Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Т.Т. БЕРЕЗОВ И Б.Ф. КОРОВКИН



 

Гулянки гулянками, но на втором курсе еще изучают биохимию, науку сложную. Формулки там - как карта города! На Кафедре Биохимии была одна женщина - доцент Инга Стефановна Гавриленко. И считался этот препод самым грозным. Курсанты её боялись, уж очень она любила отработками закидывать. Не известно почему, но ещё задолго до моего поколения к ней приклеилась кличка "Хромосома". Да и после нас никто её иначе, как Хромосомой не называл.

 

Раньше начальником той кафедры был академик генерал Борис Фёдорович Коровкин. Как только мы пришли на Биохимию, этот дядька ушёл в отставку и переехал в Москву. Но перед своим уходом умудрился одну вещь сделать - накатать новый учебник по Биохимии в соавторстве с неким профессором Т.Т. Березовым из МГУ. Этот учебник вышел в середине семестра, был довольно толковым, и что самое ценное - последнее новьё, кладезь свежей информации. Хромосома своего бывшего шефа боготворила. Она нам постоянно рассказывала о его научных достижениях, заставила нас немедленно сдать старые учебники Збарского и немедленно получить новые. В её речи "учебник биохимии" означал учебник Збарского и иные пособия. Новый учебник она почтительно и несколько смешно называла "Тэ-Тэ Березов и Бэ-эФ Коровкин". Только так. И от нас требовала, что бы мы его также называли. Ну мы и называли, чтоб не гневить Хромосому понапрасну.

 

Саня Потехин себя особо учебой не загружал. Биохимию Шура пролетал на предельно малой высоте - учил ровно столько, сколько надо для троечки, пусть даже с минусом. Вот как-то раз на занятии Хромосома что-то его спросила, и Шуриного ответа самую малость до этого минуса не хватает. Сидит Хромосома и думает - отработку ему влепить или всё же трояк. Тогда она задает дополнительный лёгкий вопрос: "Скажите, Потехин, что вы знаете об авторе нашего нового учебника?"

 

Шура: "Да там два генерала. Известные учёные. Оба были начальниками нашей кафедры, где один и изобрел клей "БФ" - в любом магазине СССР продается. Ну а другой изобрел пистолет "ТТ", используется в Советской Армии как табельное оружие!"



 

А что, похоже. "ТТ" - Березов, и "БФ" - Коровкин.

 

ДВУХКОЛЁСНЫЙ ВЕЛОСИПЕД

 

Тем, кто уже забыл, напомню - это так на биохимическом жаргоне связь орнитинового цикла с циклом трикарбоновых кислот Кребса называется. Схема реакций и ферментативных каскадов громоздкая и смешная - если расписать на бумаге, то чем-то на велосипед похоже.

 

Уже под конец второго курса была у нас горячая пора на Биохимии - подготовка к зачёту. Заходит доцент Хромосома в нашу лабораторию и спрашивает, нет ли среди нас хорошего художника? А у нас в отделении был такой курсант - Виталий Руденко, по кличке Батя. Он детскую художественную школу закончил, рисовал прекрасно - все стенгазеты и боевые листки на его совести были. Наш замок сразу на него пальцем тычет: "Вот этот, Инга Стефановна, самый лучший мастер всего Факультета".

 

Хромосома тогда и говорит: "Мне надо к следующей неделе сделать плакат с двухколесным велосипедом. И что бы было очень красиво - точно так, как картинка в одном американском журнале. Журнал и лист ватмана я дам, краски ваши. Так как это много времени займет, то к зачёту будет трудно подготовиться. Но если плакат будет красивым, то я вам зачёт без опроса поставлю! Понятно?"



 

А чего тут непонятного? Шара подкатила - зачёт на халяву! Батя согласен - несите свой журнал и ватман. В конце занятия Хромосома притащила бумагу и толстую подшиву забугорной периодики. С торца выглядывает газетный обрывок - закладка. Виталик это взял и пообещал к зачётному занятию всё в лучшем виде сделать.

 

Приходим на курс. Открывает Батя журнальчик где закладка. Там на одной странице красивая фотка спортсмена-велосипедиста, похоже реклама каких-то поливитаминов. Мужик с напряженным лицом крутит педали круто-навороченного спортивного велосипеда, от скорости все чуть смазано. На другой странице никакой картинки нет - начало непонятной научной статьи на английском языке, сплошной текст. Полистали мы эту статью. Статья огромная, страниц на сорок. В этой статье оказалось куча схем, биохимических реакций. Пролистали мы весь журнал. Все схемки исключительно черно-белые, мелкими формулками, а занимают по целому листу. Цветные картинки только в рекламных вклейках. И кроме того велосипедиста, что на странице с закладкой, никаких больше велосипедов нет. Наверное, этот плакат Хромосоме для личных целей нужен - типа как молодая, на стенку у себя дома или в кабинете повесить хочет. Да как угодно, за зачёт по Биохимии для неё можно хоть голого мужика, хоть Монну Лизу скопировать.

 

Сел Батя за работу. Неделю ночами не спал, ваял как Репин. Крутой плакат отбабахал - повесь на стенку в любой студенческой общаге, все студенты обзавидуются. К назначенному времени приносит Батя на зачет свое творение. Заходит Хромосома и первым делом хвать свернутый плакат: "Ну что, Руденко, хорошо получилось?"

Батя: "Инга Стефановна, я старался, ночи не спал, но вам судить!"

Хромосома разворачивает ватман: "Товарищ курсант, вы перепутали. Вы мне свой настенный плакат принесли. Кстати, красивый. Немедленно идите на курс и принесите МОЙ плакат!"

Батя: "Инга Стефановна, товарищ доцент! Это ведь и есть ВАШ плакат - тот самый двухколесный велосипед, полная копия со странички, где ваша закладка..."

Хромосома берет журнал: "Руденко, так вы что, настоящий двухколесный велосипед мне нарисовали? Вообще-то я думала, что вы догадаетесь по статье. Двухколесный велосипед вот!"

 

С этими словами она показывает нам журнальную разворотку, где обе страницы пестрят формулами, замкнутыми в одну гигантскую схему... Хромосома плакат назад Бате отдала. И пришлось ему сдавать зачет на общих основаниях. С первого раза пролетел, так как не готовился. Со второй попытки пересдал. А плакат этот из комнаты в комнату кочевал до самого шестого курса, а перед самым выпуском мы его отнесли на третий курс и там у тумбочки дневального оставили в наследство подрастающим поколениям.

 

Всё же была мудрость в Уставе Вооруженных Сил СССР: "...приказ командира должен конкретно объяснять задачу, поставленную перед подчиненным. Формулировка приказа должна исключать любую возможность двойного толкования..."

 

ЗЕКИ-РЫЦАРИ

 

К середине второго курса Коля занялся наукой по-серьёзному, и позвал он меня помочь ему эту науку делать. Он значит, будет специальнй порошок перед винтиллятором сыпать, а потом пробы брать с воздуха и поверхностей всего, что на складе лежит. Для каких-то своих расчётов надо было ему узнать, как быстро склад засрать можно, и при каких условиях это лучше сделать. Ну а мне надо было бегать с приборчиком таким, на часы с вертушкой похожим, скорось потока воздуха мерять.

 

Но было одно неудобство - очень уж пыльным эксперимент был. Даже ручка по бумаге писать переставала. Но это мелочь. Коля синих фломастеров набрал. На морду можно респиратор надеть, а вот как форму от этой пыли защитить? Пошли мы к Логвиненко, прапору-хозяйственнику с первого курса, просить Б/У Х/Б, бывшее в употреблении хлопчато-бумажное обмундирование, или по-просту старую солдатскую форму. Тот прапор только на первых курсах старшиной по хозчасти службу нёс, никуда из своей конуры, что в "Пентагоне", не высовывался. Зато его весь Факультет знал, да и он многих помнил, так как все через его каптёрку прошли. Логвиненко нашу просьбу за просто так выполнил, потому что Коля на первом курсе его правой рукой был - бельевщиком, там постели да трусы перед прачечной собирал. Дал нам прапор два Х/Б, грязных, затёртых, рванных и без погон, зато идеально по размеру.

 

Ну мы шинели сверху одели, бляхи на ремнях и сапоги почистили, разве что за исключением неподшитых подворотничков, вид стал у нас был весьма патрульнобезопасный. Сели мы в трамвай N50 и покатили от Финбана до самой Ржевки. Долго ехать. По приезду ещё часа четыре пыль по складу гоняли, пока нас дежурный домой не погнал. Даже умыться не успели - чумазые как черти, и на Х/Б слой пыли. Мы решили, что шинели одевать не будем, чтобы не пачкать. Сели в трамвай на самые задние места. Время позднее, вероятность нарваться на патруля минимальная. Сложили мы шинелки под сиденьем, сидим тихо и от нечего делать себе руки синим фломастером разрисовываем. Под зековские мотивы - перстни, там солнце на фоне срубленных деревьев, всякие змеи, ножи, надписи блатные. А фломастеры по цвету - ну натуральная татуировка. Короче вид у нас стал как у уркаганов со стажем. Ещё и коротко подстрижены мы были.

 

Народу в трамвае немного, весь народ весьма солидный, в основном бабушки, правда на самых передних местах две молоденьких девчонки сидят - или ещё школа, или максимум первый курс. Тихонько сидят, видно боятся так поздно ехать. Вдруг вваливается какое-то подвыпившее гопное чмо. Тоже молодой, явно вот-вот в армию пойдёт. Оценил ситуацию и давай бабушкам хамить, до девчёнок приставать. Мы далеко, он нас не заметил. Ну кто на "пятидесятке" ездил, тот знает по какой глухомани промышленных районов этот маршрут проходит. Ни у девчёнок, ни у бабулек и мысли нет, чтобы сойти. В трамвае хоть при свидетелях, какая ни есть защита. И хам это прекрасно знает и этим пользуется. Полез до девчёнок лапать, не так чтобы уж откровенное насилие, но смотриться гадко. Пора вмешиваться.

 

Коля встаёт, я за ним. Коля мне жестом показывает, молчи, мол, и следуй за мной. Подходим, где девицы сидят. Коля на гопника пальцы веером и скрипучим голосом медленно говорит, так это по-зековски, с придыханием: "Ну что ты тут тццянешь, фраер? Ну что ты весь на понтах, как на шарнирах? Что ты фуфло распустил, как говнило? А ну нитки с автозака скинул! Если мы с тобой до первой пересылки в этом тамбуре дочалимся, то там с нами пойдешь, поучим тебя кукарекать. Ну ты понял, без двух минут петух?"

 

Гопника как подмелили. Я то просто дылда, а вот Коля ещё и атлет. Два таких зека на одну его бедную попочку! Подходит он к тамвайной двери, срывая ногти открывает в ней щель, едва достаточную, чтоб протиснуться наружу, и прыгает на ходу в ночь.

 

Тут мы всё возможное обаяние включили и культурно перед окружающими извиняемся. Мол извините, товарищи, за грубость и вульгарные слова, мол ситуация вынудила. Да только похоже никто нам так и не поверил. Даже девчёнки спасибо не сказали. Всю оставшуюся дорогу народ ехал насупившись и только в передней части трамвая, а мы в гордом одиночестве сидели сзади. Ну оно и понятно, держаться от зеков лучше подальше.

 

ПЕРВЫЙ ВЗВОД - ПЕРВЫЙ ПРЫГ

 

Наконец этот семстр пролетел и мы сдали летнюю сессию. Эх, обычно такая вольница после экзаменов накатывает, но не сейчас. Сейчас у нас по расписанию прыжковая подготовка. Дело в том что мы Первый Взвод. А первый взвод это группа подготовки врачей для ВДВ - воздушно-десантных войск. В этих войсках с самого момента их создания существует одно железное правило - прыгают все. От сопливого молодого солдата-свинаря на подсобке, до многозвёздного генерала, командующего этими самыми войсками - парашют на горб и с самолета в бездну гоп! Исключений не бывает. Точнее бывает, но нелегально и не так чтоб совершенно без прыжков. Нормальный десантник десантируется по нескольку раз в год, а тех кто не прыгает в ВДВ шибко не любят. Хотя если ты уже сед, лыс и многодетен, то прыгни в году пару раз, а остальные разы за тебя кто-нибудь постарется. Короче отдай свой офицерский червонец (тогда столько за каждый прыжок платили), а потом стой себе на площадке приземления и тыкай пальцем в небо с радостным воплем: "О! Вон я полетел!". Нам до такой ситуации по идее лет двадцать служить оставалось...

 

Итак положено нам уехать на полтора месяца в настоящую десантную часть, там выучить нехитрое парашютное дело, сигануть свой первый раз, ну а потом, кто как... Кто не из ссыкливых, то и по три раза за день полетать умудрялись. Правда по закону можно только два раза. Точнее можно сколько хочешь, но больше двух прыжков за день не платили. Это если легально. А если за дядю, то он и платит. Получается не просто вшивые курсантские два пятьдесят, а еще и полновесная офицерская десятка сверху. А то и пятнаха, если "дядя" не жмот. Хоть и стрёмно чужой парашют на себя цеплять (пойми ты, как он его укладывал - видели мы, как асы купол в ранец ногами трамбуют), но всё равно прыжки мы полюбили - по нашим нищим меркам они были дельцем выгодным. Такими темпами на парашютиста-отличника можно было за неделю напрыгать. Положить в карман сотни полторы, а потом еще рисоваться хорошей цифрой на значке-парашютике... Вроде круто. Да только вся эта бравада возможна после грёбанного момента - первого прыжка! Вот уж по истине незабываемый миг...

 

Воеводой с нами едет добрый дядька Ридкобород. Фамилия такая у этого полковника с кафедры ОТП, оперативно-тактической подготовки или "Тактики" по-нашему. У полкана значок на тысячу прыжков... Охренеть. Может брак заводской, ну там станок лишний нолик прилепил? Воевода классный, он уже лет десять, как с первым взводом по частям ездит. Курсантская молва его повадки разнесла - будет пить коньяк и прыгать столько раз, сколько самолёты летать будут. Запаску сам уложит, а основной купол заставит складывать курсанта - станет над душой и изготовится дать пинка, если что-то не понравится. Остальной дисциплиной ему заниматься особо некогда. Нас такой подход вполне устраивает.

 

Вот добрый дядька Ридкобород появляется перед строем:

- Ровня-а-асссь! Смирна-а-а! Поедем посредством автобусов. До вокзала. А там поедем посредством поезда. До Каунаса. А там поедем посредством машины "Урал" со срезанной кабиной десантного образца. До Пренаи. Повторяю для дураков: Литовская ССР, Каунасская Дивизия ВДВ, учебный парашютно-десантный полк, дислоцированный в посёлке городского типа Пренаи. Задачу уяснили?

- Так точно, товщ полковник!!! - рявкают тридцать глоток.

Посредством, так посредством. Вобщем, поехали в общем вагоне. Ридкобород пол пути рассказывал всякие воздушно-десантные страшилки, в основном как парашюты не расскрываются, а мужественные воины-десантники с такой незадачей доблестно справляются в воздухе, приземляясь живыми и невредимыми, лишь слегка побледневшими, но готовыми к выполнению поставленной задачи в полном объёме. Нас такие рассказы почему-то никак не вдохновляли и нашего боевого духа не поднимали. По Ридкобороду же выходило, что вроде настоящему десантнику парашют вообще не нужен - при желании и соответствующем моральном настрое с самолета и без него можно прыгать, а потом уже в падении чего-нибудь такое этакое придумать. Но потом Ридкобород ушел в вагон-ресторан, наказав нам покушать выданный в дорогу сухой паёк, и мы вернулись к привычному делу - карточным играм, глазениям в окна и попиванием припрятанных спиртных напитков. За то, что вернувшийся с вагон-ресторана полковник чего-то там унюхает, мы не переживали - после вагон-ресторана даже если его голову засунуть в цистерну с медицинским спиртом, то тот скажет, что воняет всего лишь гуталином от начищенных сапог.

 

В Каунасе оказались рано утром. Встречают нас двое офицеров-десантников - майор и капитан. Майор был тыловиком того учебного полка, а капитан офицером ПДС - паршютно-десантной службы. Эта та самая зверская служба, что непосредственно к прыжкам готовит. Офицеры перед полковником вытянулись как молодые, но Ридкобород, хоть дядька и дюже военный, но добрый и демократичный. Нам он офицеров представил коротко: "Сыны! Это ваша мама, а это вообще бог". Так и стали эти офицеры для нас Мамой и Богом.

 

Мучения начались часа через два. С Кауноского вокзала до Пренаи в открытом кузове "Урала" добрались за каких-то полчаса. Часть там стояла здоровая. Учили в той части сержантов-десантников, командиров самоходных артиллерийских установок. Была тогда такая аллюминиево-титаново-магниевая зверюга, "Ноной" обзывалась. Самоходка, не пойми какая. Не то супер-крупнокалиберный миномёт, не то короткая гаубица. Короче резвая пушка на гусеницах. Стреляет чем попало, своего боеприпаса мало берёт, больше расчитывает на подножный корм - чего там десантники у врага захватить умудрятся. На тот период, кроме какой-то хитронавороченной итальянской мины, что с электронным взрывателем сбоку, любой другой боеприпас приблизительного калибра к ней подходил. Ну и само собой разумеется, что сержат, сидящий в "Нонином" нутре должен был быть немножко сверхчеловеком. А для этого парашютно-десантная подготовка в этом полку зашкаливала за все физиологические параметры вида Homo Sapiens.

 

Едва мы успели скинуть свои вещмешки и застелить кровати, как прозвучала команда Бога: "Шнурки! Предпрыжковая беговая подготовка двенадцать кэ-мэ! За мной строем бегом марш!" И всё радостно так, будто праздник какой-то... Кроссовки и кеды одеть не разрешил, заставил в сапогах бежать. Пробежали. У кого предынфарктное состояние, у кого пароксизмальная аритмия, у кого агонирующее дыхание Чейн-Стокса, у кого гипертонический криз, у остальных просто клиническая смерть. А Бог улыбясь пошел пить коньяк с Ридкобородом, приезд обмыть. Да-а, были люди в наше время, как говорил один военный поэт, давно правда.

 

Мама нам особо не докучал - выдал постельное бельё и прикрепил к столовой. Потом выдал парашюты, ботинки, шлемы и десантные комбинезоны. Потом мы ему в складчину купили пузырь водки, столько же коньяка и глинянную бутылку благородного Рижского Бальзама. При виде водки и коньяка Мама одобрительно крякнул, а вот при виде Рижского Бальзама лишь удручённо вздохнул - ох уж эти "шприцы", так их в их Академии ничему дельному и не научили... А вот Бога спиртное не брало вообще. Наверное постоянные прыжки с парашютом на печеночный фермент алкогольдегидрогеназу пагубно влияют. Слишком активно у таких спирт в организме перерабатывается. Мама, Бог и Ридкобород крепко квасили всю ночь, а буквально на следующее утро Бог приперся к нам бодрый и с радостным заявлением, что для курсантов-медиков утренняя зарядка отменяется. Понятно, мы заорали дружное "Ура!!!". Рано обрадовались - зарадка отменяеся, а вместо нее вводится утрений час физических упражнений с последующей двухчасовой физической предпрыжковой подготовкой. Итого три часа вместо привычных тридцати минут. Но вставать надо, понятно, на два с половиной часа раньше...

 

Эх, забавненькое это дельце - предпрыжковая подготовка! В начале просто садизм - ну там бегать-ползать, приседать-отжиматься, прыгать-подтягиваться. Потом начинается садизм с извращениями. Бегать внутри шин, бегать по шинам. Бегать по бордюрам, положенным на 45 градусов. Потом прыгать по бордюрным ребрам, да так, чтоб нога не соскальзывала. Потом зажать между ног три брусочка и прыгать с "третьего трамплина". Какой дурак обозвал эту этажерку из сварного уголка трамплином? И почему третий трамплин равен балкону второго этажа? А прыгать то с него на обычную твёрдую землю, блин! Мы, будущие врачи, оказывается самых прописных истин пластической анатомии не знаем. Например, поломать одну бедренную кость можно всего при усилии в 750 кг. А если ноги вместе и прыжок по технике - то уже шесть тонн надо. Правда шесть тонн это всего лишь четыре секунды свободного падения, то есть когда парашют не раскрылся. Вот тогда поломанные бёдра из ушей и вылезут.

 

Наконец физическая предпрыжковая подготовка кончилась и началась техническая предпрыжковя подготовка. В принципе тоже самое, только вид сбоку. Маленькое отличие - там есть "стапеля", "канатка", "лоппинг", "качели" и "вышка". На стапелях болтаешься как мешок с дерьмом, имитируя разные ситуации поведения в воздухе. В общем стапеля - это парашютные стропы на земле. Канатка же даёт весьма приятные впечатления - этакий гибрид русской канатной дороги в Приэльбрусье и американских горок в Дисней-Лэнде. Типа отработка навыков приземления при сильном ветре и большой линейной скорости парашютиста. Хототе испытать? Да запросто - спрыгите со скорого поезда задом наперёд. Ну или с самолета при взлёте, это даже вернее будет. Лоппинг - это устройство скоростного блёва. Этакое колечко, внуть которого надо залазить и пристёгиваться. А потом крутиться, пока рвотный рефлекс не подавит сознание. Третьесортное удовольствие. А вот вышка..! Вышка это кайф номер один. Если бы за прыжки с вышки ещё и платили, то я бы до пенсии с этой громадины не слазил - прыгал бы без выходных. Мы на вышку лезли, пока позволял мышечный тонус в конечностях - под конец крупная дрожь в руках и ногах свидетельствовала о весьма значительном переутомлении, всё же дни напролет карабкаться по вертикальной лестнице тоже не шутка. Зато какое удовольствие от короткого мига свободного падения, затем аэродинамического удара, когда купол воздухом наполнится, а затем медленного парения! Хотя и не такого уж медленного - прыжковая скорость приземления около десяти метров в секунду, как у чемпиона-спринтера. И если упадешь на бок, то как раз получается с разбегу в стенку, мать её...

 

Ну и самое главное дело - это укладка парашюта. Никто никогда не выпрыгнет из самолёта, не зная как работает парашют. Интересное дело - берёшь собственный купол, обрываешь контровку (веревочку, препятствующую случайному раскрытию), а потом двумя пальчиками без всяких усилий вытаскиваешь многометровую громадину, что будет держать тебя в воздухе. Простенькой парашютной технике начинаешь верить всерьёз. Сумка опечатывается, и если парашют укладывал сам, то причин для его нераскрытия в природе быть не может. Почему порой парашюты не раскрываются, разговор отдельный, но вообще-то там всё настолько примитивно и просто, что кроме как преступной халатностью подобные случаи и не объяснить. Такая вера в надежность собственного купола и побеждает 90% страха перед первым прыжком. На асфальтовом плацу растянули "столы" - длинные брезентовые полотна. На них разложили парашюты. Выровняли стропы, "расчесали", специальными вилочками разложили по резинкам-гузырям. Затем аккуратными рюшечками уложили и сам купол. Засунули стабилизатор с маленьким вытяжным парашютиком в прочную авизентовую камеру, прицепили к ней карабин, что после прыжка остаётся на тросу в самолете, а освободив парашютик держить вас за шкирку стандартные три секунды, а потом своей силой вытянуть главный купол. Проверили приборы-анероиды, что выпускают главный купол в случае ранения или контузии десантника. "Взвели купол на кольцо", но для верности подстраховались - автоматическая система раскрытия выставлена по давлению воздуха, сиречь по высоте, и по времени с момента отделения от самолета. Получается тройная страховка - ты сам и прибор два раза. Но правило железное - самое надежное всё же кольцо, что сам дёрнешь, а прибор всего лишь железяка, не ровен час заржавеет. Человеческий "таймер-секундомер" прост - бубни вслух мантру: "тысяча-один, тысяча-два, тысяча-три, кольцо!" Первое просветление наступает при раскрытии парашюта, второе - при приземлении. Перед такой инициацией сон чего-то не идёт. Чаю много что-ли выпили...

 

На дворе поздняя ночь переходит в ранее утро. У дверей казармы тускло горит дежурное освещение. В проходе появляются Бог, Мама и дядька Ридкобород. Тихо соовещаются о чем-то. Ридкобород достает обычную солдатскую фляжку. Товарищи офицеры по очереди прикладываются, морщатся, фыркают, занюхивают рукавом, утирают губы. Горяч, наверное, утренний кофе. Все они уже одеты в десантные комбинезоны, сразу и званий не различишь - в таких и генерала с рядовым неровен час попутать. Добрый дядька Ридкобород вдруг довольно громко заявляет, что уж пару лет, как в фуражке не прыгал. Надо бы ему сегодня в фуражке прыгнуть - пусть сыны учатся десантному делу, пока тот жив. Ридкобород орёт "подъём", а потом объявляет, что настоящий десантник должен прыгать так, чтоб даже фуражка с головы не слетела. Начался День Первого Прыжка.

 

Завтрак - подостывший ужин из термосов - в такую рань в столовке ещё ничего не готово. Хорошо, хоть зарядка отменяется. Парашюты еще со вчера в стодвадцатый раз сложены-переуложены. Бегом на склад, хватем их и по машинам. Едем на эродром. Дороги ровные, кругом экзотика - Бирштонас, Трокай, Ганджюнай. Народец по советским меркам живет зажиточно. Мелькают западные хуторки, похожие на замки старые здания, а порой и сами замки, да и новые сельские домики выглядят весьма солидно, они частенько увешанны гирляндами плетучих роз и другими ботаническими красивостями, словно в каких-то субтропиках. Правда температура отнюдь не южная. В открытом кузове всё мгновенно покрывается знаменитой литовской росой, крупной и очень холодной, ехать становится зябко. Вообще здесь какая-то страшная насыщенность влагой, не зря местные офицеры шутят - "если Москва сердце нашей Родины, то Литва её мочевой пузырь". Сейчас, наверное, такое странно звучит, а тогда ничего, ухо не резало. Я не о мочевом пузыре, а о том, что Литву кусочком Родины считали. Может старые литовцы-лабусы и не считали, а вот мы, да и многие молодые литовцы, так искренне верили в такое незыблемое положение вещей. И не могли понять, когда аборигенки-бабуськи шипели нам в спину "оккупантас"...

 

Наконец мы на лентом поле. Кочек то сколько! И трава по колено. Литовская роса моментально пропитала нас насквозь, такое чувство, что мы десантники-подводники, только что из морской пучины вылезли. И как с такого болота самолеты взлетают? Чёрт, не промочить бы парашют, вдруг не раскроется? Офицерам на росу плевать - они дают команду "парашюты в кОзлы", а сами вновь прикладываются к фляжке с "кофе". "В кОзлы" значит рядками по десантируемому весу. Самый груженный козёл вылетает первым, за ним кто полегче, ну чтоб друг другу на голову в воздухе не садились. Фляжка у о фицеров опустела. Они мечтательно поглядывают на часы. На развилике дороги, что ведёт к нашей плошадке будущего приземления, есть небольшое кафё "Алюс-Гиримае". Что значит "пиво да напитки". Но так его никто не называет. Все, включая литовцев, его почтительно называют "Крылышки". Прыжковые десять рублей по доблестному почину в Каунасской Дивизии офицерам выдавали прямо на площадке приземления. Собрал парашют, схватил десятку, чиркнул роспись в табеле и бегом в кафе. Водка на вынос только с одиннадцати, а если на розлив, так с восьми. Офицеров сейчас больше часы работы интересуют, а не предстоящий прыжок. А нас...

 

"Одеть парашюты!" Бог проходит по рядам, придирчиво проверяет, как подогнана подвесная система, целы ли контровки. Даже полковник Ридкобород и майор Мама смирённо стоят в строю, где-то в серединке согласно своего веса. Сейчас капитан Бог главный. Чтобы заведомо вылететь первым, а потом наблюдать с земли приземление остальных, Бог прихватил с собой ранцевый рюкзак диверсанта, только вместо портативного ядерного фугаса в нем сейчас лежит обычная 32х-килограммовая гиря. После проверки полковник Ридкобород снимает шлем и одевает свою фуражку. Вот жулик - золотые верёвочки с козырька засунул себе в рот, как удила. А мы то думали..! Хотя если ветром не сорвёт, то всё равно мастерство впечатляет.

 

"По самолётам!" Вваливаемся в тесный грязноватый фюзеляж знаменитого "Ан-2". Изнутри "Кукурузник" очень похож на перевернутую лодку или мотоциклетную люльку, если в них прорезать окошки-иллюминаторы. Наше оделение из самых рослых-толстых, нам прыгать первыми, к нам же залазит Бог. Весело болтает с прапором-механиком, что будет работать у нас выпускающим - хлопать очередного прыгуна по плечу с воплем "Следующий! Пошёл!!!" Или давать пинка, если следующий отказывается пойти, куда его послали. От весёлой болтовни бывалых дядек наше настроение не улучшается. Руки слегонца дрожат и самопроизвольно ощупывают кольцо главного купола, кольцо запаски, аварийный нож-стропорез и новый автоматный патрон в кармане на счастье... Вроде в этой пуле моя смерть, как в иголке у Кощея Бессмертного, и поэтому нераскрывшийся парашют не имеет никакого отношения к моему организму. Самолёт громко чихает, из его "горшков"-циллидндров, что здоровым цветочком сидят за пропеллером, вылетает целый фонтан мелких капелек авиационного бензина. Крылья и стекла иллюминаторов густо окропляются этим "дождиком", даже внутри самолёта начинает нестерпимо воднять топливом. Это уже авария, или так надо!? И тут двигатель оглашает окрестности бодрым рёвом. Летун чего-то кричит по рации, потом даёт ориентировку выпускающему - до начала десантирования 20 минут. Особо полетать не получится.

 

Самолёт трогается с места. О чёртовы кочки! Каждый бугорок своей задницей чувствуешь. Никакого тебе эффекта нежного взлёта, что бывает на взлётной полосе в гражданском авиалайнере. Там так нежно слегка вдавит в кресло и вот земля начинает бешено удаляться, как в кино. Тут же самолётик скрипя прыгает по полю, словно нуклюжая, укушенная слепнём, корова. Скорость почи не растёт, растет только рёв двигателя и нестерпимый вой пропеллера. Вдруг тряска прекращается, и вы довольно долго не можете понять - это самолет выехал на кусок асфальта или же и впрямь оторвался от земли. Вместо двери водителькую кабину (если эту носовую часть можно назвать кабиной) отделяет ситцевая шторочка, да и та нараспашку. Через лобовое стекло видно, как на вас стеной несётся опушка леса. В такой ситуации действительно лучше бы взлететь. Словно прочитав ваши мысли, пилот тянет штурвал на себя, вроде собраясь изнасиловать приборную панель. Самолётик идёт вверх, едва проскользнув над верхушками деревьев. Теперь сомнений нет - мы в воздухе. Высота растёт медленно, вскоре скорости совсем не чувствуется, хотя здорово чувствуются воздушные ямы и каждый самолётный манёвр. Чувствуются всё тем же местом, на котором сидишь. Где-то внизу застыл городок Бирштонас, какие-то литовские хутора, леса, поля, извилистая река Нямунас (Немон) и прочая ляпота. В общем красиво! Забыв на короткие мгновения, что сейчас наружу, народ выворачивает шеи и таращится в иллюминаторы.

 

Мерзкий короткий гудок. Звучит противно, как пенопластом по стеклу. Мы цепляем карабины к выпускному тросу. Над дверью загорается "светофор". Был красный, а вот уже и желтый. Мамочки, это ж зелёный следующий! Выпускающий пристегивается специальным поясом и открывает дверь. "Высота стандартная - 800 метров". Ни хрена себе стандартная - до земли то как далеко! Да тут и без парашюта пока долетишь - проголодаешься. Морда у прапора становится как у убийцы со стажем, почему-то кажется, что прыгнуть самим он нам не даст, всех просто повыкидывает как котят. Самолётик ложится на крыло, закладывая какой-то вираж-манёвр перед выходом на линию десантирования. Прапор тычет пальцем в Бога, показывает ему один, значит он первый, потом в Серёгу-Орела, он второй, потом в Шлёму, типа третьим будешь. А мне, как блатной на разборках, всю пятерню к морде - да без тебя знаю, уж неделю как пятый, правда прыгал только с макета в песочницу... Опять гудок. Теперь уже длинный и оттого ещё более отвратительный. Моя очередь. Зверь-прапор вроде пинка не даёт. Ласково так, по плечу ладошкой: "Пятый, пошёл!". Сгруппировавшись, с левой ноги, лёгким толчком...

 

Бля-а-а! Тыща-раз-два-три-кольцо! Провал. Если эти несчастные секунды вытяжной парашют хоть как-то тянул за шкирку, а стабилизатор худо-бедно обеспечивал положение ногами вниз, то сейчас все смешалось. Похоже, что кольцо ещё и кишки одновременно выпускает. Бум!!! А говорили, как на вышке. Ни хрена себе раскрывшийся куполок тормознул! А вдруг это не купол, а зацеп за самолёт? Как учили, посмотрим вверх. Не, вроде правда купол. Теперь осмотримся по сторонам. Подожди по сторонам, а вдруг то облако было, а не купол!? Нет, точно купол. Вроде даже ровный. Теперь по сторонам. А вдруг то показалось, что ровный? Надо бы еще раз посмотреть, может уже стропы резать пора, жизнь свою спасая... Ну теперь уж точно - нормальный ровный купол. Три раза одно и тоже показаться не может. На всякий случай осмотрим запаску. Вот она, висит на брюхе целая и невредимая. Руки подальше от её кольца, еще не хватало парашюты спутать. Смотрю вниз. Вон Шлёма летит, там Орел от восторга матюкается, а еще ниже Бог. Где-то чуть выше Миля русские народные песни во всю глотку поёт. Вот оно счастье-то какое оказывается - это когда купол на месте.

 

Тяну за лямки моего парашютика-старичка. Типа таким образом модель "ДП-4" необходимо развернуть лицом по ветру. По-моему тот, кто эту чушь написал, сам ни разу с этим "ДП-4" не прыгал. Да и пойми ты, куда этот ветер дует. Кто последним прыгает, тому хорошо - хоть по лежащим на земле куполам можно направление ветра определить. Сейчас я его определить как-то совсем затрудняюсь. Будем считать, что ветер дует туда. Куда? Да хотя бы вон на те машины. Теперь скрестим руки и подтянем задние лямки, левую посильней, чем правую. Ой! Вроде скорость возросла и болтать начало. Не нужны мне такие качели. В народе подобное состояние называется мешком с дерьмом. Теперь я точно лечу на кучу военной техники. Ситуация мне перестает нравиться -прямо по курсу БМД, боевая машина десанта, выставила мне на встречу свою пушку. Если не расстреляет, то на кол точно посадит. С машины кто-то орет: "Чмо, ноги вместе! Обезьяна, сведи ноги! Чайник, сдвинь копыта!" Наверное не мне, хотя похоже, что мне... Сам дурак! Видишь, я сюда падаю. Отъехал бы что-ли... Земля начинает нестись навстречу словно на экране управления крылатой ракеты, когда та выходит на цель - картинка больше, больше, больше... Шлёп! В БМД я, слава богу, промазал. Мягкое приземление, как учили. Ну не совсем. Завалился набок головой об землю. Зубами щелкнул так, что аж кровь из дёсен появилась. Хватаем лямки, гасим купол. Да почти и не тащило - вспаханная полоса на какой-то несчастный десяток метров. Хорошо, что купол на куст налетел. Теперь можно встать. Сдираю шлем. В груди восторг, в ногах дрожь. В голове одна мысль, достойная высшего сознания брахмана и Будды - Я ЕСЬМ!

 

Рядышком бухается Коля. Встаёт на корачки, растерянно трясет головой. Затем снимает парашют. Парашют его мало интересует. Как маленькое дитё он начинает забавно прыгать на одной ножке, потом снова падает, обнимает землю, нюхает цветы, целует какой-то гриб-поганку. Хороша штука жизнь! Наконец все успокаиваются, заталкивают парашюты в сумки и идут навстречу выехавшим машинам. Мы ещё пару недель половим удовольствие от воздушно-десантного бытия, а потом будем доживать остаток жизни настоящими мужчинами, к тому же научившимися летать.

 

БОСЯК НА ОРИЕНТИРОВАНИИ

 

В последнюю неделю пришло нечто под названием "западный циклон". Литовское небо, и до этого не шибко отличавшееся голубизной, затянулось свинцовыми тучами. Тучи редко оставались без дела - основным их занятием было ронять тяжеленные капли холодного дождя. В наступившем безветрии эти водные глыбы, словно миниатюрные бомбы, летели строго вниз, а потом взврывались мелкими всплесками в образовавшихся повсеместно лужах. Когда капли попадали на пилотку, раздавался глухой звук, и по лицу проливалась холодная струйка. Наш взвод опять стал как 33 богатыря, выходящих из пучины морской. Наступила стойкая нелётная погода. В нелетную погоду полковнику Ридкобороду надлежало с нами проводить теоретические занятия и семинары. Но Ридкобород был добрый дядька - в нелетную погоду у нас сплошняком начались практические занаятия по военной топографии, ориентированию на местности с отработкой приёмов проводки малых диверсионных и разведовательных групп по тыловой территории противника.

 

Сразу после подъёма Ридкобород появлялся в расположении, затем туда подъезжал Мама на "Уазике". Ридкобород приносил карты и компасы, а Мама привозил сухой паек. Взвод делился на рейдовые группы по три человека. Каждой рейдовой группе вручалась карта и маршрутное задание. Надо было найти на местности определенные ориентиры и заложить там в специальных местах герметичные баночки, в которых лежал простенький рапорт с номером группы, описанием пройденного маршрута и хронометражом - временем прохождения всяких ориентиров. Контрольный срок вернуться в часть - двенадцать ночи. Дополнительное время до двух часов. До четырех утра период ожидания. Ну а потом ЧП и розыски, если кто где заблудился. Но никто не блудил, и дядька Ридкобород с Мамой спокойно объезжали места вчерашних закладок и снимали рапорта. А потом они уезжали в какой-нидбудь ресторан в Каунасс или даже в Вильнюс и там, наверное, эти записки анализировали, проверяя выполнение поставленных задач. Понятно, что для нас вместо занятия получалось ежедневное увольнение на природу. Одно плохо - маршруты были длинными, и на них приходилось серьёзно побегать.

 

Наша рейдовая группа состояла из меня, Коли и Шлёмы. Вообще-то Шлему звали Игорь по фамилии Ламин, но как-то Ламин незаменто трансформировался в Шлёму. Шлёма был коренной сибиряк из Новосибирска. Отец его был доцентом-математиком, которого, как частенько случалось с интеллигенцией в расцвет социалистичья, вдруг обуяла страсть к природе. Так вот доцент Ламин-страший наплевал на свой университский статус и ушел в тайгу охотником-промысловиком. И надо сказать, что эти вновь приобретённые навыки умудрился своему сынуле передать. Шлёма для нас оказался просто кладезем ценной информации, чукчей-зверобоем-следопытом. Он всё знал лучше аборигенов - где какая травка растёт, где какая зверюга пробежала. Ну ладно, что наша группа стабильно показывала отличное время и находила наиболее рациональные пути, но мы еще и с дарами всегда возвращались.

 

Вначале мы шалили мало - ну там наберем медку на какой-нибудь пасеке, надерем зелёных яблок, а то и спелой вишни или крыжовника с чьего-нибудь сада. Трясли раколовки и рыбацкие сети на Нямунасе. Сбор грибов, черники и дикой малины само собой в категорию "шалости" не попадал, так это была собственность сугубо социалистическая, а значит общедозволенная. Под конец мы решили, что нам надо со старших товарищей во всём брать пример, и мы стали прикупать на маршруты винца, а то и водочки. Однако бегать во хмелю тяжеловато. Поэтому мы старались по-возможности использовать попутный, а то и не совсем попутный, транспорт. Самое лучшее дело было такси - на троих вскладчину не шибко то и дорого получалось. Можно было в рекордно короткие сроки сделать закладку, а потом спокойно досиживать день в кино или на танцах. На танцах нас тогда местные совсем не обижали, да и трудно было обидеть эскадрон гусар летучих, которые сами кого обидеть не против. К тому же десантура народ дружный, а их вокруг целая дивизия.

 

Вчера нам выпало бегать по болотам, устали как черти, да еще у Шлёмы "БД" совсем по швам расползлись. БэДэ, это не бедэ - это ботинки диверсанта. Добрый дядька Ридкобород сегодня над нашей рейдовой группой сжалился и дал нам самый лёгкий маршрут. А Мама привез для Шлёмы совершенно новые ботинки. Мы все ему обзавидовались, потому что остальные обуты в списанное старьё. В новых ботинках и комуфляже Шлёма смотрелся как настоящий диверсант-разведчик. Получив задание мы построились, козырнули, и Коля, как старший группы, резво скомандывал "бегом марш". Бежали мы метров сорок. Там за углом казармы в тени была курилка, где на лавочке мы и сели неспешно обсудить предстоящий день. Бежать по указанному дядькой Ридкобородом маршруту мы единодушно сочли недопустимой глупостью. Было предложено бежать на автостанцию, откуда спокойно уехать в Бирштонас. Там сойти, пересечь лес, найти указанную поляну и дуб с дуплом. Туда заложить записку с теоретически просчитанным маршрутным хронометражом и вымышленным описанием. А потом... Потом мнения учёных разошлись. Коля предлагал пойти в какой-нибудь буфет, потом на лодочную станцию, а потом в кино на вечерний сеанс. Шлема предлагал в кино не ходить, а прямиком завалить на дискотеку в Пренайский дом культуры. Мне же было как-то параллельно - хоть на танцы, хоть в кино, хоть играем в домино. Кинули монетку, выпало танцевать.

 

На автостанцию мы прибыли без приключений. Посидели в кустах, пока мимо не проехал "Уазик" с Мамой и Ридкобородом, потом вышли, за двадцать копеек с носа купили себе билеты, сели в атобус и поехали. Первая заповедь диверсанта - лучше плохо ехать, чем хорошо идти! Не доезжая пару километров до Бирштонаса, поросили водителя остановить, вышли посреди леса и взяли по компасу нужный азимут. По прямой до полянки получалось всего километров пять. Однако ломиться через буреломы и чащобы нам показалось неразумным, и мы выбрали облегченный вариант по грунтовой дороге. Получается на пару кэмэ больше, зато комфортней. Вышли мы на эту дорогу, и тут начался знаменитый литовский дождь. Дорога за минуты превратилась в заполненную коричневой жижей канаву. Если по такой часок пошагать, то танцы отменяются автоматически из-за непотребного внешнего вида танцоров. Шлема же нас уверяет, что стесняться нечего - мол на обмундировании защитного цвета маленькая грязь не видна, а большая сама отпадёт. Вот только новые ботинки ему жаль. С этими словами он остановился, снял ботинки и повесил их на наш вещмешок. У нас был всего один вещмешок на всю группу, который мы несли по очереди. Так и пошел он дальше по этой грязюке босиком. Мы же к такому сусанинскому подвигу были морально не готовы, разуваться не стали, хотя Шлемины ботинки несли безропотно.

 

Шел Шлёма, шёл, да стали у него наколотые стопы болеть. Бросил бы это дело в дикаря играть, обулся бы... А он не хочет. Наткнулись на брошенную покрышку. Шлёма достал нож и сделал какие-то широченные и длинющие чуни, не то лыжи, не то сланцы. А в них еще хуже идти - и ногу трёт, и застревает. Но уж больно потешные говнодавы получились. Решили мы их с собой взять - ребят вечером повеселить, показать, какой Ламин индеец. Связали эти лапти-самопалы и тоже на вещмешок повесили. Идем дальше. Дождь кончился и всё заволокло туманом. Не так, чтобы уж очень густым, но ориентированию не помогает. Пролетели мы полянку, вышли к ручью-оврагу. А на берегу ручья лужок и маленькая ферма-хуторок. На той ферме два крестьянина-лабуса телка забили, мясо здоровыми кусками порубали и повесили под навесом, а сами спустились к ручью коровью шкуру отмывать. Им снизу нас не видно. Сразу так шашлыка говяжьего захотелось...

 

Шлема достал нож и инструктирует: "Если они назад пойдут, то кукуйте кукушкой, а я пойду немножко мяска умыкну. Я босой и литовцы по следам ни за что не догадаются, что это десантура шалила. Подумают, что бомжи". И нырь в крапиву. Хорошо, что у литовцев на этой фермочке собаки не оказалось. В момент Шлема возник под навесом, подскочил к самой большой ляжке и отпанахал самый первосортный кусищще. А потом согнувшись как боец под пулями, побежал назад. Затем мы все вместе на дорогу выскочили, метров сто тикали по самой глубокой луже чтобы не оставлять следов, а по первому встретившемуся болотцу ушли в лес. Там стали, прислушались. Погони нет, да и вообще не ясно, заметили ли крестьяне пропажу.

 

Моральное оправдание поступка стереотипно - учения, приближенные к боевым, а в рейде десантура трофеем не пренебрегает. Мясо переложили в полиэтилленовый пакет. Мы всегда брали с собой кулёчки для подножного корма. Теперь дело за малым - определили по карте наиболее вероятные ближайшие огороды, чтоб шашлычок получился как положено - с кинзой-петрушкой, зеленым луком, редиской, огурчиком или что там попадётся. Ну и печёная в костре молодая картошка на гарнир. Соль своя. Огороды оказались на опушке в каком-то полукилометре. Вегетерианской частью обеда разжились вообще без приключений - вокруг ни души, а саперная лопатка дело быстро делает.

 

На открытой местности переориентировались, взяли новый азимут и через полчаса уже сидели на нужной полянке. А вот и дуб с дуплом. Залезли в дупло - чёрт, там еще записка вчерашней группы не снята, значит Ридкобород здесь еще не был. По времени нам тут надлежит появиться не раньше четырех дня, а пока только полдесятого утра. Делать нечего, придется ждать. Наблюдательный пост мы соорудили на старой расчистке, чтоб издалека увидеть подъезжающий "Уазик". Один сидит в засаде, двое отходят в лес и занимаются шашлыком. Запалили малюсенький костерок, засыпали его травой. Столб дыма идёт вертикально вверх, запах слишком далеко не разносится. Порядок, значит можно и большой костёр палить. Ридкобород хоть вояка опытный, но вряд ли по дыму нас найдёт. Если только на дерево залезет... Свежие следы у дуба мы заблаговременно ветками замели, да забрызгали водой из луж. Получилось довольно плохо, на "после дождя" не совсем похоже, но Шлёма там босиком походил, мол какой-то случайный местный шизик-босяк тут шлялся.

 

Разыграли на спичках наблюдателя. Выпало мне. Залез я под елку, везде мокро, а на старой хвое тепло и сухо, как в палатке. В "амбразуру" под нижними ветками хорошо просматривается грунтовка - единственная дорога, по которой может ехать Ридкобород. Ждать пришлось не долго, вскоре на краю поля появился "Уазик". Дистанция вполне безопасная для предупредительного свиста. Я свистнул, в ответ два коротких свистка, сигнал принят. Теперь бегом в лес к полянке - уж очень интересно, как Ридкобород будет закладку снимать. Мы собираемся у заранее выбранного куста бузины, здесь нас офицеры ни за что не заметят. Раздается урчание "Уазика", ползущего по залитым ухабам, а потом не совсем стройная песня - луженные глотки полковника и майора орут на весь лес: "Парашютик мне напо-о-омнил над Россией облака...Эх, лучше нету войск на свете, чем десантные войска!" Теперь за следы можно не волноваться - "Уазик" шумно плюхнулся в лужу и, словно тяжелый крейсер, всё смыл громадной волной.

 

Офицеры остановились, вышли, сладко потянулись. Ридкобород полез в дупло, достал оттуда банку, извлек записку и принялся читать её вслух, нудно и монотонно, как пономарь на похоронах. Однако концовка получилась весьма эмоциональной: "Уроды, чмошники, страусы с гнилыми организмами! Ну кто так в рейды ходит!?" Потом добрый дядька Ридкобород спрятал записку в планшет, и по его довольной морде было видно, что задание у вчерашней группы зачтено как "успешно выполненное". Офицеры расстелили на капоте газетку, порезали колбасы и хлеба, достали по бутылочке пивка. Завтрак на скорую руку, похоже решили подзадержаться на нашей точке. Но тут потянуло ветерком, и как на зло по направлению от нашего костра. Ридкобород повёл носом и изрёк: "Чуешь, Саныч, тут не далеко какая-то гнида костёр палит. Не охота место схрона светить - я уж этим дубком который год пользуюсь. Давай, садись в "Козла", да дёргаем отсюда! По пути покушаем". Начальство уехало, а мы с дружным хохотом высыпали на полянку. Нас обуяло забытое детское чувство, что частенько возникает у пацанов в подобных ситуациях - мы наперебой принялись кривляться и передразнивать офицеров.

 

Костер уже прогорел, самое время в угли закопать картошку, а сверху повесить шашлык. Тут даже солнышко выглянуло. Вторая заповедь диверсанта - лучше переесть, чем недоспать. Неспешно, но плотно поели, сходили к ручью, почистились, подсушились. Опять смотались к дубу, заложили уже свою писульку. Всё, теперь можно спокойно выходить в цивилизацию. Перед гульками вещмешок с "дарми природы" решено было закинуть в камеру хранения на той самой автостанции в Пренаи, что в пяти минутах ходьбы от части и откуда утром началось наше путешествие. Уже особо не скрываясь, мы пошли к ближайшей автобусной остановке. Расположение остановок и расписание автобусов мы знали - эта важнейшая развединформация загодя коллективно собиралась, кропотливо записывалась и наносилась на карту. Потом эти карты (которые вообще-то были секретными и по идее должны были сжигаться) кочевали на курс годом младше. У нас сейчас записи предыдущих лет. Согласно им первый автобус должен был вскоре подойти, поэтому надо спешить. Подошла Колина очередь нести вещмешок. Пошли напрямки, а это через скошенное овсяное поле. Колкая стерня впилась в босые Шлёмины ноги и тот обул свои лыжи-говнодавы. Последние сто метров уже бежим, что есть мочи - к остановке подходит автобус, расписание за год не поменялось.

 

Запыхавшиеся, мы едва успеваем втиснуться. Шлёма лезет в переднюю дверь, а я с Колей в заднюю. У нас еще так-сяк, средняя лошадность, а впереди вообще давка старшная. Шлёма прыгает на ступеньки, и тут выясняется, что край его гигантской обувки на ступеньку поставить можно, а ноги - нет. Он скользит несколько раз, молотит ногами по ступенькам и наконец с грохотом плюхается прямо под набегающий народ. Безжалостные пассажиры лезут через его спину. Тут Игорь прыгает задом прямо в толпу и там застревает своей задницей. Теперь из дверей торчат его ноги в гиганских штиблетах-шинах. Непонятно, что там в зеркало увидел водитель, но он что-то быстро объявил по-литовски. Народ принялся гневно гудеть с интересом посматривая на переднюю дверь. Тогда водитель с заметным акцентом объявил уже по-русски: "Вооеннный, заабери своего сома в дверь - твоя рииба наружу торчит!" Тут уже истошно завопила какая-то тётка-правдоискательница: "То не рыба, то у него такие ласты из колёс, он в них в автобус залез! Езжай, водитель до пункта милиции, надо этого хулигана там сдать".

 

Обстановка опасно накаляется. В довершение мы замечаем, что прямо перед Шлёмой стоит здоровый десантник в чине старшего лейтенанта. Шлёма одет в форму, а мы с Колей уже военные куртки стянули и остались в разноцветных футболках, чтобы особо не светиться. Лейтенантище наступает Шлеме на край его "сланца", а самого хватает за шиворот. Шлема начинает жалобно оправдываться: "Товарищ старший лейтанант, я был на полевом занятии по топографическому ориентированию. Закладку ставил в болото. Чтобы не мочить ботинки, решил разуться, а когда вернулся, то увидел, что их кто-то украл. Пришлось из подручных материалов смастерить временную обувь. Вот с маршрута сошел, направляюсь в часть!"

 

Народ тут же переметнулся на сторону Игорька, стал орать на офицера и просить отпустить бедного солдатика. Рядышком едет какой-то русский мужик, тот начинает гневно расспаршивать подробности. Другой мужик, уже литовский, начинает с ним спорить, доказывая, что литовцы такого сделать не могли, а обувку скорее всего спёрли другие русские. И тут этот литовец замечает Колю, за спиной которого болтаются армейские ботинки, явно десантного образца. Литовец спрашивает Шлёму: "соолдатас, у-уу тебя таакие виисокие боотинки были?" А потом указывает на Колю - "воон он воор!!! Я же гоовоорил, руусский!" К нам через толпу начинает продираться разъяренный громила-старлей. Ничего не понимающий водила останавливает автобус и на счастье открывает двери. Я и Миля долго не думаем - выпрыгиваем из автобуса и даем стрекоча от греха подальше. Через секунду десантируется Шлёма и шлепает своими покрышками нам в след. В догонку что-то орёт высунувшийся лейтенант, но тут двери закрываются, и автобус отходит. Мы переводим дыхание, заставляем Ламина обуть его злосчастные новые БД и бредём назад к остановке ждать следующего автобуса.

 

ПРИКОПНИТЕ БАБКУ

 

Вот и пролетела войсковая практика, мы вернулись в Ленинград. Завтара добрый дядька Ридкобород будет приминамть устный зачет за паршютно-десантную подготовку, а сегодня делать нечего. Не, ну по идее надо книжку читать. Но это совсем дело лишнее - он еще вчера вечером позвал Батю, нашего художника Виталика Руденко, и приказал ему каллиграфическим почерком подписать все зачётки. В графе "оценка" было велено написать "зачтено". А потом Ридкобород во всех зачётках расписался. Батя порученную военную тайну в секрете не сдержал - срали мы теперь на этот зачёт. Больше никто ничего учить не будет. Будем гулять и к отпуску готовиться.

 

К нам в комнату забегает взволновнованный ленинградец Вовка Чернов. Чернов, это курок с третьего взвода. Он не десантник, но всё равно мне с Колей друг.

-- Мужики! Помогите прикопнуть бабку.

-- Чего?

-- Да дело тут такое... У моей бабушки есть подруга - в обед сто лет. Должно было быть. Померла она. Бабуська совсем одинокая, хоть и дружек куча. Но там все бабульки - свидетельницы бытия Ивана Грозного, ну самые молодые - так деяний Петра Первого. Короче хоронить некому; нужна помощь в виде простых мужских рук. А кроме вас никого нет. Мне мать пятьсот рублей дала, так что поминки с водкой гарантирую!

 

Вовкин отец воевал в Афгане, а его машиной "Волгой"-фургоном Вовка пользовался по доверенности, как своей. Поехали мы в мастерские Академии. Там нам за сто рэ сварили примитивный памятник - треугольный обелиск с крестиком. Покрасили мы этот памятник серебрянкой, а когда тот просох, то привязали на Черновскую "Волгу" на крышу, на багажник. Ещё за стольник мы заказали в похоронном бюро маленький автобус "Пазик", на пару сотен накупили водки и вина, а остальные деньги в НЗ оставили - неприкосновенным запасом на всякие накладные расходы. Гроб нам Коля сделалал за бесплатно из досок, что уж год как валялись во дворе Факультета, а оббивку бабушки принесли. Они же и поминальный обед наварили. Короче - завтра погребение.

 

Мы нашему прапору Вась-Петровичу Чудаку ситуацию доложили и на зачёт первыми пошли. Добрый дядька Ридкобород наши мудрствования особо слушать не хотел, и уже через пять минут мы оказались свободны на все четыре стороны. Вышли мы с "Тактики", а там уже Чернов нас на папиной "Волжане" поджидает. Сверху ракетным обтекателем надгробный памятник красуется. Сели, поехали бабушку хоронить. Приехали. А там уж всё готово - надо бабушку из квартирки на табуреточки вынести, чтоб на подъезд в последний раз посмотрела, дальше загрузить в автобус и везти на кладбище. И тут до нас доходит простая такая ситуация - чтобы гроб нормально нести, а тем более в могилу опустить ЧЕТЫРЕ мужика надо! А нас трое. Тогда мы приши к временному решению. Вначале надо в автобус сначала загрузить всех живых бабушек, а потом через специальную заднюю дверь как-нибудь втроём умудриться запихать гроб. Колю мы решили поставить в ноги одного - он самый сильный, пусть согнувшись в обнимку несёт.

 

Стали мы заводить бабушек в автобус, а одна балулька... Ну столько не живут, какая старая - на ступеньку автобуса ногу поставить не может. Чтоб сразу двух не хоронить, Чернов её в свою "Волгу" на заднее сидение усадил. Затем мы кое-как задвинули гроб в автобус и дали водиле червонец сверху, чтобы тот неспеша за нами на кафедру подъехал. Разворачиваемся, едем обратно на "Тактику". Смотрим в числе самых последних с зачёта выходит Поль. Морда довольная - мужик в отпуск собирается. Поль, он же Поляков, родом из Пятигорска, мне почти земляк. Я опускаю окошко и ору ему:

-- Поль! У тебя билет на когда?

-- На завтрашний вечер, а что?

-- Тогда садись с нами немедленно - на часок твоя физическая сила срочно нужна, а уж обед гарантируем.

 

Поль, не слишком вдаваясь в подробности, садится к нам в машину, пожрать мужик всегда любил. Он вообще-то молчун был, если скажет за день три слова, то уже вроде как выговорился. Поэтому до Пискарёвки он рта не раскрывал, пока Вовка нас просвящал, какая старушенция странная - вроде ещё с Блокады у неё антиквариата на мульён. Это ему его родная бабулька рассказала по секрету - вроде как та работала в пекарне, а отсюда и богатство . Чернов за рулём, я рядом, сзади с одного боку Коля, с другого Поль, а посередине бабка. В конце концов Поль спрашивает:

-- А что за помощь?

-- Да делов-то пустяки - бабку прикопнуть.

-- Это у которой миллионы?

-- Ну да!

Тут Поль недоверчиво смотрит на сидящую рядом старуху и вдруг начинает истошно орать:

-- Остановите машину! Выпустите меня! Я в вашем деле не участвую!

-- Ты чё? Делов то на минуту! Совсем оборзел, уже почти приехали.

 

На повороте к кладбищу Чернов сбавляет скорость, а Поль открывает дверь и пытается выпрыгнуть на ходу. Нам, сидящим впереди, всё еще не понятен ход Поляковской мысли, а вот до Коли ситуация уже дошла. Тот хватается за живот и начинает истошно ржать. Сидящая же рядом бабка из ума совсем выжила и, глядя на Колю, тоже начинает громко смеяться, во всю открывая свой беззубый рот. Поля такая реакция смутила, тот подобно бабке открывает рот, правда не смеётся, но уже и из машины не прыгает. Коля нам орёт:

-- Мужики, он подумал, что это ЭТА бабка! Поль - вон бабка! Сзади нас, в автобусе.

Тут и мы начинаем ржать. Поль смущенно улыбается:

-- А-а-а!!! Ну если она уже того... В смысле естественной смертью, то я что... Я "за"! Прикопнём, какие дела!

 

Подъехали к могиле. А при социализме на кладбище как было - единственное место, где рэкет. Выкопают экскаватором "Беларусь" какую попало яму, а чтоб всё цивильно прошло - плати им сверху. Если не хочешь платить, то сам в эту яму лезь уголки подрубать, да комки разбивать. А тут не то что комки - тут глыбы мраморные! Земля - плотнейший суглинок, каждая вывернутая экскаватором грудка не меньше, чем по центнеру. Об такую лопата звенит как об камень, разве что искры не высекает. От такой безысходности у нас даже руки опустились - это ж как такое на гроб кидать? Как пить дать поломается... Что потом бабушки скажут - они в таких делах щепетильные... Смотрим, а неподалеку тот же "Белорусь" другие могилы роет. И тут Коля берёт главную роль:

-- Так, гробик вынесли, вынесли! На небко голубое душа пошла, а землица да будет пухом... Ну-ка крышечку сюда! Молоточек, гвоздики! Веревочки поддели. Теперь понесли, опустили! Да мягко опускать, не как Брежнева! Теперь все по горсточке кинем. Ну-ка все по горсточке и в автобус. Не надо вам здесь мерзнуть - пожилым людям необходимо о здоровье заботиться. Как будущий врач говорю. Все в автобус, а мы пока будем грудки разбивать, да землицу мягкую выбирать.

 

Про Брежнева он не зря вспомнил - того церемониальная группа Кремлевской охраны с таким грохотом в могилу опустила, что вся страна до самой Перестройки этот случай вспоминала. Пока бабушки своими слабенькими ручками кидали жменьки землицы, Коля успел сбегать к трактористу. За очередной червонец он попросил того подъехать к могиле и бульдозерным ножем сгрести кучу обратно в яму. Тот выразил законное сомнение: "А меня после не побьют?" Коля заверил, что не побьют, и вообще ритуальный порядок - это его проблема. Тракторист подогнал свой "Беларусь", но боязно остановился недалеко от могилы. Мы же подбежали к бабушкам и стали их под ручки усаживать в автобус. С нами оталась одна наша старушенция, что в автобус залесть не могла. Тогда Коля махнул рукой водителю, и тот увёз бабушек на поминки, а тракторист, видя, что опасных свидетелей нет, за секунды засыпал яму. Мы воткнули памятник и разложили венки, забрались в "Волгу" и поехали кушать. Всю дорогу наша бабка то плакала, то смеялась не пойми от чего.

 

По приезду на поминки бабушки нам быстро налили по стакашке. Мы не чокаясь выпили и принялись уплетать наваристую куринную лапшу, салат оливье и голубцы.

-- Повезло покойнице! Не как Брежнева! Какие мальчики хорошие! И землицу мягкую! И без грудок! - восторженно слышалось со всех сторон.

Наша бабка тоже дернула стопарик, но что это похороны её подруги, она уже забыла и вскоре затянула песняка. Другие бабки на неё зашипели и повели под руки спать. Ну а мы, прихватив пару пузырей, поехали догуливать на Факультет. Тут нам больше делать нечего - миссия выполнена, завтра в отпуск.

 

* * *

 

"Экватор" или 3-й курс:

 

ДАНАЯ И ГРАЧИ

 

Вот и вернулись мы, уже третьекурсники, с отпуска. Пронеслась халявная лекционная неделя, начались занятия. Только мы втянулись в учёбу, как нате, гром среди ясного неба - к нам едет ревизор. Да не какой-нибудь там занюханный ревизоришко, а самая настоящая комиссия всесторонней проверки из самого Министерства Обороны. Чего так - а так, Андропов к власти пришёл, и в армии (как и везде) началась политика "закручивания гаек" - то бишь укрепление дисциплины. Весёлый был период - помню даже гражданских менты по кинотеатрам гоняли, мол почему это вы, граждане, в рабочее время кино смотрите? А про войска вообще молчу - тут уж из нашего начальства рвение полезло из всех анатомических отверстий. Ну и довеском, разумеется - смех и глупость из голов, что это излишнее служебное усердие демонстрировали. Правда возвышались эти кладези мудрости над генеральскими и полковничьими эполетами, и в момент изречения их сакральной чуши, нам было совсем не до смеха.

 

Сюжет и действующие лица: шмон в курсантском общежитии нашего Факультета. Московская комиссия завтра, а местная, значит, сейчас. Внутренний порядок проверяется наиболее сознательным элементом - двумя замполитами. Ну понятно, наш политпросветправедник Вася Иваныч Кононов (Серпомолот) тут как тут, но ведь принесла нелёгкая самого замполита Академии, генерал-лейтенанта Логинова! А дедушка норову был капризного - факультетские офицеры и начальники курсов перед ним летают как молодые, а курсанты в строю вообще дрожат, как котята после ванны.

 

Застроил генерал третий курс, в страшном гневе смотрит причёски: "Почтальоны! Это же декадОнские хиппи! Это же мелкобуржуазные панки, а не вояки! А вы уже большие! И писять-какать нет! И чтобы было!!!" (дословно) Рядом стоят трепещущие начальники курсов, генерал, обращаясь к офицерам, переводит гнев в конструктивное русло: "Вы мои пальцы, а я ваш кулак! А вместе мы..." С этими словами поднимает правую руку вверх и скручивает её в... дулю!

 

Затем дана команда разойтись личному составу по комнатам. Начинается собственно шмон. Генерал входит к нам в комнату. На двери весит "Даная" Рембрандта (репродукция, конечно, но ещё до того как оригинал в Эрмитаже кислотой залили, напомню сюжет - голая баба на кровати с поднятой рукой), а на стене висит Саврасов "Грачи прилетели" (весна, церквушка, грачи в небе и на земле). Полковник Серпомолот, разъяренный как бешенный слон во время неудачного гона, шмонает соседнюю комнату. Оттуда явственно слышны топанье его кованных сапог и постоянные трубные завывания, в наиболее острых моментах переходящие в громкий, нечленораздельный рёв.

 

Генерал Логинов удовлетворённо слушает старательные рулады полковника, потом замечает картину на двери. Он некоторое время пристально смотрит на "Данаю", но вот его брови ползут вверх и глаза вываливаются из орбит. Похоже, он уже дал свою оценку живописи периода Ренессанса. Наконец генеральские щёки начинают нервно колыхаться, он набирает в лёгкие воздуха побольше и орёт: "Это что!?" Старший по комнате, курсант Женя Велиев, тихо отвечает: "Рембрандт, Даная". Генерал вылетает из комнаты с силой ударив по двери. В коридоре сиреной воет его фальцет: "Нет! Это порнография и три наряда!!!"

 

На его вопль в комнату тут же врывается Серпомолот. Дверь прижата к стене и "Данаи" не видно, зато видно "Грачей". Полковник тупо смотрит на картину и в гневе повторяет генеральский вопрос: "Это что!?"

Женя тихо отвечает: "Саврасов, Грачи прилетели".

Замполит: "А начальник курса разрешал!?"

Курсант: "Нет".

Замполит (дословно) : "Так, вот, если бы начальник курса разрешил - то пусть прилетают, а раз нет, то ПОРНОГРАФИЯ!!! Пять нарядов!"

Курсант, срывая картину со стены: "Есть порнография!"


Просмотров 241

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!