Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ЭКЗАМЕН ПО ДИАЛЕКТИЧЕСКОМУ МАТЕРИАЛИЗМУ 3 часть



 

На следующий день Хут явился по указанному адресу. Хозяева показали Сане пингвина, у которого оказалось звучное еврейское имя Айсберг, заварили чаек и начали допрос. Хут честно показал свой Военный Билет, а вот дальше его понесло, как Остапа Бендера. Он заявил, что учится в Военно-Медицинской Академии на Ветеринарном Факультете. (По-моему такого факультета и во времена Виллие не существовало). Специализируется на собаках, морских котиках и птицах (!) в основном из семейства ястребиных, ну и голубям в придачу - для секретных программ Советской Армии - мины ставить, да ворон с радарных решеток гонять, плюс голубинная почта. Так что лучшего кандидата для их питомца им не найти. Адрес его в военном билете не пишется, но что бы развеять все опасения, он просто приглашает их к себе в гости на ближайшее воскресенье. И без зазрения совести называет адрес одного курсанта-ленинградца из своего отделения. На том и порешили.

 

В тот же вечер Хут давай звонить этому курсанту, Вовке Чернову, и посвящать его в план операции. У этого курка папа геройствовал в длительной загранкомандировке, а маманя была зав. гинекологическим отделением здоровенной больницы МВД. Чтоб не сдохнуть от скуки маман заваливала себя клинической работой и частенько брала суточные дежурства. На Хутово счастье, она дежурила и в следующее воскресенье. Успокоившись от такого удачного начала, Хут попросил принести ему негатив с семейного портрета. В советское время в любом фотоателье делали такие большие черно-белые портреты, и негатив всегда отдавался заказчику. Потом Хут сделал еще звонок одной из своих многочисленных подружек, при этом он выбрал девочку с весьма низким голосом. Он быстро дал ей под запись номер телефона и попросил позвонить по этому номеру в определенное время в воскресенье, чтобы поговорить с одной интеллигентной парой от имени его матери. Девочка страшно удивилась, но просьбу пообещала выполнить.

 

На следующий день Хут отправился в Дом Быта. Помните улочку, что упирается в Лебедева возле Штаба? На той улочке в 70-80х годах были пара рюмочных, где ошивались в основном адъюнкты-ординаторы и Первый Факультет, а напротив - монстр советского соцкультбытобслуживания. Там делалось все, и в основном все плохо - от ремонта бытовой техники, до фотографий. Хут нашел самого опытного фотографа, которого знало не одно поколение "академиков" - старого "земляка" пингвина Айсберга, еврея Моисей Маркыча. 99% Моисейкиных фоток изображали людей в форме. У Маркыча всегда подозрительно тряслись руки, но мастер он был что надо. Хутиев вытащил негатив и сказал: "Вот это - они. А перед вами - я. Нужно что бы я был с ними - одна прочная семья".



 

Моисей Маркыч положил негатив на белое стекло и изрек: "Ви, кугсант, на отца не похожи. Если одна семья - ото азухенвэй, надо папе лисину закгыть, а то такой этот полковник - как шлимазл Ленин, а ви - как Пушкин. Так не бивает, но исключительно для такого кгасивого гоя как ви, за двадцать пять гхублей - будет! Ви читали поэму ребэ Маяковича "Что такое цорес и что такое нахес?" Пока у вас в гхуках один нахес. Но стагый Моня знает, как тут навести ажур! Довегте дело дгугому - ото шалом, никто не повегит семейной идиллии на это фото. Всего двадцать пять гхублей!"

 

Но Хутиев был из Сочи и предложил ровно пятерку. Моню это унизило и оскорбило, он ведь привык к неторгующемуся, в своей основной массе, контингенту военнослужащих медицинской службы. Четвертной в то время - это были деньги! После некоторого препирательства Маркыч наконец изрек: "Ви такой жадный кугсант, что я вас вигоню если ви не согласитесь на десять гхублей. Это мое последнее слово для вас! Всего десять гхублей и завтга ви будете членом этой почтенной семьи! Ото за такое дело - это дешевле грхязи!"



 

Хут понял, что за следующим этапом торга будет приступ стенокардии у старого еврея. Поэтому он с выражением крайней признательности положил червонец и уселся на стульчик под лампы. Моисей Маркыч что-то долго вымерял рулеткой на полу, потом линейкой на негативе и наконец принялся настраивать свой деревянный фотоаппарат, похожий на гибрид собачьей будки и гаубицы времен Первой Мировой. Затем маэстро принес здоровый кусок ватмана и белую простынь, после чего минут пять бегал вокруг Хута, кутая его в тунику, на манер шкуры у неандертальца, Мастер укреплял простынь булавками постоянно сверяясь с негативом. Наконец прозвучали традиционные слова про птичку, пара щелчков, и Саня Хутиев довольный пошел домой.

 

На следующий день Маркыч все же выжал с Хута еще трояк - два рубля за рамку и рубль за стекло, покрывавшее портрет. А портрет получился что надо! Между папой и мамой сидел Вовка, их родной сын, а Хут стоял сзади, положив руки на плечи отца и матери, как-бы нежно обнимая свою любимую семью. Более того, у отца на фото за ночь отросла очень густая шевелюра, как у самого Хутиева. Учитывая, что у Сани было четыре годички и постарше лицо, а курсант на фото был совсем мальчишка с нашивкой первокурсника, то семейный портрет выглядел очень реалистично - папа, мама, плюс младший и старший братья.

 

В воскресенье, за полчаса до назначенного срока Хут с портретом подмышкой ввалился в полковничью квартиру в "военном" элитном доме на Ленинском Проспекте (черт его знает, как сейчас называется это место). Вовка, сын хозяина квартиры, быстро ушел, договорившись, что сигналом к возвращению будет классический шпионский знак профессора Плейшнера из "17-ти Мгновений" - цветок на подоконнике. Хут разделся, бросил форму на кровать в спальне, но так, чтобы было видно через открытую дверь, с претензией - это моя спальня. Далее он пошел в душ, прихватив полковничий домашний халат и тапочки. Там он сидел до звонка гостей. Двери он открывал со словами извинения за внешний вид - мол только из ванной, все по-домашнему.



 

Гости проходят в зал. На самом видном месте висит семейное фото (оригинал спрятан в шкафу). Хут объясняет - это мой отец, полковник медицинской службы, герой Афганистана, доктор наук. Это моя мать - заслуженный врач-гинеколог, кандидат наук; а это мой младший брат - ветеринарию не любит, готовится стать человеческим хирургом. Мать срочно вызвали на работу, если успеет вернуться, то повидается с вами. Ведет гостей на кухню пить чай, попутно жалуясь на судьбу - брат на казарменном положении, отец - заграницей, мать - вся в работе, приходится ему одному жить в такой большой квартире. Любые сомнения насчет нецелевого использования пингвиньей квартиры отпадают естественным образом. Звонит телефон. Хут долго говорит извиняющимся тоном любящего воспитанного сына. Потом передает трубку гостю, Валентину Николаевичу.

 

Низкий грудной голос в интеллигентной манере извинился за отсутствие на столь важном мероприятии. Гость заискивающе залапотал стандартное что-вы, что-вы, мол больные - это дело святое, не стоит извиняться. Затем маманя начала донимать гостя весьма неприятными вопросами. Вроде как она дает добро своему сыну на то, чтобы он подзаработал немного денег по уходу за пингвином, но ее очень волнует, а здорова ли птичка? А хороши ли санитарно-гигиенические условия того места, куда ему предстоит ходить ежедневно? Высока ли вероятность подцепить пситтакоз, орнитоз, сальмонеллез? Не агрессивен ли зверь? Есть ли у него внутренние паразиты? А вши? Проводилось ли вакцинирование? Состоит ли питомец на учете у ветеринара? Существует ли риск трансмиссивного заболевания какими-нибудь экзотическим антарктическими инфекциями? Короче несколько достала дядю, но в конце концов дала разрешение, с условием, что сын не будет долго задерживаться "на работе" и никогда не принесет эту тварь в ее собственную квартиру. Когда Хут наконец положил трубку, гости вздохнули с явным облегчением, затем чуть посидели и засобирались домой. Знали бы они, что строгой "мамаше" всего двадцать лет, и учится сей "заслуженный врач" в Педиатрическом Институте на третьем курсе. Девушка выполнила свою роль ответственно, ибо намечающаяся квартира была и ее будущим местом под холодным ленинградским солнцем на долгие восемь месяцев.

 

На следующий день Хут после занятий отправился на инструктаж по пингвиньему уходу. Дело оказалось не хитрым. Хут съездил в полярную семейку еще раза два, а затем Валентин Николаевич отчалил на зимовку. Жена его видимо имела несколько иные планы на месяц без мужа и на следующий день заявила Хутиеву, что испытательный срок он прошел успешно и нечего ему время тратить, ходить сюда каждый день. Приходите, Саша, за день до моего отлета получить ключи и деньги, а пока не мозольте глаза. Хута такой вариант тоже вполне устраивал. Он вернулся на курс и взахлеб рассказал нам об удачной афере, да пригласил через месяц на новоселье с грандиозной пьянкой через "Северное Сияние".

 

Прошел месяц. Все приглашенные подготовились к "Северному Сиянию". Вообще-то "Северное Сияние" не было Хутиевским ноу-хау. Эта народная, чисто Академическая традиция уходит корнями в глубь поколений-академиков. Говорят, что впервые "Северное Сияние" засветилось с подачи самого генерала Тонкова, светила в области Нормальной Анатомии. И произошло это явление очень давно, когда молодой анатом сам был рядовым на первом курсе. Но все последующие поколения это изобретение гениального Тонкова безоговорочно приняли, в силу его толковости и громадного экономического эффекта. Суть изобретения состояла в следующем: сразу за входной дверью ставился тазик, а все приходящие на вечеринку должны были явиться с "пропуском" - с бутылкой любого алкогольного напитка. При входе "швейцар", специально выбранный для этой цели курсант, объявлял о приходе очередного гостя, изымал у него "пропуск" и выливал его в таз. После определенного времени таз ставился на стол, и другой курсант, "виночерпий", разливал кружкой то, что получилось. Понятно, что состав "Северного Сияния" варьировал от вечеринки к вечеринке. Принести какую-нибудь гадость означало испортить вечер для всех, поэтому все и подходили к выбору "пропусков" весьма ответственно. Водка и коньяк считались благородными элементами. Затем шли ликеры. Потом крепленые и купажированные марочные вина. Затем шампанские и сухие вина. На предпоследнем месте было "плодово-выгодное", дешевое фруктовое вино или плодово-ягодная наливка. И совсем западло было прийти с пивом или самогоном. Медицинский спирт стоял особняком, как "пропуск" принимался без ограничений, но без особой нужды в тазу не смешивался - все боялись "перебора". Можно (и желательно) было прийти с подругой, а лучше вообще прихватить и подруг подруги, но пропуски необходимо было предъявлять на каждое физическое лицо. Если у подругиных подруг "пропусков" не было, то все присутствующие джентльмены быстро скидывались и отправляли "посыльного" до ближайшей "точки" (винно-водочного магазина).

 

Хут дал нам адрес, назначил швейцара и виночерпия. К назначенному времени на сходку потянулся народ. Отдав пропуск швейцару, каждый проходил в коридор, где с каждым происходила немая сцена - каждого пришедшего персонально встречал пингвин Айсберг. Он пару раз кланялся гостю, а затем запракидывал голову и смешно трещал клювом. Конечно это был герой нашего бала.

 

Хут с гордостью делился своими познаниями в области зоологии пингвинов и в сотый раз пересказывал, как он торговался с хозяином Айсберга, набивая цену по уходу. Изначально хозяин предложил рубль в день за работу и 50 копеек за прокорм. Хут сказал, что дары моря нынче дороги, а ездить ему с "его" квартиры далеко. И предложил все увеличить в два раза. Хозяин отверг такое предложение со словами: "Вы же просите бешенные деньги!" Тогда Хут снизил потребности и уболтал хозяина на 45 рублей за работу и 25 рублей за прокорм. Квартира и семьдесят рублей сверху! Семьдесят рублей - это была полная месячная зарплата санитарки в больнице. Хуту на руки было выдано 180 рублей аванса и 200 рублей на пингвиний "фураж".

 

Уже испив добрую половину "Северного Сияния", мы вдруг захотели чего-нибудь покушать. Ничего, кроме забитого рыбой морозильника в доме не оказалось. Тогда мы решили, что у Сани много денег, и он запросто завтра накупит пингвину свеженькой рыбки, а эту можно разморозить и пожарить. Короче в этот вечер, наша сводная рота сожрала подчистую все Айсберговские запасы. На следующий день Хут исправно купил пингвину новой рыбы и с месяц Айсберг пребывал в приятном расположении духа - выглядел, как банкир на приеме, а его черно-белая фрачная пара просто лоснилась от сытных обедов и ежедневных водных процедур.

 

Потом Хут со своей грудного голоса барышней начали питаться в ресторанах. А еще через месяц-полтора деньги кончились. У всех. Пингвин стал получать пайки на уровне норм блокадного Ленинграда или экстерминационного концлагеря Освенцим. Весь блеск его коротеньких перьев пропал. Птица целыми днями хмуро стояла в углу без движений. Потом появились признаки серьезного кишечного расстройства. Когда пингвин отваживался ходить, за ним сразу тянулась полоска зловонной жижи. Значит и электролитный баланс полетел, такое к верной смерти. Самое страшное - птица стала мокнуть и сильно мерзнуть в воде. Видно у нее не хватало ресурсов даже на нормальную секрецию жира, что делает всех водоплавающих тварей ненамокаемыми. Надо было изыскивать резервы, чтобы прокормить птицу на фоне глубочайшего финансового кризиса Александра Хутиева.

 

Самыми разумными оказались два метода, и оба были неразрывно связаны с Академией: Первый метод заключался в том, чтобы просто притащить Айсберга к нам на курс в общагу, и сердобольные курсанты скидывались копеечками и посылали гонца в "Мокруху" - рыбный магазин недалеко от Факультета. Всем нравилось кормить Пиню с рук. Наверное ввиду общего антисемитизма, его официальное имя Айсберг в курсантской среде не прижилось. Наиболее жалостливые курсанты, как Например Сив и Витас, даже ездили на рыбалку, чтоб порадовать Пиню свежачком - витаминизированной живой рыбкой. Кто-то где-то стащил здоровую банку вонючего рыбьего жира, и дело быстро пошло на поправку. Надо было шприцом закачать приличную долю снадобья в рыбу через рот, и сразу всунуть ее в клюв птичке. Пиня против такой добавки не возражал. Его перышки вновь залоснились, он с удовольствием купался - часами стоял под холодной водой в душевой Факультета, что на первом этаже. А когда его выносили в большой сумке в Парк Академии, то он резво катался там по сугробам, скользя на своем брюхе и гребя своими веслами-крылышками. Смотреть эту картину выползали все калечные с Военно-Полевой Хирургии. И долго бы длилась эта идиллия, если бы у Пини были за его здоровым клювом хоть какие-нибудь мозги. Наверное мозгов у пингвинов совсем нет. Однажды застроил нас Автоковбой на какое-то серьезное построение. Все только заровнялись, засмирнялись, как откуда-то из умывальника гордо выходит Пиня и идет своей важной пингвиньей походкой перед строем прямо к начальнику курса, как генерал перед парадом. Коклюшин в визг. Хуту три наряда и приказ птицу отнести, где взял. Устроили тут цирк! Где дисциплина!? А еще сказал, если птица когда-либо в расположении появится, то будут пять нарядов, а животное пусть немедленно учится летать, ибо он лично скинет эту тварь с крыши Факультета.

 

Хут наряды отстоял, но птичку не бросил. Он нашел второй метод ее прокорма. Следовало поздненько вечером просто принести Пиню в нашу курсантскую столовую. Прапора и поварихи обычно давали ему столько рыбы, сколько тот мог сожрать. Им тоже нравилось кормить пингвина. А рыба у нас была каждый день, поэтому перебоев с кормом можно было не опасаться. Этот метод тоже работал весьма долго, пока Хут не нарвался на дежурного по Академии. Как назло это был самый злостный дежурный по Академии за всю ее славную историю - солдафонище немедицинской службы полковник Новицкий. Нрав у деда был крутой, а характер как у раненного вепря. Он устроил всем разгон, слава Богу, что Пиню в суп в сердцах не кинул. Прапор Ложки-Давай, завпроизводством в нашей столовой, сказал Хуту, в следующий раз его питомец будет висеть на крюку в подвале на мясоразделке, и Хут тоже будет висеть там же на соседнем крюку. Халява конкретно кончилась. Недалеко от нашей столовки у набережной Невы была самая здорвая валютная гостиница города - знаменитый многоэтажный отель "Ленинград". На заднем дворе этой гостиницы какой-то повар раз вынес Пине кусочек сырой осетрины и ведро рыбьих кишок. Пингвин осетрину съел, а от требухи отказался - типа мне, благородному, лучше сдохнуть, чем помои хлебать. На что повар очень обиделся и послал на пару Хута и Пиню куда подальше. Везде облом.

 

Дело было близко к сессии. Хут назанимал денег, у кого сколько мог, и купил рыбы. Он разбил рацион по дням, в рестораны не ходил, коньяк больше не пил, а пил воду из-под крана. Сам голодал, незаконно втихую поджираясь с младшими курсами в столовке, куда старшекурсникам считалось зайти страшное западло, но Пинину жратву не трогал. Его цель была сохранить пингвина живым до отпуска. После сессии Хут сунул Пиню в большую сумку, сел на поезд и поехал домой в Сочи.

 

А вот вернулся Хут из отпуска пустым, но с пачкой очень интересных фотографий. Пиню он оставил дома по приказу очень высокого командования. Оказывается, папан у Хута был при лампасах - начальником самого престижного Санатория Генерального Штаба Министерства Обороны. У него там в любое время маршала найти можно было, а уж генералов армий и адмиралов флотов - как собак нерезаных. И принято было там весь этот спецконтингент очень ублажать - любое их слово было законом потверже Воинского Устава.

 

Принес Саня пингвина в свою сочинскую квартиру, к папе с мамой. Мать в визг, отец сына на допрос с пристрастием. Выкладывай, гадёныш, где такую тварь нарыл?! Ну Хут всю правду-матку батяне и выложил, конечно за исключением операции по вхождению в доверие к полярникам, да как мне кажется, и о сожительнице умолчал. В этот момент Пиня насрал посреди комнаты. Делать нечего, забрал его генерал в свой санаторий.

 

Проходит две недели, Хутиеву в Академию возвращаться пора. Он к папику, ты мол бать, извини, надо бы птичку домой везти. Тут батяня еще круче разошелся: "Ты, щенок, понимаешь, что просишь абсолютно невозможное? Пиня у нас уже в штат официально введен, на спецдовольствие поставлен, солдат из биофака МГУ денно и нощно при нем. Военный ветеринар с ближайшей погранзаставы на пограничном катере прибывает птичку осматривать раз в три дня по расписанию, как бы наш Пинюшка не заболел. Условия для него - лучшие условия для пингвина с начала Дарвиновской эволюции. Забудь про птичку! К приезду твоих ледовых людей я тебе пошлю телеграфом денежный перевод на 500 рублей. Сейчас ни копейки не дам - пропьешь. Получишь деньги, отдашь всё настоящим хозяевам пингвина. А вот что брехать будешь по поводу его исчезновения, меня не волнует. Но что бы о Санатории ни полслова! Мне проще твою Академию прикрыть, чем пингвина им отдать. Ты только посмотри на эти фотографии! Это маршал Куликов после баньки с Пиней в холодном бассейне плавают. Это маршал Кутахов кормит Пиню свежепойманной кефалькой, им самим, собственноручно пойманной! А это подвыпивший маршал Ахромеев держит Пиню за крылышки и танцует с ним вальс! И ты такого ценного работника с воинской службы уволить хочешь и каким-то "пиджакам" передать? У тебя государственный подход в твоей дурьей башке имеется? Ты об обороноспособности Родины хоть иногда думаешь?"

 

По приезду пошел Хут на Кафедру Биологии. Выпросил там полведра глистов. Помните таких жирных мерзких аскарид? Их там всегда полно было, первоклашкам их пачками резать давали. То что конская аскарида в пингвине не живет, Саню не волновало. Получил Хут отцовы деньги как раз перед приездом полярников. Встретил их и повинился: "Не оправдал я вашего доверия. Обнаружились у Айсберга гельминты. А я диагностику неправильную поставил, голубиные таблетки от ястребиных глистов стал ему давать. Сдох он. Сделал я вскрытие, тело кремировал в нашем ветеринарном крематории, а как доказательство причины его смерти глистов оставил - вам показать. Там они в банке, в холодильнике, сразу за булкой хлеба стоят. А денег мне не надо - вот смог насобирать только пятьсот рублей, отдаю это вам, как компенсацию за усопшую птичку".

 

Полярники первым делом попросили глистов из холодильника выкинуть. Заодно выкинуть и все продукты, что там лежат. Потом попросили холодильник отмыть каким-нибудь дезраствором покрепче. Потом обратно отдали Хуту его пятьсот рублей и сказали, что он очень честный и ответственный курсант. На прощание Валентин Николаевич достал кусок окаменевшего дерева, с одной стороны красиво отполированного кем-то из полярников в дни томительного безделья на зимовке: "Держите, Саша. Когда-то в Антарктиде были леса. Этой окаменелости более ста миллионов лет. Такое не в каждом музее есть. Этот редкий сувенир - специально для вас, вы человек чести!"

 

Хут рассказывал, что пингвины Адели до 35-40 лет доживают. Может и сейчас Пиня все еще плещется в генеральских бассейнах? Чиркните пару строк, кто знает.

 

АЛЬПИНИСТКА ТЫ МОЯ

 

В целом жизнь наша была счастливой, а с четвёртого курса вообще райской - во-первых развитой социализм в ином и сомневаться запрещал, а во-вторых молоды мы были. Уже не дети, но ещё не взрослые. Слово "пенсия" относилось к реальности также, как "когда солнце потухнет", да и остальные заботы в виде болезней, карьеры и денежных проблем сидели исключительно в гипотетическом будущем, с настоящим никак не связанным. Бытиё такое казалось будет беспечно-вечным. А бытиё - как тогда все, начиная с Энгельса, считали - определяло сознание. И всё бы ничего в этой формуле, если бы не полный запрет на алкольно-половую жизнь. Сознание, дуэтом с подсознанием, такое принимать наотрез отказывались, прявляя в этом вопросе завидную несознательность.

 

Рядом с нашей столовкой примостился Клуб Академии. Любили мы этот уголок - слева пища для тела, справа - для духа. В клубе проводились нудные собрания, где политработники разных рангов нас жизненным правильностям учили, а каждую чётную субботу там показывали кино, тоже нудно-воспитательное. Понятно, что за эти мероприятия большое желтое здание особых симпатий сыскать не могло. Любили же мы его исключительно за нечётные субботы. В эти дни в большущем клубном зале устраивались танцы. На танцах играл наш академический оркестр, только солдатики-оркестранты в этот вечер оставляли свои флейты о фонфары, а брали электрогитары и примитивный клавишный синтезатор. Но ребятки в оркестре были поголовно с высшим музыкальным и играли весьма профессионально, разве что мировые шлягеры распевали с рязанским акцентом. Эта дискотека пользовалась завидной популярностью у студенток Ленинграда, и те выстраивались в длинные очереди, чтобы накануне успеть купить билет. Для курсантов же вход был бесплатный, и прозвали мы это мероприятие "Крокодильником". Надо отдать "Крокодильнику" должное - добрая половина женатиков нашла своих супруг именно там.

 

Почему-то самые старшие курсы ужасно стеснялись туда заходить, но всё равно заходили. Обычно подыскивался какой-нибудь подходящий по габаритам первокур, и с ним менялись кителем. Тот тоже был рад-радёхонек - ходил и гордо демонстрировал на рукаве забор из шести нашивок. Пришедшие на танцы барышни, особенно из тех, что сами были на старших курсах, на подобные вещи реагировали мгновенно - о, вот это кандидат! Такой уж точно просто так голову дурить не будет, выпуск на носу. Но "кандидат" голову дурил и никаких планов на будущее не строил. А вот соплячок-первокурсник, напротив, оказывался галантным ухажером, не по годам рассудительным, что порою тоже подкупало. Четвёртый же курс был серединка-наполовинку. И ветра в голове порядочно, но уже без ювенильного инфантелизма.

 

В тот вечер я, Коля и Шлёма бодро отплясывали на "Крокодильнике". Вдруг к нам подходит Сив: "Мужики! Помогите мне на Факультет девушку провести. Беда-то какая - у них там институтские общаги очень гадкие - раздельного проживания. Мужиков туда на ночь не пускают, а в моей комнате как раз все в суточное увольнение ушли. Получается, что лучше её к нам, чем мне к ней". Ну раз боевой товарищ просит, то надо помочь - мы придумали самый простейший план.

 

Дежурным по Факультету в тот вечер был старшина по кличке Рекс. Гнида ещё та - словно сам никогда молодым не был. Сторожевыми псами посадил с собой на входе самых верных инквизиторов. Сержанты Мерзота, Тромбоз и Каловый Завал внутрь не только никого, а даже ничего постороннего не пропускали - устраивали досмотр вносимых сумок, да стучали по рукавам шинелей. Прорываться через такой блокпост даже теоретически было делом гиблым. Но на наше счастье на соседнем этаже обитал курс "дебилов". Их начальник, полковник Василенко, серьёзно запил и за дисциплиной на курсе совсем не следил. Поэтому они и получили кличку "дебилы" - за полную бесконтрольность. По словам замполита, "приходится терпеть этот Содом и Гоморру - не выгонять же весь курс". До он может быть и выгнал, но тогда бы и его самого с остальным начальством точно бы выгнали, мол как допустили? У "дебилов" с сокрытием воинских правонарушений всегда был порядок - всё сохранялось покруче военной тайны. Поэтому мы и решили Сивову зазнобу протащить по тылам - завести не снизу вверх, а сверху вниз, через "дебильное" расположение.

 

Предложен был канатный вариант. Дело в том, что на "физо" (физподготовке) нас частенько заставляли лазить по канатам. Канатов было много, и группки у каждого каната получались маленькие - не успеешь отдохнуть, как опять твоя очередь на чёртовой веревке болтаться. Тогда на одном субботнике, когда спортзал мыть погнали, какая-то мудрая голова предложила половину канатов тайком вынести в мусорный контейнер. Канатов стало мало, и период отдыха заметно увеличился. А нашего Колю жаба взяла - чего это такие хорошие канаты, да уедут на свалку. Той же ночкой он в мусорку залез, достал несколько верёвок, притащил их на Факультет, где и припрятал на чердаке. Зачем ему канаты он сам не знал, и отвечал просто: "нехай лежат, жрать не просят". Вот и пригодились Колины канаты - из одного решили связать некое подобие парашютной подвесной системы, привязать к другим до нужной длины и скинуть из окна "дебильного" туалета. В подвесную систему должна погрузиться Сивова подружка, а мы вчетвером затащить её аж на пятый этаж, где дежурных обычно не бывает. Вариант казался вполне безопасным, и Сив его одобрил.

 

Вышли мы из "Крокодильника", ждём Сива с подружкой. Наконец идут. Вот это деваха! Росту под сто-восемьдесят, и весу под восемьдесят, если не сто. Причем масса тела наиболее сконцентрированна в двух местах - в гудях и бедрах. Представились. Звать девицу Оксана Евгеньевна Глыба. Да при такой внешности, да с такой фамилией!.. Сив сказал, что все ее так и зовут Глыбой, ну а ласково Ксюш Женьевной, или коротко Ксюженой. Нам понравилось - и сама Ксюжена, и её имя.

 

Ладно, пойдёмте, госпожа Глыба, альпинизмом заниматья. Оставили мы Ксюжену у торца здания, а сами прошли в парадный вход Факультета. Лица невинные, сержанты даже досматривать не стали, так хлопнули по карманам, нет ли бутылок. Вот дураки! Да когда они дежурят, все нормальные курсанты спиртное на веревочках сразу на балконы поднимают, прям как мы Ксюжену. Коля смотался на чердак, принёс канаты. Мы Шлёму за примерочный манекен взяли, только на таз и бюст допуски оставили, связали обвязку и кинули её вниз.

 

Ксюжена в обвязку залезла, давай мы её тянуть. Тянем, потянем, дотянули до третьего этажа. А тут узел, что два канта связывал, за жестяной подоконник зацепился. Мы дальше тянуть, а там такой скрежет! Ну думаем, точно сейчас на звук Рекс прибежит. Сив высунулся из окошка и орёт: "Глыбочка! Ты руками и ногами от стенки на счёт раз-два-три оттолкись, чтобы узел освободить, а мы тебя в этот момент поднимем выше зацепа". Ну Глыба ка-а-ак прыгнет, мы как дёрним... Узел не осводился, подоконник отодрался, а Ксюжена при приземлении ногой в форточку. Бах-трах-звяк!!! Вниз с грохотом падают осколки стекла и подоконник. Сив опять высунулся: "Глыбка, ты там живая?" Та отвечает, мол все нормально, только вам в сортире стекло выбила. И тут снизу кто-то строго как заорёт: "Это кто там Ксюжену на Факультет тащит?!"

 

Мы тут едва деваху не угробили - от неожиданности чуть канат не бросили. Отпрянули от окна, в тёмном туалете нас всё равно не видно. Замерли с канатом в руках и шепотом ситуацию обсуждаем, кто там - Рекс или сам дежурный по Академии? Потом нас сомнение взяло - как они могут знать, что Ксюжену Ксюженой зовут? Тогда мы Сива, как зачинщика, заставили из окна выглянуть, рекогносцировку провести. И шепчем ему в спину: "Сивохин, гад, если там патруль или начальство, то тогда, не подходя к окну, быстро Ксюжену назад стравливаем, а как та на земле очутится, то сразу тикаем. Пока они там до "дебилов" на пятый этаж поднимутся, мы уже к себе убежим". Сивохин высовывается из окна и начинает ржать: "Не патруль то, то - Хут!". Ну у нас от сердаца отлегло, давай мы опять Ксюжену тянуть. А Хут снова орёт: "Сив, а на хрена ты её к себе тянешь? У тебя же к утру яйца от излишнего давления лопнут - она тебе не даст. Я её уже три года знаю - она никому не даёт!"


Просмотров 315

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!