Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Передавая непередаваемое: Паузы между словами 1 часть



Тридцать пять лет кряду я говорил бесцельно. Такое обилие разгоюров может сделать тебя президентом, премьер-минист­ром. Стоит только захотеть. Я говорил без остановки и мог бы добиться чего угодно. Чего же я добился?

Прежде всего, я делал это не из корысти. Я просто получал удовольствие. Это были мои картины, мои песни, мои стихи. Те минуты, когда я говорю и ощущаю единение со слушателями... Мгновения, когда я вижу ваши лучистые глаза, когда я вижу, что меня понимают... Это приносит невероятную радость, такую ост­рую, что сильнее не бывает.

Люди ничего не зияют о тысячах просветленных,которые жили на земле и ушли из этого мира. Они остались неизвестными, потому что не обладали особым даром, заметным для обычных людей. Конечно, у них были какие-то необычные способности — например, поразительное умение молчать,—но на это люди ред­ко обращают внимание.

Я знал одного просветленного из Бомбея. Я был там и встре­чался с ним. У него был только один дар: он строил прекрасные скульптуры из песка. Я никогда еще не видел таких чудесных скульптур. Весь день напролет он сидел на берегу моря и лепил свои скульптуры, а вокруг собирались тысячи восхищенных зри­телей. Они любовались несравненными статуями Гаутамы Будды, Кришны и Махавиры. К тому же тот человек работал не с мрамо­ром, а с обычным морским песком. Ему бросали деньги, но он не обращал на это внимания. Я заметил, как кое-кто воровал эти деньги, но скульптора это тоже не волновало. Он был целиком поглощен своими скульптурами. Но те были недолговечными. На­катывалась океанская волна —и Будды как не бывало!

До просветления он зарабатывал этим на жизнь. Разъезжал по приморским городам и лепил там статуи из песка. А скульптуры его были так прекрасны, что люди без раздумий жертвовали день­ги. Он очень неплохо зарабатывал. Во всяком случае, вполне дос­таточно для одинокого человека.

А потом он обрел просветление, но у него по-прежнему оста­вался только один дар: умение лепить скульптуры. Конечно, те­перь он лепил фигуры, указывающие на просветление, но это бы­ло все, что он мог сделать. Вселенная сможет воспользоваться и таким скромным даром. Его скульптуры стали медитативными. Достаточно было посидеть рядом, и ты чувствовал, что пропорции фигуры, определенная форма и выражение лица, которые придал ей художник, вызывают в тебе какие-то перемены.



Я спросил его: «Почему ты все время лепишь Будду и Махавиру? Ты мог бы зарабатывать больше, ведь в этой стране джайнов мало, а буддистов вовсе нет. Почему бы тебе не лепить Раму или Криш­ну?»

А он ответил: «Они не подходят... Они не тянутся к луне. Да, это были бы чудесные статуи, и раньше я их делал, но теперь я могу лепить только то, что несет в себе учение, пусть даже только один человек из миллиона это замечает».

К тому времени, когда я обосновался в Бомбее, тот скульптор уже умер. Но до того я непременно навещал его, как только попа­дал в те места. Он работал тогда на пляже Джуху. Там весь день было безлюдно, толпа собиралась лишь под вечер, когда скульпту­ры уже были готовы. Он мог, не отвлекаясь, трудиться весь день.

«Ты настоящий скульптор, — сказал ему я. — Почему ты не работаешь в мраморе? Твои статуи стали бы вечными».

«Ничто не вечно,—процитировал он Будду.—Эти скульптуры намного больше соответствуют духу Будды. У мрамора есть опре­деленная долговечность, а песок мимолетен. Статуя рассыпается от легкого ветерка, от набежавшей волны, он неловкого движения ребенка...»



«Разве тебе не обидно работать весь день, а потом видеть, как статуя гибнет в одно мгновение от какого-то пустяка?» — спро­сил я.

«Нет. В этом мире все рано или поздно гибнет. Это не должно быть поводом для отчаяния,—ответил он. — Мне нравится стро­ить, а океану — разрушать. И мы оба радуемся! Я радуюсь, когда леплю, волна счастлива, когда смывает... Во Вселенной возникает двойное счастье. О чем же мне горевать? Волна имеет над песком не меньше власти, чем я. Может быть, даже больше».

Однажды он сказал: «Ты странный. Никто со мной не разгова­ривает. Люди просто бросают деньги. Им интересны скульптуры, а не я. Но когда ты приходишь, мне очень приятно, что кого-то и я интересую, что кого-то волнует не внешний вид статуй, а. их внутренний смысл — а я их ради этого и делаю. Ничего другого я делать не умею. Всю жизнь я лепил из песка, это единственное, что я знаю. А теперь я полностью отдался миру. Теперь мир может пользоваться мной, как хочет».

Такие люди остаются неузнанными. Танцор или певец может быть буддой, но никто этого не узнает, потому что их умения не позволяют учить других. Их дар не помогает другим проснуться. Но они все равно стараются изо всех сил. Они делают все, что могут.

Те немногие, кто становятся Учителями, за многие жизни вы­работали у себя определенное красноречие, способность прони­кать в глубину слов, тонкости языка и звучания, в симметрию и поэтичность речи. Это особое искусство, никак не связанное со знанием лингвистики и грамматики. Вопрос, скорее, в том, чтобы научиться замечать в обычной речи необычайную мелодичность, наполнять прозу поэзией. Такие люди умеют играть словами, что­бы помочь слушателю постичь то, что остается вне слов.

Дело не в том, что они сами решили стать Учителями или Все­ленная выбрала их в Учителя. Это просто случайное совпадение. До просветления они обычно являются хорошими преподавателями, а после становятся Учителями. Теперь они могут превратить свой педагогический дар в искусство —и это, конечно же, самое сложное.

Однако многие молчат и безмолвно уходят, они остаются Heизвестными. Это проще, но такие, как я, попросту не могут идти легким путем. Это было трудно, когда я еще был преподавателем!
Разве теперь, когда я стал Учителем, может стать легче? Нет, это всегда трудно и всегда будет трудно...

Почти все, кто слышал меня,задумываются о том, что я говорю как-то странно. Ни один оратор на свете не говорит так, как я. Я говорю технически неправильно, я выражаю мысль вдвое дольше необходимого! Но у обычных ораторов иные цели. Моя цель совершенно особая. Они готовятся к выступлениям и просто повторяют заученную речь. Кроме того, они пытаются навязать слушателю некую идеологию, какие-то идеи. Наконец, для них ораторство — это искусство, они оттачивают свои умения.

Что до меня, то я никогда не был оратором в общепринятом смысле. Для меня это не искусство и не ремесло. Технические параметры моих выступлений ужасны и с каждым днем становят­ся все хуже! Но у нас совершенно разные цели. Я не пытаюсь произвести на вас впечатление, чтобы затем к чему-то принудить. Я не хочу вас в чем-то убедить. Я не намерен обращать вас в христианство, индуизм или ислам, делать верующими или безбожни­ками. Все это меня не заботит.

Для меня выступления—вид медитации. Никто еще не пользовался для этого речью. Я говорю не для того, чтобы передать вам какую-то весть. Я пытаюсь остановить ваше мышление, помогаю прекратить деятельность разума.

Я никогда не готовлюсь к выступлениям. Я сам не знаю, какое слово произнесу в следующий миг. И поэтому я никогда не допус­каю ошибок. Ошибается только тот, кто готовится. Я никогда ни о чем не забываю, ведь забывают лишь те, кто пытается запомнить.

Моя речь совершенно свободна, никто еще не говорил с такой раскованностью.

Меня не интересует даже, насколько я последователен, потому что цель не в этом. Последовательным должен быть тот, кто хочет в чем-то убедить слушателей, навязать им свои взгляды. Вот ему поневоле нужно быть логичным, рациональным, иначе не удастся преодолеть возражения вашего рассудка. Он добивается господс­тва над умами посредством слов.

В очень известной книге Дейла Карнеги говорится о том, что умение говорить и оказывать влияние на других — это искусство. Кстати, эта книга Карнеги уступает по тиражам разве что Библии. Так вот, я бы на его экзаменах провалился. Он проводил в Америке курсы—обучал миссионеров, преподавателей и ораторов. И я, без сомнений, провалился бы по всем статьям. Во-первых, у меня нет даже желания в чем-то кого-то убеждать, нет желания производить выгодное впечатление. Я не помню даже, о чем говорил вчера! Разве можно назвать это последовательностью? Тревоги о после­довательности отнимают слишком много сил, и потому меня это не волнует. Я часто сам себе противоречу, потому что, когда гово­рю, обращаюсь совсем не к интеллекту или рациональному мыш­лению.

Моя цель совершенно особая. Я произношу слова, чтобы полу­чить возможность делать паузы, создавать мгновения тишины. Са­ми слова не имеют значения, и потому я могу сам себе противоре­чить, нести какую-то чушь, говорить о пустяках. Моя цель — де­лать паузы. Слова тут вторичны. Паузы между ними — вот что важно! Это просто средство хоть немного научить медитации. Но как только ты понимаешь, что такое медитация, можно считать, что ты сделал большой шаг на пути к самому себе.

Большая часть людей полагает, что разум не способен молчать. Люди считают, что это невозможно, и потому даже не пытаются. Основной причиной того, что я начал выступать, было желание показать возможность медитации, помочь ощутить ее вкус, и ради этого я готов говорить вечно — не важно о чем. Важно другое: я предлагаю вашему уму редкую возможность замолчать, а это для новичков—самое трудное.

Я не могу заставить ваш ум замолчать, но могу создать такие условия, когда вы сами непроизвольно замолчите. Вот я говорю и, посреди предложения, когда вы ждете очередного слова... нет ни­чего, только пауза. Но ваш ум собирался слушать, он ждал продол­жения и не хотел его пропустить. Разумеется, он умолкает, когда прислушивается. Что еще бедняге делать? Если бы он точно знал, что именно сейчас я сделаю паузу, если бы я заранее сообщал, что сделаю паузы тогда-то и тогда-то, разум успевал бы о чем-то ду­мать. Вы бы знали: «Вот, теперь он сделает паузу, а я переброшусь парой слов с самим собой». Но паузы наступают... совершенно неожиданно. Я и сам не знаю, когда это случится.

Любой оратор на свете, попытавшийся так делать, был бы об­речен на провал. Если оратор то и дело спотыкается, значит, он плохо подготовился, не сделал домашнюю работу. Это значит, что память у него скверная, что он не умеет подбирать верные слова. Но я не ораторством занимаюсь, и потому мне все равно, будут меня ругать или нет. Меня волнуют другие люди—вы.

Кстати, происходит это не только тут... Повсюду, где будут слу­шать магнитофонные записи или смотреть видеокассеты, — по­всюду наступит такая же тишина. Моя цель — не убеждать, а по­мочь ощутить новый вкус, чтобы вы поверили в медитацию. Меди­тация — не вымысел. Состояние безмыслия — не просто фило­софская идея, это реальность. И вы тоже способны медитировать, причем это не требует особой подготовки.

Грешник ты или святой — неважно. Добившись молчания ра­зума, грешник поднимается вровень со святым.

Сущее вовсе не так мелочно, как учат религии. Это не КГБ и не ФБР, которые следят за каждым твоим шагом, которые хотят знать, с кем ты пошел в кино — со своей женой или чужой. Все это Вселенной не интересно. Своя жена, чужая—это проблемы самого человека. Вселенная не знает, что такое брак. Воруешь ты день­ги или зарабатываешь — Вселенной нет разницы. Да, ты берешь деньги из сейфа, но чей это сейф, Вселенную не волнует.

Бернарда Шоу как-то спросили: «Может ли человек жить без забот, просто сунуть руки в карманы и радоваться?» «Может, — ответил Бернард Шоу, —если это чужие карманы».

Нельзя выжить, сунув руки в собственные карманы! И действи­тельно, почти все норовят сунуть руку в чужой карман. Твоя рука тоже в чьем-то кармане, и потому ты не можешь возразить, когда лезут в твой карман, иначе и тебя заметят. В результате все с этим мирятся, а тот, кто сунул руку в карман побогаче, о тебе уже не тревожится. Делай себе, что хочешь, главное, шум не поднимай.

Сущее не знает нравственности. Оно аморально. Оно не знает правильного и неправильного. Правильно только одно: быть вни­мательным и сознающим. Тогда ты испытываешь блаженство.

Как странно, что ни одна религия никогда не определяла «бла­го» или «добродетель» как «блаженство». Они и не могли бы дать такое определение, иначе все поняли бы, что грешники намного счастливее, чем те, кого считают святыми! Вы заметили, что свя­тые всегда выглядят несчастными? Но если критерием хорошего и дурного считать блаженство, погибнет вся религия. Святые ока­жутся грешниками и наоборот!

Но это мой собственный критерий, и меня не волнует, что сказано в писаниях. Меня не волнуют пророки, меня не волнует прошлое —тогда были свои заботы и свои трудности. Зачем мне верить пророкам, разве у меня нет своих глаз? У меня есть свое собственное сознание, зачем же мне полагаться на Гаутаму Будду, Бодхидхарму или Иисуса Христа? Они жили, руководствуясь сво­им пониманием, своими прозрениями, а я живу по своим предс­тавлениям, опираясь на собственный опыт.

Я говорю все это... Я пытаюсь дать вам возможность понять, что ваш разум может умолкнуть точно так же, как разум Гаутамы Буд­ды. Это не какой-то редкий дар, достающийся лишь немногим, это не особый талант. Не каждый может стать художником или поэ­том — нужен талант. Не всякий может стать гением — это врож­денный дар. Но просветленным может стать каждый—и это един­ственное, в чем прав коммунизм. Впрочем, как ни странно, это единственное, что коммунизм отрицает.

Просветление — ют то единственное, в чем все равны, на что все в равной мере способны. И оно не зависит от того, что ты делаешь и кому молишься, веришь ты в Бога или нет. Все зависит только от умения ощутить его вкус — и тогда ты вдруг понимаешь, что можешь, что все получится. Цель моих выступлений — дать вам такую уверенность. И потому я могу рассказывать о чем угод­но, сыпать шутками и анекдотами —ведь слова тут ничего не зна­чат!

Интеллектуалы меня не любят. «Разве это речь?» —спрашива­ют они. Они одного не понимают: это не выступления, не лекции. Это только средство, помогающее придать вам уверенности, ду­шевной убежденности в том, что ваш разум способен замолчать. Чем больше уверенности, тем легче это дается. Не будь моих раз­говоров, вы могли бы и сами найти подобные средства. Можно, например, слушать пение птиц—они то умолкают, то снова начи­нают щебетать. Просто слушайте... Вон та ворона каркает и умол­кает без всяких причин. Это ваш шанс. Таких возможностей мно­го, нужно только понять, что ищешь, и тогда найдешь это даже на базаре, где царит постоянный гул, все в непрестанном движении, эта суета сводит с ума...

Я не оратор, я не проповедую никаких доктрин. Мои разгово­ры — только средство, помогающее понять, что такое тишина, и убедить в том, что это не исключительный дар. Способность безмолвствовать не требует особой подготовки и суровой дисципли­ны. Она доступна не только тому, кто называет себя праведником. Она есть у всех без исключения, нужно только поверить в это. Вот в чем цель моих разговоров.

Стоит поверить, что твой разум способен молчать,—и всё тут же меняется. Вопрос не в дисциплине, вопрос не в молитвах, вере в Бога и прочей подобной ерунде. Каждый может понять, что спо­собен на это, а когда ты уверен в себе, вся картина сразу приобре­тает иную окраску.

Мой опыт показал мне, что если умеешь молчать, если спосо­бен возвыситься над разумом и расширить свое сознание, то сов­сем неважно, что ты делаешь. Поступки в счет не идут, важно только сознание. Поступки —это мелочь, но все религии учиты­вают только дела человека, а не уровень его сознания. Они требу­ют правильных поступков и говорят, каких поступков следует из­бегать. Но никто никогда не говорил, что ты не можешь стать по-настоящему религиозным, пока не возвысишь сознание.

Меня самого удивило, что, когда разум умолкает, когда растет сознание и внимательность, меняются и твои поступки — но не наоборот. Ты можешь, конечно, изменить образ действий, но это не прибавит тебе осознанности. Но когда сознание расширяется, меняются и действия — это так просто и, между прочим, вполне по-научному. Да, ты мог делать всякие глупости, но, когда созна­ние растет, ты уже просто не можешь вести себя по-прежнему.

И дело не в награде или наказании. Просто сознание, безмол­вие, покой помогают заглядывать дальше, видеть любой свой по­ступок глубже. Ты уже просто не можешь причинить кому-то вре­да, ты не в силах быть жестоким, ты не в состоянии злиться, жад­ничать или тешить свое самолюбие. Развитое сознание приносит столько блаженства! А что может принести жадность, кроме лиш­них беспокойств? Что даст честолюбие? Оно ведь бесконечно, это постоянная борьба в попытках забраться на очередную ступеньку.

Когда сознание укрепляется, меняется весь образ жизни. Ни одна религия никогда не говорила, что при росте сознания грех может полностью исчезнуть, а то, что называют добродетелью, станет неотъемлемой частью твоей жизни и твоих поступков. Напротив, говорили другое: меняй свои поступки. Представим, что ты оказался в кромешном мраке и бродишь по дому, натыкаясь на мебель, а тебе твердят, что свет не загорится, пока ты не пере­станешь натыкаться на все подряд! Я же говорю иначе: зажги лам­пу—и перестанешь бродить на ощупь. Разве люди натыкаются на мебель, когда в комнате светло? Между прочим, когда натыкаешься на что-то... ты ведь сам ударяешься, это больно. Это само по себе наказание. Неправильный поступок сам несет в себе наказание, и потому Вселенная не следит за каждым нашим шагом. А любой прекрасный поступок — сам по себе награда. Но сперва нужно озарить свою жизнь светом.

Медитация—это попытка зажечь свет и радость, ощутить без­молвие и блаженство. В чудесном мире медитации ты просто не сможешь сделать ничего дурного.

Итак, я все перевернул. Религии настаивали на первостепен­ной значимости поступков, а я подчеркиваю важность сознания. Но сознание растет только в тишине. Это самая благоприятная для него почва. Когда шумишь, ты не можешь оставаться вниматель­ным и сознающим. Если же ты внимателен, то просто не можешь шуметь. Одно никогда не уживается с другим.

Мои беседы, мои разговоры не следует расценивать как ора­торское искусство. Это вспомогательный инструмент медитации, он должен вернуть уверенность в себе, которую отняли у вас ре­лигии. Вместо уверенности вам дали чувство вины, а оно тянет вниз и вызывает печаль. Но стоит вам поверить, что вы способны, на великие свершения, как комплекс неполноценности и чувство вины пропадают — приходит ощущение благословения. Вы сами почувствуете, что мир прекрасно подготовил всех нас к восхожде­нию на самые вершины сознания.

Чтобы вернуть уверенность, нужно время—вот почему я гово­рю уже тридцать лет, изо дня в день, утром и вечером. За эти тридцать лет я умолкал всего два-три раза, когда чувствовал себя неважно. Но я все равно не могу говорить постоянно и весь день напролет предлагать вам мгновения медитации. И поэтому я хочу,

чтобы вы тоже взяли на себя какие-то задачи. Вера в то, что разум способен молчать, поможет, когда медитируешь в одиночестве. Одно только понимание своих возможностей... а возможности эти начинаешь понимать только после того, как ощутишь их на деле. Иного пути нет.

Будьте внимательны. Замечайте, что помогает вам погружаться в тишину. Не полагайтесь только на меня, делайте что-то сами. Что вы будете делать, если останетесь в одиночестве? Мои беседы мо­гут стать чем-то вроде наркотика, я не хочу вызывать привыкание. Я не хочу быть вашим героином.

Так называемые мастера или учителя разных религий... А я ви­дел самых разных преподавателей, учителей всех типов. Многие хотят, чтобы ученики привыкали к ним, хотят поставить их в за­висимое положение. Это дает им власть, но я не тянусь к власти. Я люблю вас независимо от того, со мной вы или нет. Я хочу, чтобы вы были самостоятельными. Я хочу, чтобы вы поверили, что и сами по себе сможете испытать самые драгоценные мгновения.

Раз вы можете испытать их вместе со мной, то ничто не мешает вам добиться того же и без меня. Не я тут причина. Вы должны понять, что именно происходит: слушая меня, вы отбрасываете свой разум в сторону. Но есть и другие способы. Слушая океан, гром среди туч, шум ливня, отбросьте свое эго, оно вам уже не нужно... Океан не набросится на вас, дождь не нападет на вас, деревья вам ничем не угрожают — какой же смысл защищаться? Станьте уязвимыми. Откройтесь жизни, откройтесь Вселенной, будьте уязвимыми —и тогда чудесные мгновения сольются воеди­но, станут самой сущностью вашей жизни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОТРАЖЕНИЯ В ПУСТОМ ЗЕРКАЛЕ:

СОТНИ ЛИЦ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОГО НИКОГДА НЕ БЫЛО

Вопрос: Кто вы?

Ответ: Тот, кем меня считают. Зависит от вас. Если смотреть на меня без предвзятости, я буду совсем другим. Если смотреть с заведомо составленным мнением, это мнение окрасит меня. Ожидания меняют меня. Я —просто зеркало. В нем отражается ваше лицо. Говорят, что обезьяна не увидит в зеркале апостола. Обезьяна увидит там только обезьяну.

Все зависит от того, как на меня смотрят. Я уже исчез и потому не могу сказать, кто я. У меня нет черт. Есть только пустота, зеркало. А у вас есть полная свобода. Если хотите понять, кто я, вам придется стать такими же пустыми. Тогда появятся два зеркала, обращенных друг к другу, и в каждом отразится толь­ко пустота. Бесконечная, вложенная пустота —два зеркала ли­цом к лицу. Но если у вас есть какие-то мысли, вы увидите в зеркале именно их.

Секс-гуру

Вопрос: Много говорили и писали о том, что вы — «гуру сво­бодного секса», что вы верите в случайный секс в сочетании с напряженными словесными столкновениями и контролем над разумом. Проедали это?

Ответ: А вы полагаете, что за секс лучше платить? Разве он не должен быть свободным, бесплатным? Лично для меня, секс — простое, прекрасное и естественное явление. Если двое хотят поделиться друг с другом энергией, это никого больше не касается. А выражение «свободный секс» подразумевает, что многие предпочли бы видеть в нем платную услугу, покупать секс — то ли у проститутки, на одну ночь, то ли у жены на всю жизнь,—но, так или иначе, покупать.

Да, я верю в свободный секс. Я верю, что каждый от рождения имеет право делиться энергией, наслаждаться сексом. Это при­ятно. В сексе нет ничего серьезного. Но те, кто утверждает, будто я учу «свободному сексу», —жалкие, сексуально непол­ноценные люди.

Из беседы с Кеном Кашивахарой, «Эй-Би-Си», «Доброе утро, Америка»

Я как-то написал одну книгу...Не сам написал, ее составили на основе моих выступлений. Книга называется «От секса к сверхсоз­нанию». С тех пор были опубликованы еще сотни моих книг, но остальные, похоже, никто и не читает. Во всяком случае, в Индии. Все читают только «От секса к сверхсознанию». И все против нее, все ее критикуют. До сих пор появляются статьи, целые книги.

Махатмы выступают с гневными реакциями. И никто не упомина­ет о других книгах, на них и внимания не обращают. Понимаете, в чем штука? Словно я только одну книгу и написал.

Люди страдают от тяжких мук. Секс стал гноящейся раной, которую нужно вылечить.

На мой взгляд, сексуальный оргазм дает первое представ­лениео медитации, потому что разум исчезает, даже время оста­навливается. На долю секунды исчезают и время, и разум, человек совершенно безмолвен и купается в блаженстве. Я говорю это... Это мой научный подход к вопросу, потому что у человека не было иной возможности понять, что блаженство наступает, когда нет времени и мышления. Кроме секса, не было другой возможности постичь, что есть некий путь, ведущий за пределы разума, за рамки времени. Очевидно, что именно секс принес первые представле­ния о медитации. Но весь мир ругает меня за то, что я говорю людям эту правду.

Никто ни разу не высказывал иных предположений о том, как люди открыли медитацию. Ее ведь так просто не найдешь. Нельзя идти по обочине и найти ее в канаве. Как люди придумали меди­тацию?

Весь мир обсуждает мои взгляды, поносит меня почем свет стоит, и все только потому, что я рассказал о движении от секса к сверхсознанию. Никто, кстати, не поясняет, в чем именно я вино­ват. Но мою книгу, которая переведена на тридцать четыре языка и уже десятки раз переиздавалась, читают все без исключения монахи! Среди моих читателей больше всего индуистских, джайнских, христианских и буддийских монахов! В Пуне буквально пару месяцев назад состоялась конференция джайнов, и мой секретарь сказал мне: «Знаете, приходили джайнские монахи, и все просили только одну книгу — "От секса к сверхсознанию". Прятали ее в складках одежды и молча выходили, пока никто не обратил на них внимания».

Книга «От секса к сверхсознанию» совсем не о сексе. Она о сверхсознании. Но у людей есть только один способ понять, что есть некая дверь, некий путь за грань мышления —к вечному без­молвию. И этот путь—сексуальный оргазм. Пусть он длится доли секунды, но этот миг превращается в вечность, потому что все вокруг замирает, а ты забываешь о всех тревогах и бедах.

Я говорил, что человек может пройти «от секса к сверхсоз­нанию»— и все в восторге! Все слышат только «от секса», никто не слышит продолжения: «к сверхсознанию».

Это относится и к тем, кто против меня, и к тем, кто за. Все реагируют одинаково! Люди вообще похожи, а друзья нередко мало чем отличаются от врагов. Вполне естественно, что меня неверно поняли мои противники. Но мои сторонники тоже вос­приняли все неправильно, и вот это уже совершенно неестествен­но. Противников можно простить, но как простить таких сторон­ников?

Однажды я сказал, что секс глуп, и мне сразу начали задавать гневные вопросы. Одна из моих санньясинок написала в письме: «У вас хватило наглости заявить, будто секс—это глупо!» Похоже, она ужасно оскорбилась. И я могу это понять: если ведешь опреде­ленный образ жизни, тебе не хочется, чтобы эту жизнь называли глупостью. Если это глупо, а ты этим занимаешься, значит, ты сам глуп! И это обидно. Но я вынужден говорить правду, даже если она кого-то обижает, потому что только так можно дать понять, что в жизни есть и многое другое, в ней есть нечто высшее, более вели­чественное, приносящее больше блаженства, чем оргазм.

Секс — это лишь начало, но далеко не конец. И если ты выби­раешь такое начало, в этом нет ничего дурного. Ошибка — это когда ты цепляешься только за это и не хочешь ничего большего.

Достаточно хотя бы час посидеть в дза-дзэн после занятий любовью —и вы сами поймете, о чем я говорю. Вы поймете, поче­му я сказал, что секс — это глупость. Заведите такую привычку —час дза-дзэн после секса — и посмотрите, что получится. Кто ты, хозяин секса или раб любви? Если ты властвуешь над ним, секс — не глупость. Если ты раб секса, он глуп — хотя бы потому, что очередной половой акт усиливает эту рабскую зависимость, ты сам укрепляешь свои оковы.

Только медитация позволит понять, о чем я говорю. Такие воп­росы не решаются логическими доказательствами. Их решает только ваша собственная медитация. Ты сам должен понять и осознать.

Я никогда не учил «свободному сексу».Я учил святости секса. Я учил тому, что секс нельзя переносить из царства любви в царство законопорядка. Если ты любишь женщину, потому что она твоя жена, а не просто так, ваши отношения становятся прос­титуцией —пусть узаконенной, но все же проституцией. А я всегда был против проституции, законна она или нет. Я верю в любовь. Если двое любят друг друга, пусть живут вместе, пока их связывает любовь. Но если любовь исчезает, им лучше поблагодарить друг друга и мирно разойтись.

Я никогда не призывал к свободному сексу. Вся беда в идиотиз­ме индийской желтой прессы, которая свела всю мою философию к этим двум словам. Я написал четыреста книг, и только одна из них касается секса. В остальных трехстах девяносто девяти о сексе ни слова, я говорил о нем в одной-единственной книге—причем, и эта книга совсем не о сексе. В ней говорится о том, как превра­щать сексуальную энергию в духовную. По существу, это антисекс!

Но критики перевернули все с ног на голову, а потом начали обвинять меня в своем же извращенном толковании! Они, впро­чем, никогда не представляли меня в истинном свете. Я никогда не думал, что Индия —такая глупая страна! Страна, где родилась фи­лософия тантры, где построили Кхаджурахо и Конарак, — эта страна не может быть настолько глупой, чтобы не понять мои слова! Кхаджурахо — вот живое свидетельство. Тантрические культы — вот мои доказательства. Между прочим, это единственнал страна, где существовала тантра. Нигде на свете никто больше не пытался превращать сексуальную энергию в духовную — а именно об этом я и говорил. Но газетчиков не интересует действи­тельность, их волнует только сенсационность.

Основатель культа

Вопрос: Все, что вас окружает, газеты представляют как. некий культ, секту. Так ли это? Если нет, то как можно это назвать?

Это просто движение. Не культ, не секта, не религия, а движение за медитацию, попытка создать науку о внутреннем мире. Это учение о сознании. Обычная наука занимается миром
объективным, а это движение создает науку о субъективном мире.

Ученые изучают все вокруг, а мы намерены изучать ученых. Почему он должен оставаться в тени? Ученый познает все; кроме самого себя. Это ведь просто стыдно! Альберт Эйнштейн так глубоко постиг мир физики, что его смогли понять. всего-то человек десять. Но о себе он ничего не знал. Это
просто ужасно.

Моя работа —создать такое движение. Не религию, а религиозность. Я считаю религиозность душевным качеством. Это не членство в какой-то организации, а внутреннее переживаний
собственной сущности.

Из интервью для Пятого, канала частной общенациональной кабельной сети Италии.


Просмотров 218

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!