Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Меня часто спрашивают: что я чувствовал, когда наступи­ло просветление? 4 часть



Вот что их интересовало — сновидения, воображаемое. Это были «не мои» люди. Полная противоположность взглядов тоже делала наше общение невозможным. Я предпринимал кое-какие попытки, но этих людей ничто не занимало — ни религия, ни истина, ничто по-настоящему важное.

Многих это, напротив, очень даже интересовало, но они уже были христианами или индуистами, мусульманами, джайнами или буддистами. Они уже приняли некую идеологию и теологию. И тогда мне стало ясно, что придется поиграть в религиозность. Иного выхода не было. Только так я мог найти искренних иска­телей.

Я терпеть не могу слово «религия», я всегда его ненавидел, но мне пришлось говорить о религии. На самом же деле за разговорами о религии крылось совсем не то, что принято понимать под этим термином. Это была просто стратегия: я пользовался при­вычными словами — Бог, вера, освобождение, мокша, — но при­давал им свой смысл. Благодаря этому мне удалось привлечь лю­дей. Ко мне начали приходить.

На то, чтобы изменить укрепившиеся представления обо мне, потребовалось несколько лет. Но люди просто слушают слова, не понимая их смысла. Люди понимают только буквальное значение, глубинного содержания они не замечают. И я обратил их собс­твенное оружие против них! Я комментировал религиозные писа­ния, одновременно придавая им особый смысл!

Я мог бы делать то же самое и без всяких священных текстов. Так было бы даже проще, ведь тогда я говорил бы откровенно, без обиняков. В действительности, не было никакой нужды прибегать
к помощи Кришны, Махавиры или Иисуса, приписывать им слова, которых они никогда не говорили. Но такова уж человеческая глупость! Я повторял тоже самое, что говорил и раньше, когда они
не хотели меня слушать... но теперь вокруг собирались тысячи людей — еще бы, я ведь говорил о Кришне!

Но что общего у меня и Кришны? Что такого он для меня: сделал? Какая связь между мной и Христом? Если бы я встретил его в те времена, я непременно сказал бы: «Ты фанатик, ты не в себе! И я не могу сказать, что распявшие тебя так уж ошибались. У них просто не было другого выхода».



И у меня тоже не было иного выхода. Когда я начал говорить о Христе, меня стали приглашать христианские колледжи и бого­словские институты. Но в глубине души я хихикал, потому что эти дурни искренне верили, что я пересказываю слова Христа! Да, я действительно говорил его словами — нужно лишь понимать, что словами можно играть, им можно придавать любое значение, —а слушатели полагали, что именно это Иисус имел в виду. И мне говорили: «Ты сделал для Иисуса больше, чем наши собственные миссионеры и священники!»

А я их не разубеждал, хота прекрасно знал, что не имею ничего общего с Иисусом и даже он сам, возможно, не понял бы, о чем я говорю. Прикрываясь именем Иисуса, я говорил то же самое, что и раньше, но прежде ни одна христианская община, ни один кол­ледж или институт не позвали бы меня к себе. Что там говорить! Даже если бы я заявился без спросу, они бы заперли дверь. Между прочим, так и было: мне не дозволяли входить в центральный храм города, кое-кто похлопотал о полицейском запрете. И когда в храме шла служба, когда там говорил какой-нибудь индуистский монах, рядом всегда торчал полицейский — на тот случай, если мне вздумается заглянуть.

Я подошел как-то и сказал: «Мне хочется послушать!»

«Нам другое известно. Где бы ты ни появился, ты хочешь, чтобы слушали тебя, —заявил офицер. — Нас сюда для того и вызвали, чтобы тебя не пускать. Все остальные могут приходить. Сделай милость, не появляйся тут больше, тогда нам не придется здесь понапрасну торчать по три-четыре часа в день. Учти, пока идут эти проповеди, я буду приглядывать только за тобой. За одним-единственным человеком!»



Но потом меня начали приглашать в тот самый храм. Туда опять вызывали полицию — но на сей раз, чтобы избежать стол­потворения. И я снова увидел того же офицера, а он мне сказал: «Ты — это что-то невообразимое. Раньше мы тебя сюда не пуска­ли, а теперь вынуждены храм от толпы оберегать — здание-то ветхое».

В храме были балконы. Внутри могло поместиться тысяч гать прихожан. Но когда я выступал, туда набивались все пятнадцать тысяч. Дело было серьезное, ведь балконы могли обрушиться, они не были рассчитаны на такую толпу, да и храм был очень древний. Естественно, на следующий день власти ограничили доступ людей и впустили внутрь строго определенное число желающих.

Это вызвало очередное недовольство. Тот офицер сказал: «Опять неприятности! Твоя речь длится два часа, но люди собираются часа за три до начала. Они боятся, что иначе не смогут по­пасть внутрь. Странно все это! А я-то считал, что ты не веришь в Бога!»

И я сказал ему на ухо: «И это правда. Не говори никому, хотя тебе все равно не поверят. Но я всегда буду против религии. Я намерен успеть показать всю ее подноготную, прежде чем уйду из этого мира. Не стоит об этом рассказывать, тебе никто не поверит, а я скажу, что никогда ничего подобного не говорил».

Но другого выхода у меня не было. Я говорил о Боге, а потом добавлял, что еще лучше звучит слово «божественность». Так я избавлялся от понятия Бога. Но я все-таки говорил о Боге, и пото­му все, кто был мне нужен —настоящие искатели, изуродованные религиозным духовенством,—все больше интересовались моими выступлениями. Я ведь собрал сливки всех религий!

Иного выхода не было, потому что в противном случае я не смог бы войти в их молельни, а они не пожелали бы приходить ко мне. Их останавливала всего пара характеристик. И я даже не мог ни в чем их обвинить, я себя в этом винил. Мне следовало найти обходной путь к цели. И я нашел такой путь, все оказалось очень просто. Я просто подумал: «Говори их словами, говори на их языке, цитируй их писания. Пусть ты одолжил чужой пистолет, но это ведь не мешает зарядить его своими патронами. Неважно, чей это пистолет, но пули в нем мои! А главную задачу выполняет пуля, а не пистолет. Что же тут плохого?»

Все давалось очень легко, потому что теперь я мог повторять понятия индуизма и слова ислама, но играть свою игру. Я мог говорить языком христианства, играя в собственную игру.

И ко мне приходили все: монахи-джайны, индуисты и буддис­ты, христианские миссионеры и священники —самая разношер­стная компания. Вы не поверите, но... знаете, мало кто видел меня смеющимся, — я так часто хохотал в душе, что улыбка на лице — это было бы уже слишком много. Я рассказывал всякие шутки, но сам не смеялся, потому что превратил в безостановочную шутку всю свою жизнь! Что может быть смешнее? И мне удалось без малейших усилий обмануть всех этих священников и ученых мо­нахов. Они приходили, задавали вопросы, а мне оставалось лишь быть внимательным и переходить на их язык — но между слов, между строк я вставлял то настоящее, чему хотел научить.

Этому искусству я научился у одного рыбака.

В детстве я часами сидел на берегу реки. Там было чудесно. Прекрасные утренние зори, восхитительные вечера. Даже в самое жаркое лето там можно было укрыться под густой сенью деревьев с ветвями, склонившимися к воде... Можно было просто забраться в реку — вода была прохладная и ты очень быстро забывал, что сейчас лето...

И вот сидел я как-то на берегу, глядел на утреннее солнце, а рядом стоял какой-то рыбак. Рыбу обычно ловят на наживку. Ры­баки ловят каких-нибудь букашек, — а рыбы любят ими полако­миться, —и насаживают на крючок. Рыбка подплывает, заглатыва­ет наживку и оказывается на крючке. Рыба видит только букашку, но вместе с ним глотает и крючок, а рыбак тут же выдергивает ее из воды.

Я смотрел, как тот рыбак ловил рыбу, и подумал: «Мне тоже нужно найти такой способ. Нужна наживка, на которую клюнут самые разные люди, которые сейчас принадлежат разным лаге­рям. А в моем лагере — никого». Я был совсем один. Никто не решался заговорить со мной или пройтись рядом, потому что о нем тоже начали бы думать плохо.

И я нашел такую наживку: их собственные слова. В первое время все очень удивлялись. Те, кто знал меня давно и помнил, что я всегда был неверующим, не могли ничего понять. Они были в полном замешательстве. Я это часто замечал.

Однажды я выступал в Исламском институте Джабалпура. Гла­вой этого учреждения был один из моих старых преподавателей, мусульманин. Он даже не знал, что проповедник — его бывший студент. Кто-то просто услышал, как я рассказывал о суфиях, и передал директору института весть о чудесном проповеднике. Ди­ректору просто сказали: «Мы никогда не задумывались о суфиях с такой точки зрения. Выступление этого человека сделает честь нашему заведению».

Если мусульманин начнет вдруг говорить о Библии, христиа­нин будет счастлив, это польстит его самомнению. Если мусульма­нин, индуист или буддист заговорит об Иисусе, начнет восхвалять его, повторять его слова... Особенно в Индии, где мусульмане и индуисты все время убивают друг друга, — там, если немусульма­нин заговорит вдруг о суфизме... Директор института был счаст­лив и пригласил меня выступить. А я всегда принимал такие при­глашения —мне нужно было найти «своих», а они могли прятать­ся где угодно.

Узнав меня, мой давний учитель сказал: «Слышал я о чудесах, но это — чудо из чудес! Неужели это ты говоришь о суфиях, об исламе, о фундаментальной философии мусульманства?!»

«Вас я не стану обманывать, ведь вы были моим преподавате­лем, — сказал я. — Я буду говорить только о своей собственной философии. Я просто научился время от времени вставлять кое-где слово "ислам"—вот и все».

«Господи! — воскликнул он. — Что же делать? Но выхода нет, слушатели уже собрались. Да, ты все тот же хулиган, ты ничуть не изменился. Может, это просто шутка? Тебя рекомендовал один из лучших наших преподавателей, видный знаток суфизма. Я пригла­сил тебя именно по его просьбе».

«Он говорил искренне, — сказал я. — И вам мое выступление тоже понравится. Но помните: я говорю только то, что хочу ска­зать. Неважно, куда меня приглашают, все ведь так просто — я говорю одно и то же, меняю лишь несколько слов. Про суфизм я скажу то же самое, что сказал бы про дзэн, просто меняю одно слово на другое. Главное тут—не забыть, о ком я говорю в данный момент».

И я выступил. Конечно, директор уселся на свое место с пону­рым видом, но стоило мне заговорить, как его лицо прояснилось. После он подошел, обнял меня и сказал: «Теперь я понимаю, что ты просто хотел меня разыграть».

«Я всегда всех разыгрываю, не принимайте это близко к серд­цу*,—сказал я.

«Ты — настоящий суфий», —воскликнул он. «Правду, значит, вам говорили!»—согласился я.

Я выступал в Амритсаре, Золотом Храме сикхов. И повсюду, во всех уголках страны, меня тысячи раз спрашивали: «Почему вы носите бороду?» Я уже привык к этому вопросу, но мне нравилось всякий раз отвечать на него по-разному. Но в Золотом Храме, где я говорил о Нанаке и его провозвестии, ко мне подошел совсем дряхлый сардар. Он коснулся моих ног и спросил: «Сардар-джи, почему ты остригаешь волосы?» Это был неожиданный, новый вопрос, его мне задавали впервые. «У тебя чудесная борода, —про­должил он, — но зачем ты остригаешь волосы? Ты ведь такой на­божный!»

Чтобы быть сикхом, достаточно выполнить пять условий. Они очень просты, любой с этим справится. Их называют «пять К», потому что каждое слою начинается с буквы «к». Кеш означает «волосы», кащр—«нож», каччха значит «белье»... Вот этого, кста­ти, я так и не смог понять. .Что означает это требование? Какой философией оно продиктовано? Странное условие, но должна же быть причина! Я начал расспрашивать сикхских священников. Я сказал: «Все понятно: волосы не остригай, носи при себе меч или кинжал — но вот эта каччха... Какой богословский или философ­ский смысл имеет это условие?»

«Никто никогда об этом не спрашивал, — признались они. — Мы просто выполняем эти пять требований, "пять К"».

Тот старый сардар решил, что я тоже сардар, потому что в Золотом Храме всегда выступали только правоверные сикхи. Моя проповедь была беспримерной. И он был озадачен тем, что я, человек такой набожный, стригу волосы. А мне в ту пору было всего тридцать лет.

И я сказал ему: «Есть одна причина. Я еще не считаю себя совершенным сардаром, не хочу даже делать вид, что я соверше­нен. Поэтому я соблюдаю четыре условия, но волосы стригу. Я прекращу это делать, как только стану настоящим сардаром».

«Верно! — воскликнул старик — Это чудесная мысль, ее стоит обдумать. Каждый должен понимать, что неблагочестиво делать вид, будто ты совершенный сардар, если ты им еще не стал. Ты набожнее всех нас! Мы-то считали себя настоящими верующими, раз уж соблюдаем все пять условий».

Среди таких ют людей я находил «своих». Это тоже было очень легко. Я говорил на их языке, пользовался привычными для их религии оборотами, цитировал их собственные писания, — но передавал свою весть. Разумные люди сразу же понимали это и начали собираться вокруг меня.

Я начал создавать такие группы во всех уголках Индии. После этого мне уже не нужно было говорить о сикхизме, индуизме или джайнизме. Довольно было и того, что я говорил о них десять лет. Когда у меня появились «свои люди», я постепенно прекратил го­ворить о религиях. Перестал я и путешествовать, в этом тоже уже не было нужды. Теперь у меня были свои люди. Если им захочется, они смогут сами прийти ко мне.

Итак, это была неизбежная необходимость. У меня не было иного способа поймать «своих» на крючок. Все уже нашли свою религию, в этом смысле наш мир четко разделен: один человек — христианин, другой — индуист, третий — мусульманин. Очень трудно найти того, кто не относит себя к какой-либо вере. И пото­му мне пришлось переманивать людей из чужих приходов. Одна­ко чтобы приблизиться к пастве, мне нужно было заговорить на ее языке. После этого я постепенно отказался от чужих языков. Я отбрасывал их, и тогда все яснее, все понятнее становилась моя собственная весть.

В те дни мне приходилось говорить от лица религии, пропове­довать именем Бога. Я делал это не по своей юле, просто иного пути не было. Не то чтобы я не пытался его найти, —пытался, но быстро понял, что любой другой подход заставляет людей запи­рать двери на все засовы.

Даже мой отец поражался. Он дивился больше других, потому что знал меня с самого детства. Он прекрасно знал, что я против религии, против духовенства. И когда я начал выступать на рели­гиозных собраниях, он спросил: «Что случилось? Странная пере­мена!»

«Ничего странного, — пояснил я. — Просто пришлось изме­нить стратегию. Иначе мне никогда бы не удалось выступить на Всемирной Индуистской Конференции. Они не пустили бы на сцену безбожника и аморального типа. Но меня все-таки пригла­сили —и, прикрываясь религией, я высказался против религии».

На той конференции председательствовал шанкарачарья, гла­ва индуистской веры. Церемонию открывал король Непала, един­ственного на свете индуистского государства. Шанкарачарье пришлось туго: в своем выступлении я, по существу, саботировал саму идею конференции. Но я так все представил, что произвел большое впечатление на участников. Шанкарачарья ужасно злил­ся. Старик даже встал и попытался вырвать у меня микрофон. Но когда он протянул руку, я сказал: «Дайте мне минуту, и я закончу». Он дал мне ровно минуту—но я уложился, я успел!

Я спросил слушателей... Их там было по меньшей мере сто тысяч, и я спросил: «На чьей вы стороне? Председатель может прервать мое выступление, так он и сделает, но вы пришли сюда, чтобы послушать, и, если хотите слушать меня, поднимите руку— а еще лучше сразу обе руки, чтобы было хорошо видно».

Двести тысяч рук!.. Я посмотрел на старика и сказал: «Простите, но вам придется сесть. Вы уже не председатель—эти двести тысяч рук голосуют против вас. Помните, это они вас выбирали. Сначала они выбрали вас председателем, а теперь голосуют против. А я буду говорить, сколько потребуется».

Любой другой подход не принес бы успеха. На том собрании я нашел несколько сотен «своих». У меня вообще было очень много санньясинов из Бихара.

Я ездил по всей стране, побывал на множестве религиозных собраний и всюду находил «своих». Стоило в каком-нибудь городе появиться группе «моих», как я тут же прекращал выступать там на религиозных сборищах. «Мои» проводили свои собственные кон­ференции и собрания. Но на это ушло немало времени...

Однажды вот как было. Я выступал на конференциивместе с Чандан Муни, монахом-джайном, которого джайны очень уважа­ли. Он говорил первым, и говорил он об истинном Я, о его пости­жении и блаженстве. Я сидел рядом и наблюдал за этим человеком. Слова его были пусты, они не подкреплялись его переживаниями. Я видел его глаза—в них не было глубины.

Я выступал после него и первым делом сказал: «Все, что гово­рил Чандан Муни, — попугайское повторение священных писа­ний. Он, конечно, неплохо потрудился. Отличная у него память, но сам он ничего этого не испытал».

Риск был велик, ведь это была джайнская конференция! Кое-кто уже поднимался с места, чтобы уйти, но я сказал: «Постойте! Неужели вам трудно выслушать меня каких-то пять минут? Уйти вы всегда успеете. Вы совсем не знаете меня, я тут впервые. Дайте мне пять минут. Позвольте незнакомому человеку представиться. Вы разберетесь, кто перед вами, а потом уж поступайте, как знаете».

И пяти минут мне хватило. Через пять минут я сказал: «Ну вот, а теперь все желающие могут уйти». Но никто не ушел. Я выступал

почти два часа. Такая длинная речь не намечалась, до собрания мне выделили всего десять минут. Даже Чандан Муни слушал меня внимательно, не перебивая, а председатель боялся прерывать мое выступление, — он знал, что меня трудно остановить. А я сам ос­танавливаться не собирался и готов был, если понадобится, вы­швырнуть председателя из зала. Он тоже это понимал и потому сидел тихо.

После этого выступления Чандан Муни прислал мне записку. В ней говорилось: «Я хочу встретиться с вами наедине. Я не могу прийти туда, где вы остановились, потому что монах может вхо­дить только в храм. Простите за это, но я прошу вас прийти ко мне».

«Хорошо,—передал я посыльному. — Скажите, что я приду».

И я пришел. Возле храма толпилось человек двести, но Чандан Муни хотел говорить наедине. Он проводил меня внутрь, запер двери, сел рядом со мной на пол и сказал: «Вы были правы. Я не осмелился признаться в этом при всех, но вам хочу сказать, что вы совершенно правы. Я ничего не испытывал, я не знаю, что такое самоосознание. Я не знаю даже, возможно ли оно. Вы были совер­шенно правы, когда сказали, что я, словно попугай, бездумно по­вторяю строки священных текстов».

«Помогите мне! — продолжил он. — Я будто в западне и не знаю, куда идти. Я глава этой общины, но при них боюсь задать вам даже самый невинный вопрос. Они считают, что я обрел себя, как же я могу задавать вам вопросы? Я и сам должен знать ответы на них». На его глаза навернулись слезы.

«Я сделаю, что могу, — сказал я. — Я видел много духовных вождей, но ни у кого не было такого чистого сердца, как у вас. Я прекрасно понимаю, что вы больше не можете выносить эти око­вы. Вы наконец-то встретились с опасным человеком. Между про­чим, сами его пригласили!»

И через два года это случилось. Он поддерживал со мной связь —письма,уроки медитации, практические занятия медитацией—и через два года оставил свою джайнскую общину. Его там очень уважали, а община была очень богатая... но он все это бро­сил.

Он приехал ко мне, а я его сначала даже не узнал. Когда он постучал в двери и сказал: «Я — Чандан Муни», я ответил: «Вы очень изменились!»

«Я вышел из тюрьмы, я сбросил ярмо чужих знаний. Это такое облегчение, что я снова чувствую себя молодым!» А ему было тогда семьдесят лет. «Теперь я готов делать все, что вы скажете, — про­должил он. — Я поставил на карту все. Когда-то я был богат, но отрекся от всего, что имел, и стал монахом. Теперь я отрекся от джайнизма и монашества — чтобы стать никем, но быть свобод­ным, совершенно свободным...»

Когда люди сидят молча,когда они внимательны и смакуют каждое слою, когда они сосредоточены, медитативны, мне удает­ся выразить намного больше. Таким людям гораздо больше можно объяснить.

Если передо мной не «мои», я непременно начинаю с самых азов. Но тогда самолет не взлетает, самолету приходится выпол­нять роль автобуса. Можно, конечно, пользоваться самолетом как автобусом, но взлететь он может, только набрав нужную скорость, а это требует определенных условий.

В Индии я выступал перед миллионами людей. Я говорил с несколькими тысячами сразу — на некоторые выступления соби­ралось тысяч пятьдесят. Пятнадцать лет я скитался по всей стране, от края до края. И я попросту устал от всего этого. Я устал от того, что каждый день мне приходилось начинать с азов. «А», «Б», «В» — не больше. И я понял, что так мне никогда не добраться до послед­них букв алфавита. Тогда я и прекратил путешествовать.


Просмотров 182

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!