­ва, явившиеся вдруг откуда-то из детских снов... Затем протянула руки. И моментально почув­ствовала в кончиках пальцев, в ладонях острое покалывание. Почти одновременно к Иванке при­шло ощущение, что сквозь ее мозг, сквозь все как струна напрягшееся тело проходит извне, сверху, словно электрический ток, необъяснимая сила и концентрируется на обожженном участке.

Через десять минут подруга совершенно пере­стала чувствовать боль, а еще через пять — раз­дутый волдырь обмяк, опустился, и краснота вокруг него исчезла...

В глазах подруги было суеверное изумление. А сама Иванка тогда не желала придавать это­му серьезного значения. Просто она узнала, что способна на подобные «мелкие хитрости».

Концентрируясь почти без усилия, она время от времени, словно развлекаясь, несколькими движениями рук снимала головные боли у своих знакомых, «зашептывала» кровь, текущую из по­резов, сглаживала опухоли от пчелиных укусов или... «разговаривала» с животными...

— Почему ты ушла из театра? — спросил я Иванку, отхлебнув чая с какой-то терпкой души­стой травой. — Честно скажи.

— Потому что театр для меня — баловство, детская игра... Не для этого я родилась.

— Ты считаешь, что родилась для археоло­гии?

— Нет — отрезала Иванка. — Но сейчас мне нужно больше узнать о том, что было до нас... Очень нужно.

— Значит, узнаешь — и бросишь это дело?

— Обязательно брошу, — засмеялась она, — да время еще не пришло.

Я все больше терял голову. И, понимая, что до возвращения в Москву остаются считанные дни, боялся никогда уже не увидеть Иванку.

— Хочешь, зимой приеду опять к тебе? — мой вопрос был неуверенным.

— Хочу.

Началась наша переписка. Я сочинял письма Иванке почти каждый день и, возвращаясь домой из института, сразу заглядывал в почтовый ящик, надеясь снова найти там продолговатый конверт со своим именем, выписанный ее графичным убо­ристым почерком, отчетливо выделявшим каж­дую буковку. И все не мог избавиться от странного ощущения: не кажущейся, а совсем ре­альной теплоты, исходящей от писем Иванки. Я подносил ладонь к письму и чувствовал живое тепло — как от земли, на которой несколько ча­сов назад прогорел костер... И так приятно было вечерами, уединившись с болгарско-русским сло­варем, разгадывать неясные фразы, выискивая в них двойной смысл...

Каждую неделю я старался заказать разговор с Велико-Тырново, где училась Иванка. От ее го­лоса в телефонной трубке я испытывал волную­щее легкое опьянение. Это, несомненно, была любовь, а может быть, нечто более сложное...

Мне очень хотелось выглядеть перед Иванкой зрелым, независимым; поэтому нельзя было со­здавать ей лишние заботы, неудобства. Я догово­рился с Андреем, и он быстро организовал мне второе приглашение. По моим расчетам, в январе в каникулы я уже имел право снова ехать в Бол­гарию, поскольку выезд за границу разрешали раз в году.

Однако моя горячность быстро охладилась в райкоме комсомола, куда я принес на подпись свою незапятнанную, вполне советскую характе­ристику: «Политически грамотен. Морально ус­тойчив. Замечаний по прошлой поездке не имел...»

Секретарь райкома, поправив свой строгий галстук, посмотрел мне в душу стальными глаза­ми и посоветовал «воздержаться» от столь частых поездок — даже в братскую страну. Я жалко залепетал в ответ, сознавая, насколько зависим от этого человека, о моих творческих планах, о том, что собираюсь писать «важную, нужную» поэму о боях на Шипке, о советско-болгарской дружбе...

— А на какие деньги ехать собираешься, творческий деятель? — подчеркнуто пренебрежи­тельно — на «ты» — осведомился секретарь.

Я оторопел, удивленный таким интимным вопросом, но быстро вывернулся, заявив не без гордости, что публикую стихи, получаю гонорары к тому времени у меня действительно было напе­чатано в трех газетах и в двух тонких журналь­чиках семь-восемь стихотворений, да еще в одном альманахе обещали...

— Дай-ка свой билет, — распорядился он. Внимательно изучил мою комсомольскую книжи­цу и сказал жестко: — Та-а-ак, с гонораров, стало быть, взносы не платишь .— нарушаешь Устав!

Такого оборота я ожидал меньше всего. По­нял, что дешево попался в ловушку... Никаких оправданий комсомольский лидер не желал:

— Характеристику не подпишу. Придешь в следующую среду к двум часам на прием — по­смотрим, насколько ты «политически грамотен», можно ли тебя в Болгарию выпускать...

Униженный, я вышел из дверей райкома. Так разволновался, что на другой день, разговаривая с Иванкой по телефону, рассказал ей о своих сложностях, разумеется, пытаясь представить их в шутливой форме.

— Секретарь этот — высокий, сухощавый, с рыжими волосами и залысиной на лбу? Так ведь? — задумавшись, спросила Иванка на другом кон­це провода. — Фамилия его начинается на «С»? Сона... или Сола... Что-то в этом роде...

— Так! — подтвердил я, недоумевая, откуда она может знать моего мучителя, и назвал фами­лию. — Он что, в Болгарию приезжал? Ты с ним знакома?

— Неважно, — ответила она. — Смотри не опаздывай: в среду ровно в два часа тридцать ми­нут будь у него... Повторяю: не в два, а в два тридцать. Все, что надо, он тебе подпишет .и спра­шивать ни о чем не будет.

Эти странные слова Иванки я не мог выбро­сить из головы до среды. На всякий случай про­читал внимательно в энциклопедии все о Болгарии, ожидая от секретаря самых коварных вопросов, типа «кто такой Тодор Живков?» вы­зубрил чуть ли не наизусть Программу и Устав ВЛКСМ.

В среду за час до приема я уже томился в рай­коме. К двум часам, когда появился секретарь, я был первым в очереди, однако, помня наш разго­вор с Иванкой, трусливо пропустил перед собой четырех человек и вошел в кабинет в 14 часов 32 минуты. Подал характеристику:

— Подпишите, пожалуйста.

— А-а-а? — протянул секретарь, подняв от­решенное лицо от бумаг и мельком глянув на ме­ня. — Давайте... Где тут мой автограф нужен?

Он быстро расчеркнулся и послал меня поста­вить печать.

Из практики Иванки

Знакомый Иванки — тридцатилетний Д. — позвонил ночью из другого города, где он баллотировался кандидатом в депутаты, и пожаловался, что у него, видимо, повыси­лось давление... Начались сердечные спаз­мы, валидол не помогает: сказалось напряжение избирательной кампании.

Иванка успокоила:

— Ложись в постель, через пятнадцать минут начну сеанс... Ты почувствуешь мои сигналы, уснешь... И завтра будешь в поряд­ке.

— Разве можно так... на расстоянии? — удивился Д.

— Можно. Представь самое для тебя до­ступное — радиоволны: ты превратишься как бы в антенну, а я буду передатчиком.

Д. позвонил на следующий день: все было именно так, как сказала Иванка, — боль в сердце быстро утихла, он уснул, как ребе­нок, и чувствует себя прекрасно.

Возможен ли в подобных случаях, о ко­торых я рассказывал и еще расскажу, эле­мент самовнушения? Допустим. Именно о самовнушении говорил врач-кардиолог Н., пока Иванка не предложила ему провести опыт:

— Возьми на электрокардиограмму лю­бого здорового человека, который ничего не подозревает. Не бойся, вреда ему я не при­чиню, тем более что ты и не веришь в ка­кой-то эффект: попроси его, ничего не объясняя, держать в руке вот этот кри­сталл...

Иванка подала Н. прозрачный кусочек горного хрусталя.

— Воздействовать на работу сердца буду через него. Поскольку человек мне не зна­ком, так будет проще: не надо тратить до­полнительно силу, чтобы увидеть пациента и связаться с ним через тебя... Включишь аппарат и скажешь мне по телефону, когда начинать... И что сделать: замедлить ритмы или участить.

Когда Н. увидел на ЭКГ те изменения, которые обещала Иванка, он сам упросил ее проделать такой же опыт и организовал его в энцефалографическом кабинете.

Явные изменения в работе мозга показа­ла во время опыта и энцефалограмма.

Рабочий кабинет Иванки установлен разной величины кристаллами горного хру­сталя, которые ей специально привозят друзья — геологи. По ночам она «играет» с этими кристаллами, делая их носителями нужной ей энергетической информации.

Ванге, как известно, для ее предсказаний требуется подержать в руке кусочек сахара, который пролежал ночь под подушкой у пришедшего к ней человека, а сахар — име­ет кристаллическую структуру.

Но пятнадцать лет назад я еще не знал этого.

НЕВЕСТА В ЧЕРНОМ ПЛАТЬЕ

Под мягким тающим в воздухе снежком я вы­шел из вагона в Софии один — в белой казачьей бекеше с пушистым воротником. Карманный сло­варь болгарского языка потребовался мне сразу на вокзале, когда покупал билет на другой поезд, чтоб добраться до Велико-Тырново.

Приехал на две недели и с моими шестью сот­нями левов чувствовал себя богачом... Еще бы: за десять левов можно было в то время заказать на двоих ужин с вином в хорошем ресторане, а од­номестный номер в центральной велико-тырновской гостинице, где я представился администратору путешествующим по Болгарии советским журналистом, обходился мне около пя­ти левов в сутки.

Три дня слонялся я по городу — заглядывал в музеи, в кафе, поднимался на холм Царевец к древним развалинам дворца Ивана Шишмана и дожидался, пока Иванка сдаст последний экзамен своей зимней сессии.

Затем ткнул наугад пальцем в карту Болга­рии, висевшую на стене в гостинице, и мы уехали к морю в курортное село Ахелой возле Бургаса.

Был «не сезон», поэтому снять комнату на пу­стующем втором этаже просторного — с расчетом на курортников — дома для «жениха и невесты» не составило труда... Заботливо-ненавязчивые хозяева даже не спросили у нас паспортов.

Безлиственный хозяйский сад, погруженный в чуткий предвесенний сон источал запах свеже­сти. С моря доносился едва уловимый гул, и на­сыщенный йодом ветерок пошевеливал тонкие веточки яблонь и айвы.

— А вот и мои цветы! — обрадовалась Иван­ка, показав мне целую грядку пробившихся из земли, уже почти оформившихся подснежников.

— Холодновато еще, — не разделил я ее во­сторга. — Скоро не распустятся.

— Увидишь, завтра же все расцветут! Поздно вечером, оставив меня заваривать чай, Иванка вышла в сад. Из окна нашей комнаты я удивленно наблюдал, как в накинутой на плечи цигейковой шубке, с длинными распущенными волосами она стояла у грядки подснежников и, чуть наклонившись вперед, водила вытянутыми руками, словно лаская воздух над бутончиками цветков. Косо падая, лунный свет чуть освещал ее сосредоточенно-отрешенное лицо. Мне стало неловко, и я отошел от окна.

Утром, когда моя подруга еще спала, я отпра­вился в сельский магазинчик — купить сыра и кислого молока к завтраку. Возвратившись после этой прогулки, заглянул в сад... Грядка белела от раскрывшихся нежных цветов.

— Ты что, околдовала их? — полусерьезно спросил я, положив на стол перед Иванкой не­сколько сорванных подснежников.

Из практики Иванки

Цветы в рабочем кабинете Иванки не вя­нут невероятно долго Розы, даже если она не прикасается к ним, остаются свежими до десяти дней. Но когда Иванка хочет про­длить жизнь своим цветам, вечерами она специально обрабатывает их, «колдует» над ними — иногда делая сильные взмахи рука­ми снизу вверх вдоль стеблей; и тогда розы не увядают в вазах по три недели... Если на стеблях нестойких гвоздик есть маленькие зеленые бутончики, они начинают распу­скаться...

Наш приятель, кандидат физико-техни­ческих наук Валентин Сычев, принес Иванке букет осенних хризантем:

— Хочу на «собственных» цветах прове­рить, простоят ли они у тебя больше неде­ли...

— Столько простоят, сколько я захочу! — приняла вызов Иванка.

Эти хризантемы она обрабатывала по пятнадцать минут два раза в сутки. Через две недели, увидев свои цветы в прежнем со­стоянии, Валентин только покачал голо­вой... и стал заходить каждые три дня — взглянуть на изменения... Через 28 дней по­сле начала опыта Иванка вернула ему неувядшис хризантемы:

— Унеси их и поставь у себя! Это стано­вится невыносимым. Я чувствую, что уже иду против природы: живой красоте она оп­ределила свой срок. Можешь представить се­бе женщину с юным лицом и телом, прожившую на земле, скажем, сто пятьдесят лет?! В нашем мире такое противоестествен­но и страшно. Люди к этому не готовы!

Валентин позвонил на следующий день: хризантемы у него в вазе за одну ночь смор­щились и высохли. После этого В.Сычев провел с Иванкой ряд опытов на растениях. Вот один из них.

В девять одинаковых емкостей с водой были одновременно поставлены 27 розовых бутонов (купленных из одной партии цве­тов) со стеблями одинаковой длины — по три цветка в каждую емкость. 24 цветка на­ходились у нас дома: 18 — в кабинете Иван­ки, 6 — в другой комнате. Одну емкость с тремя цветками Валентин поставил в своей квартире. Эти 3 бутона распустились и увя­ли за четыре дня. 9 из 18-ти цветков в ка­бинете стояли отдельно, и с ними Иванка специально не работала (только ежедневно меняла воду; вода менялась во всех емко­стях), — они увяли через десять дней. Дру­гие девять цветков она обрабатывала каждый день по 10 минут — все они начали вянуть на 18-й день и осыпались на 21-й. Шесть цветков в другой — нерабочей — комнате увяли на 8-й день. Это — только факты, выводы из которых делать не берусь. О других опытах я еще расскажу.

Иванка рассказывает:

 

— Когда наша семья жила в Добрудже, где несколько лет работал отец, меня на целое лето отвезли на хутор к друзьям моих родителей. В сущности, это был не хутор, а целое имение: ог­ромный дом и сад, в котором можно было заблу­диться, обнесенный высокой глинобитной стеной — дуваром. Мне было восемь лет. За ограду меня не выпускали, и до позднего вечера я, предостав­ленная самой себе, играла в саду. Это были мои игры. Я могла часами сидеть возле какого-нибудь цветка и наблюдать за ним. Особенно любила смотреть, как распускаются бутоны. Мне всегда хотелось помочь имраскрыться быстрее. Я гляде­ла на бутон не отрываясь, представляя себе зримо все движения лепестков, и мысленно торопила эти движения... И вдруг — бутон начинал рас­крываться на моих глазах, повторяя то, о чем я «просила» его. Иногда такой мысленной просьбы оказывалось мало, чтобы вывести лепестки из оцепенения. Тогда я нетерпеливо принималась помогать им руками — не прикасаясь, а только поднося ладони, словно приподнимая воздух вок­руг бутона... И бутон отзывался: я физически ощущала руками его трепетанье, пронизывающее воздух. Отходя на шаг, на два, на десять шагов и протянув руки к цветку, я все равно чувствовала его так, как будто поглаживаю шелковистую по­верхность лепестков... Казалось, кончики паль­цев влажнеют от сока, медленно струящегося по стеблю к бутону... Я чувствовала, что происходит внутри — в самом бутоне, и уже знала, как рас­шевелить его. Это было мое наслаждение — за­крыв глаза, «ощупывать» бутон розы на расстоянии долго-долго (полчаса, час...) и, разле­пив веки, увидеть его распускающимся — таким, каким видела только что мысленно...

Когда хозяйка хутора, тетя Неда, заставала меня за этим занятием, она неизменно пережи­вала вслух, что «здесь у ребенка нет детской ком­пании», и пыталась увести меня в дом пить молоко или смотреть, как она готовит фасоль на кухне... Но мне хотелось остаться одной, чтоб ни­кто не мешал продолжать игру, увлекательнее которой я ничего не могла вообразить.

Вечерами я играла со звездами, усыпавшими низкое теплое небо над садом. Я поднимала руки и улавливала сигналы, похожие на музыкальный ритм: звезды пели под моими руками, отклика­лись на мой призыв. Я начинала вглядываться — больше мысленно, чем глазами — в какую-ни­будь одну, едва мигающую в космической бездне звездную точку, и она прикасалась пульсирую­щим теплом к моим пальцам...

Осенью в гимназии меня посадили за парту с девочкой по имени Фани. Она очень нравилась мне, и я стала считать ее своей лучшей подругой. Фани привела меня к себе домой, показала свои любимые куклы: в ответ мне тоже захотелось по­делиться с ней чем-то... Я решила показать, как разговариваю с цветами: попыталась оживить приведший букет георгинов на столе.

— Ты сумасшедшая! — испуганно сказала Фани, понаблюдав несколько минут за моими движениями.

А я не могла поверить, что она совсем, ни­сколько, не ощущает в воздухе волнение цветов... Ничего — кроме запаха!

Я осталась у Фани до сумерек, а когда за­жглись первые звезды, вывела ее из дома, чтоб научить пальцами слушать их голоса. Девочка ничего не сказала, быстро попрощалась и убежа­ла домой.

Утром она пересела за другую парту:

— Не хочу дружить с ведьмой!

Тогда скорее чутьем, чем разумом, я поняла, что мне надо молчать... Замкнуться в себе и мол­чать — о цветах, о звездах и многом другом, сети не желаю быть отверженной среди людей. Это бы­ло начало того одиночества, на которое, видимо, я обречена до конца своих дней на земле... «Не хочу дружить с ведьмой!» — как сказала Фани...

А в 1990 году я написал стихи:

 

Ведьма

Едва начнет сгущаться судорожно сумрак

и мыши зашуршат между

кирпичною стеной и деревянной облицовкой дачи,

она войдет в пристроенную баню,

распустит волосы свои ночные

и долго будет в них втирать

подушечками длинных смуглых пальцев

густое варево растертых в ступе

корешков гвоздики. И ты поймешь:

от ведьмы нет спасенья...

И для нее колодезную воду

ты будешь греть на печке в белых ведрах,

покуда их эмаль не закоптится.

Пульсирующий пар наполнит баню,

смешается с тяжелым запахом гвоздики...

Испариной покрытый, ощутишь ты

мгновенный приступ головокруженья

и снимешь осторожными губами

с ее плеча большую каплю пота

как каплю дикого лесного меда... И вновь поймешь:

от ведьмы нет спасенья.

Ее усеянную родинками спину

ты обреченно будешь гладить губкой,

побелевшей от взбитого белка

яиц сорочьих,

и — поливать из ковшика,

смывая не замутненную

нисколько пену...

Она тряхнет упавшими на бедра

отмытыми до блеска волосами,

взмахнет рукою и почти случайно

кольнет тебя в ключицу

твердым острым ногтем.

И, тут же притворившись виноватой,

большую каплю выступившей крови

горячим языком слизнет внезапно чтоб понял ты:

от ведьмы нет спасенья...

 

Зимними вечерами под Бургасом температура и окном падала до нуля. Но чугунная «буржуйка», растопленная сосновой щепой к углем, быс­тро согревала нашу комнату. На этой печке мы варили кофе в большом медном кофейнике, одол­женном у хозяев. Потом Иванка переворачивала наши выпитые чашки и, выждав, пока стекут на блюдца остатки кофе, весело разгадывала темные знаки и фигуры, оставленные гущей на керамике.

— Ну-ка, ну-ка, что за штука? — смешно пе­редразнивала она мою присказку. — Вот мы с то­бой на обеих чашках, а вот — веревочка между нами... Снова выходит: никак мне от тебя не от­вязаться!

— Значит, летом приедешь в Москву, и мы поженимся! — настаивал я.

— Доживем — увидим.

— А что видеть? Все очень просто.

— Пока вижу: все твои книги стихов будут мне посвящены...

— Условие принято!

— Не условие это вовсе, а факт. — Иванка начинала снова говорить загадками. — И еще один факт: если будем жить вместе, никогда ты не сможешь меня обмануть. Лучше и не пытайся — я все увижу. Так что запомни, ты предупреж­ден...

В правдивости этого предупреждения мне при­шлось убедиться на втором году нашей супруже­ской жизни.

Возвращаюсь с поэтического выступления из подмосковного городка в 2 часа ночи. Иванка си­дит за столом, раскладывает пасьянс, на меня не обращает внимания. Наливаю себе стакан чая, шумно размешиваю ложечкой сахар, заявляя о своем присутствии, — не помогает... Начинаю оп­равдываться:

— Черт бы побрал эти электрички — ходят как бог на душу положит, три часа проторчал на станции! В перерыв попал...

— А портвейн на той же станции продавали? В буфете? — невинно спрашивает Иванка, не поднимая глаз.

Про себя удивляюсь: неужели от меня так сильно пахнет? Вслух — вру:

— Да нет, это на фабрике, где мы с другом выступали, в комнате профкома буквально на полчаса маленькое угощение администрация уст­роила. Неудобно было отказаться — люди от ду­ши пригласили.

— Во-первых, не в комнате профкома, — на­конец-то отрывается от карт Иванка, — а в двух­комнатной квартире в панельном доме...

Она с прищуром задумывается на минуту, нервно вдавливая пальцы в крышку стола.

— Номер квартиры девяносто восемь, этаж четвертый... Во-вторых, не администрация пригласила, а женщина, у которой был день рожде­ния: шатенка, лет тридцати, разведенная... И собралась там веселая компания — шесть чело­век, не считая ребенка...

Я молчу. Мучительно гадаю, кто же успел, по­ка я добирался до дома, «настучать» по телефону жене с такими подробностями. И что она знает еще?!

Иванка, чуть поводя головой, смотрит хула-то в сторону и продолжает неторопливо излагать:

— Стульев у вас на всех не хватило — и ты на крашенном табурете сидел, справа от тебя подруга хозяйки со своей трехлетней дочкой, потом она девочку спать увела и вернулась... Слева дру­жок твой сидел. На стенке — фотография Высоц­кого. Именинница напилась, на гитаре вам играла...

Я не выдерживаю:

— Кто рассказал?

А Иванка подводит итог:

— Хорошо еще, что ума у тебя достало ноче­вать не остаться! А ведь предлагали...

Когда после проведенной у зимнего моря не­дели мы объявились в Видине и я заявил родителям Иванки, что собираюсь жениться на их дочери, они явно растерялись.

Будущий тесть стал смущенно предостерегать меня, что Иванка — с некоторыми странностя­ми... Например, глаза у нее зеленые, а я, мол, наверно, думаю — карие? К тому же не умеет готовить. А захочу, чтоб готовила, — посуда сама биться начнет! Потом, если ее рассердить, в доме может стать жарковато... И вообще — неспокойно с ней рядом. Так что я должен подумать, нужна ли мне такая жена? И еще — как мои родители к ней отнесутся? И не слишком ли Москва дале­ко?

Иванка посмеивалась, слушая невразумитель­ную, как мне казалось, речь своего отца и мои уверенные контрдоводы. А ее мать, подкладывая салата в мою тарелку, вздохнула с облегчением, уяснив, что пожениться мы планируем еще не­скоро — только летом...

С ужасом вспоминаю, сколько пришлось мне попортить нервов и крови, чтобы устроить первый приезд Иванки в Москву. Никак не мог я логиче­ски осмыслить, почему в той же Болгарии при­глашение из-за границы оформляется за один день, а в моем любезном отечестве для этого не­обходимо набить на ногах мозоли и шишки на лбу, доказывая, что с моралью у тебя относитель­ный порядок, ибо приглашаешь ты «невесту для оформления брака»... и вот — даже институтский «треугольник» (ректорат, ВЛКСМ, профком) просьбу о приглашении иностранки «поддержива­ет»...

Семье соседей по коммунальной квартире, где я уже около года жил в одиннадцатиметровой комнате, был предъявлен официальный бланк овировского приглашения со штампом прописки для Иванки сроком на три месяца. Сосед Вася с уважением повертел бумажку в руке, посмотрел на свет, вздохнул и промолчал... Таким образом Иванка поселилась у меня на законном основании.

 

— Где у тебя музыка? — первым делом спро­сила она, оглядев обстановку моего жилища, где единственным радующим глаз пятном был букет цветов в бутылке из-под кефира.

— Сегодня же будет! — решительно отреаги­ровал я. И мы отправились в магазин радиотех­ники на улицу Горького, откуда привезли транзистор «Океан», внесший в дальнейшем не­которое разнообразие в наши вечера.

Первые несколько дней Иванка с любопытст­вом приглядывалась к очередям, к толчее и гру­бости московских улиц; потом начала все больше хмуриться, несмотря на мои попытки водить ее в основном по музеям, выставкам и показывать жизнь, так сказать, с парадного крыльца. Особен­но ее раздражало, что в городе трудно найти уют­ное кафе — присесть на двадцать минут, выпить чашку кофе.

Однажды, устав от ходьбы, мы забрели в «.Метрополь». Удалось войти, к тому же нашелся свободный столик. Сели. И тут, сбоку откуда-то появился Владимир Высоцкий. Слегка навеселе, артист медленно шел между столиками, поигры­вая в руках красивым желтым апельсином. Иван­ка не узнала его, но сразу потянулась взглядом к апельсину — уж очень он был хорош... Высоцкий еще раз перекинул апельсин из руки в руку и вдруг вздрогнул, как от ожога; обернулся, встре­тился глазами с Иванкой... подошел, словно при­тянутый за ниточку, едва не задев чей-то стул, и с галантным поклоном подал ей апельсин. Иванка поблагодарила кивком головы, взяла апельсин; Высоцкий беззащитно улыбнулся, не сказав ни слова, и вышел из кафе.

— Знаешь, кто это был? — спросил я. Иванка погладила апельсин, ногтем надорвала кожуру.

— Это очень талантливый человек. Но ему нельзя пить. Совсем.

— Это Владимир Высоцкий...

Моя подруга неожиданно расстроилась, по­молчала...

— Ну вот, за неделю в Москве впервые пол­учила каплю сердечного тепла — от вашего Вла­димира... и то — выпившего... Всюду — или битком набитые рестораны, или вонючие забега­ловки! Пьяные спят на улицах, а народ мимо про­ходит, как ни в чем не бывало. А может, умер человек?! Откуда такое равнодушие?

— Привыкнешь, — успокаивал я.

— He хочу к этому привыкать. И солнца у вас почти нет — небо все время серое. Самой мне, что ли, эти тучи разгонять?!

Мы уже подали заявление в городской Дворец бракосочетаний, где регистрировали браки с ино­странцами, но ждать предстояло три месяца. На­до было продлевать Иванке визу. И я всерьез опасался, что с таким настроением она не оста­нется до сентября и вот-вот заявит мне, что воз­вращается в Болгарию... Да и заявление было подано как-то несерьезно — почти в шутку: да­вай, мол, попробуем, а там видно будет...

Но проходили дни, а Иванка как будто пока не собиралась уезжать. Раздражительность сме­нялась у нее глубокой задумчивостью, затем — беспечной веселостью; мы ссорились и мири­лись...

Как то вечером, когда вернулись после про­гулки в Архангельское, Иванка обвела на кален­даре карандашом дату 12 августа.

— Что это? — поинтересовался я.

Ответила она не сразу.

— День, когда мне лучше не выходить на улицу. Может случиться что-то...

— Плохое?

— То, что будет невозможно поправить.

— Да откуда ты знаешь?!

— Я предупреждена. Ты не поймешь...

Никаких других объяснений получить не уда­лось, и я почти на неделю забыл об этой очеред­ной «странности» Иванки.

Вспомнить пришлось, когда моя мать, которая уже примирилась с мыслью о невестке-иностран­ке, позвонила порадовать: нашла каких-то знако­мых во Дворце бракосочетаний, и сегодня ей сказали, что свадьбу удалось передвинуть с сен­тября на 12-е августа! Приглашения для родите­лей Иванки она уже выслала заказным авиаписьмом...

Я взглянул на календарь с обведенным 12-м числом — совпадение было поразительным. Взять, что ли, и стереть этот карандашный кру­жок с календаря?.. Вдруг Иванка забудет? Нет, в прятки играть не стоит...

— Не знаю, как относиться к твоим суевери­ям, — решился я наконец, — но, если ты дейст­вительно считаешь 12 августа фатальным для себя днем, может, тебе вообще не надо выходить за меня замуж, потому что регистрация назначе­на именно на 12-е... И теперь переносить смешно.

— Нет, не смешно — невозможно! — хмуро выговорила Иванка. — Я подумаю...

Весь день она рассеянно отвечала на вопросы, глядя сквозь меня... Потом потребовала заказать телефонный разговор с Видином:

— Хочу, чтобы мать сшила мне к свадьбе ши­карное черное платье! Да — черное! И не спорь.

— Ты замуж выходишь или поминки по за­губленной молодости справлять решила?

— Черное платье отведет от меня зло! А чтоб посмеяться над ним, надену огромную белую шляпу вместо фаты... Вот тогда мне будет смеш­но, вот тогда...

— И не будет во всем мире невесты ориги­нальнее тебя? — попробовал я съязвить.

— Никогда не будет!

Мои родители достаточно спокойно приняли эту идею. Мать, попавшая под обаяние Иванки, сказала: «А почему бы и нет!» Отец решил впредь вообще ничему не удивляться.

А Иванка безучастно наблюдала за всеми предсвадебными хлопотами, словно ее не каса­лось, чем они закончатся. Даже когда приехали ее мать и отец, оживилась она только увидев, что ее заказ — платье из черного жоржета с белым воротником и широкополая белая шляпа — вы­полнены в точности. Наряд этот шел ей изуми­тельно, но было в нем что-то настолько вызывающее, почти зловещее, что я засомневал­ся, как мы покажемся на улице...

— А я для всех буду как в тумане, — усмех­нулась Иванка, — никто и не поверит, что такое может быть...

— Как это — в тумане?

— А так — напущу тумана в глаза... Ты же вот не видишь, какая я на самом деле.

Никто из друзей не может вспомнить, какого цвета свадебное платье было на Иванке: все уве­рены, что — белое... И, если я показываю старые снимки, на которых она в черном, это кажется людям, присутствовавшим на той свадьб


Просмотров 140

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!