Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Меня часто спрашивают: что я чувствовал, когда наступи­ло просветление? 3 часть



Меня вот что поражало-, если обсудил какую-то тему, выявил ее логическую структуру, ощутил всю ткань проблемы, тебе уже не нужно ничего зубрить. Это твое собственное открытие, и оно за­поминается навсегда. Этого уже не забыть.

Не сомневаюсь, что студенты меня любили, потому что никто другой не предоставлял им большей свободы и не относился к ним с большим уважением. Никто не окутывал их такой любовью, никто не помогал оттачивать разум.

Обычных преподавателей больше всего заботила зарплата, но лично я никогда за ней не ходил. Чаще всего я просто поручал это кому-то из студентов. Я говорил: «В первых числах месяца забери, пожалуйста, мою зарплату и принеси сюда. Можешь взять оттуда, сколько тебе понадобится».

За все годы моей работы в университете я ни разу не получал зарплату лично. Однажды ко мне пришел наш бухгалтер. Он ска­зал: «Я ни разу не видел вас у кассы. Мне уже просто интересно было, но потом я понял, что у меня вы вряд ли когда-то появитесь. Простите, что заявился в ваш дом без приглашения, но мне просто хочется узнать, что вы за человек. В первый день месяца препода­ватели с самого раннего утра очередь в кассу занимают, но вас среди них никогда нет. Прибегает какой-то студент с доверен­ностью, но я хочу убедиться, что вы действительно получаете эти деньги».

«Не волнуйтесь,—ответил я, —деньги мне приносят в целости и сохранности». Когда кому-то доверяешь, он вряд ли тебя обма­нет.

За все те годы ни один студент ни разу не взял ни гроша, хотя я так и говорил: «Берите, если нужно. Если нужны деньги, можете взять, я разрешаю. Возвращать не придется, я в долг не даю, мне просто лень запоминать, кто и сколько мне должен. Я отдаю день­ги просто так». Но ни один студент ни разу не взял ни гроша.

Всех преподавателей интересовала только зарплата — и, ра­зумеется, повышение в должности. Я ни разу не замечал у них интереса к студентам, к будущему этих студентов и, в частности, к их духовному росту.

И когда я понял это, я открыл небольшую школу медитации. Один из моих приятелей отвел для этой цели принадлежавшее ему чудесное бунгало в саду. Он соорудил там мраморный храм для медитаций. Места хватало. Там одновременно могло помес­титься полсотни человек. И туда приходили не только студенты, но и преподаватели, даже наш заместитель ректора. Они приходи­ли, чтобы понять, что такое медитация,



В Индии мусульмане ходят в одном наряде,а индуисты — в другом. Пенджабцы носят одно, бенгальцы —другое, а уроженцы Южной Индии —третье. Например, в Южной Индии носят набед­ренные повязки — дхоти, обычные полоски ткани, которые обо­рачивают вокруг бедер, а потом подбирают к поясу так, что ткань поднимается выше колен. Так принято даже в университетах, где преподаватели нередко читают в таком наряде лекции.

Я любил набедренные повязки, потому что это самая простая одежда, проще не придумаешь. Не нужно ничего шить и кроить. Такую повязку можно сделать из любого отреза ткани. Но я был не в Южной Индии, а в Центральной, где набедренные повязки носят только бродяги, попрошайки и прочие подозрительные типы. Это знак того, что человеку плевать на мнение общества и все равно, что о нем подумают.

Когда я впервые заявился в университет в набедренной повяз­ке, студенты и преподаватели высыпали из аудиторий и просто остолбенели. Иду я себе по коридору, а все вокруг замерли и пя­лятся на меня. Я просто машу им рукой. Всеобщее внимание всегда приятно!

Выходит заместитель ректора. «В чем дело? — спрашивает он. — Что тут за столпотворение? Почему занятия прерва­лись?..» — и тут он видит меня. Я жестом приветствую его, а он растерялся и даже не машет рукой в ответ.



«Могли бы и поздороваться, — говорю я. — Понимаете, всем интересно стало посмотреть на мою набедренную повязку». Кста­ти, я думаю, что она действительно всем понравилась, потому что преподаватели у нас ходили в очень дорогих, роскошных костю­мах. Зайдешь к ним в гости и поражаешься — всюду одна только одежда, весь дом ею завален. Хозяин, слуга — и горы костюмов.

«Видите, как здорово? Даже если вы в коридоре появитесь, ник­то не станет выскакивать из аудиторий, — говорю я. —А бедняга в набедренной повязке—вы ведь знаете, их только нищие носят, — мигом заставил их забыть об уроках. Пожалуй, отныне я все время буду носить только дхоти».

«Пошутили — и хватит, — заявляет он. — Не стоит заходить слишком далеко».

«Понимаете, — говорю я, — если уж я что-то решил, то непре­менно довожу дело до конца».

«Что вы имеете в виду? — спрашивает он. —Вы действительно намерены являться в университет в набедренной повязке?»

«Именно так, — киваю я. —А если мне попытаются помешать, я сниму и это. Поверьте на слою! Если хоть кто-то попробует запретить мне так одеваться, если кто-то начнет говорить, что преподавателю это не к лицу... Мне-то что? В общем, если никто не возражает, я буду ходить в дхоти. Если кому-то это не нравится, я ее тут же сниму. Представляете, что тогда начнется?»

Сцена была замечательная! Студенты слышали наш разговор и захлопали в ладоши, а заместитель ректора был так смущен, что молча вернулся в свой кабинет. Больше он ни слова не произнес о моей набедренной повязке. Я его даже спрашивал: «Так что на­счет моей дхоти? Собираетесь принимать какие-то меры?»

«Оставьте меня в покое,—отвечал он. — И делайте, что хотите. Я лучше промолчу, вам ведь что ни скажешь, все может оказаться ошибкой. Кто знает, что вам в голову взбредет? К тому же я ведь не предлагал вам снять повязку, я просто советовал одеваться так, как вы прежде одевались».

«Мой прежний наряд вышел из моды, — пояснил я. —А я не привык оглядываться на прошлое. Теперь я хочу носить набедрен­ную повязку».

Сперва я наряжался в набедренную повязку и длинную накид­ку. Потом я перестал носить накидку и довольствовался длинным шарфом. Это вновь чуть не привело к скандалу, но заместитель ректора сумел сохранить самообладание. Все опять выскочили в коридор, но он не появился — боялся, наверное, что я все-таки снял дxomu! Он попросту не вышел из кабинета. Тогда я сам к нему постучал.

«Вы таки сделали это?»—поинтересовался он.

«Еще нет, так что выходите, не бойтесь», — ответил я.

Он приоткрыл дверь, высунул голову, окинул меня взглядом и сказал: «Но кое-что все же изменилось. Вы сняли накидку».

«Верно подметили,—согласился я.—Хотите что-то сказать по этому поводу?»

«Нет,—коротко бросил он. — Когда дело касается вас, я даже в разговоре с другими молчу. Мне уже звонят всякие репортеры, они спрашивают: "Как вы допускаете такое в своем университете?" Вы создали прецедент, теперь некоторые студенты и даже преподаватели тоже являются на занятия в дхоти. А я сказал журналис­там: "Пусть хоть все начнут так одеваться—мне плевать. Я не стану связываться с этим парнем. Он пригрозил, что, если ему запретят так одеваться, он начнет ходить юобще голышом. Еще он говорит, что в Индии нагота издавна считается признаком духовного пути. Махавира ходил голым, все двадцать четыре тиртханкары джай­низма ходили голыми, тысячи монахов и в наши дни ходят голы­ми. Если даже тиртханкара ходил нагишом, то почему универ­ситетский профессор не может? В Индии нагота никогда не счи­талась чем-то неприличным».

А потом он добавил: «Вот что я им отвечал. Если ему так уж хочется создавать вокруг хаос... К тому же у него уже есть последо­ватели Многие студенты готовы выполнять любые его указания. Лучше оставить его в покое».

Знаете, что я замечал на протяжении всей жизни? Если ты готов хоть немного пожертвовать нормами приличия, перед то­бой тут же открываются все пути. Общество сыграло с нами злую шутку. Оно внушило нам огромное почтение к правилам прили­чия и оградило ими все, чего не хочет видеть со стороны людей. Если делаешь то, что ему не нравится, ты тут же теряешь респекта­бельность. Но стоит тебе заявить: "А мне плевать на приличия", как общество уже ничего не в силах поделать, ему нечего тебе проти­вопоставить.

Став университетским преподавателем,я ют что прежде всего сделал... Я вошел в класс и увидел, что девушки сидят по одну сторону, а юноши — по другую. К тому же первые пять-шесть рядов аудитории были совершенно пусты. «Кого я буду учить? — спросил я. — Пустые столы и стулья? Что это такое? Кто вам велел так рассаживаться? Давайте-ка, садитесь поближе ко мне, причем вперемешку!»

Студенты заколебались. Преподаватели никогда не настаивали на том, чтобы юноши и девушки сидели вместе. «Живенько! — потребовал я. — Иначе я извещу декана о том, что тут происходит

кое-что совершенно неестественное и противоречащее здравому смыслу».

Они пересаживались долго, неохотно... «О чем тут думать? — спросил я. — Просто сядьте на другой стул! На моих занятиях вы не будете сидеть отдельно. Кстати, я не буду возражать, если маль­чик коснется девочки, а девочка дернет его за рубашку. Все, что естественно, я только приветствую. Мне не нужно, чтобы вы сиде­ли тут как замороженные. Мои занятия будут особыми. Я хочу, чтобы вы радовались. Я знаю, что вы все равно перебрасываетесь записочками. Теперь в этом не будет нужды. Просто сядьте рядом, вручите девушке записку или скажите ей, что хотите сказать. Мо­жет быть, для вас это новость, но вы уже половозрелые. Вам уже пора действовать. А вы сидите и только философией занимаетесь! Это же безумие! Разве в вашем возрасте философией нужно зани­маться? Нужно шататься по улицам и влюбляться! Философия — это для стариков, которые ни на что иное уже не способны. Вот состаритесь, тогда и будете ее изучать».

Студенты жутко перепугались. Раскованность возникала мед­ленно, и тогда другие группы начали завидовать моей. Их препо­даватели докладывали декану, что я опасен, что я подталкиваю юношей и девушек к самому запретному. Вместо того чтобы ме­шать их общению, я им помогаю! Я им так и говорил: «Кто не умеет писать любовные записки, подходите ко мне, я научу. Филосо­фия — дело второстепенное, да и программа у нас не такая уж насыщенная. Мы можем за полгода пройти двухгодичный курс. А оставшиеся полтора года будем веселиться, петь и танцевать! Кто против?»

Наконец, декан вызвал меня и заявил: «До меня доходят разные слухи... Что вы можете об этом сказать?»

«Вы ведь были когда-то студентом?» — поинтересовался я.

«Да, конечно. Разумеется, у меня высшее образование», — отве­тил он.

«Тогда вспомните молодость,—предложил я.—Вспомните де­вушек, которые сидели в противоположном углу аудитории. О чем вы тогда думали?»

«Странный вы человек... — сказал декан. — Я ведь вызвал вас, чтобы получить ответы на конкретные вопросы».

«Успеется,—сказал я.—Ответьте сначала на мой вопрос. Толь­ко, чур, откровенно, иначе я завтра же задам его на общем соб­рании университета, перед всеми профессорами и студентами. Если желаете, вопрос можно обсудить открыто, даже проголосо­вать».

«Не кипятитесь, — предложил он. — Возможно, вы правы. Я помню молодость. Сейчас я уже стар, но — надеюсь, вы этого ни­кому не скажете,—в юности я думал только о девушках. Учителей я почти не слушал. Впрочем, мало кто их слушал. Мы перебрасы­вались записочками, шептались...»

«Значит, я могу идти?» — спросил я.

«Идите, — махнул он рукой. — Идите и делайте, что хотите. Я не собираюсь вступать с вами в споры на общих собраниях. Тем более что вы правы. Но меня вы тоже должны понять —эта долж­ность мне дорога, а если я начну допускать подобные вещи, госу­дарство мигом лишит меня места».

«Ваша должность меня не интересует, —заявил я. —Хочется вам быть деканом — будьте, но меня лучше к себе не вызывайте. Пусть жалуются, сколько угодно, но вы ведь понимаете, что я прав».

«Понимаю», — признался он.

А потом другие студенты, которые у меня не учились, начали проситься на мои лекции. «Можно, мы тоже будем ходить?» — спрашивали они.

«Где еще вы сможете так весело изучать философию? — гово­рил я.—Конечно, приходите! Пусть приходят все, кому захочется. Я не проверяю посещаемость, а ежемесячные сводки заполняю наугад — отсутствовал, присутствовал, отсутствовал, присутство­вал... Главное, чтобы у каждого студента было не меньше семидесяти пяти процентов посещаемости, иначе к экзаменам не допустят. Остальное меня не волнует. Так что приходите».

На моих занятиях в аудитории яблоку негде было упасть. Сту­денты сидели даже на подоконниках, хотя в это время должны были быть на других лекциях.

Опять пошли жалобы, а декан сказал: «Не приходите ко мне с жалобами на этого парня. Если студенты не желают посещать ва­ши лекции, это ваши проблемы. Что я могу поделать? Подумайте, почему они предпочитают ходить к нему? У них в программе философии нет, но они не хотят ходить к вам на историю, эконо­мику и политику. И что я могу поделать? К тому же этот парень мне уже сказал: "Не связывайтесь со мной, иначе устрою публичный диспут"».

Но жалоб было так много, что ему все-таки пришлось появить­ся в моей аудитории. Он понимал, что лучше не вызывать меня к себе, и потому сам пришел на мое занятие. И он не мог поверить своим глазам.

Дело в том, что на занятия философией мало кто записывается. Философия не приносит особого дохода. Но аудитория была пе­реполнена, декан едва протиснулся внутрь. Я просто увидел, что он стоит в самых дверях, в толпе студентов. И я сказал: «Ребятки, пропустите своего декана. Пусть он получает удовольствие вместе со всеми».

Но он глазам поверить не мог: юноши и девушки сидели впе­ремешку и внимательно слушали мою лекцию. Никакого шума — я это в корне пресекал. К тому же теперь парни сидели рядом с девушками, им не нужно было записочками перебрасываться и головой вертеть.

Декан сказал: «Не могу поверить, что при таком столпотво­рении в классе царит полная тишина!»

«Так и должно быть, потому что никто на них не давит, — по­яснил я. — Я им сразу сказал, что они могут уходить в любой момент, не спрашивая разрешения. Любой может просто встать и выйти. Любой может войти и сесть. Мне все равно, сколько их тут. Мне нравится преподавать, и я буду это делать. И если студент хочет слушать, пусть слушает или катится на все четыре стороны. Но, честно говоря, мало кто уходит во время лекции».

Декан сказал: «Эх, если бы на всех занятиях так было!.. Но я не такой смелый, как вы. Я просто не могу заявить государству, что такой подход лучше».

Однажды меня вызвали на семинар,где собрались деканы и ректоры из множества университетов. Их тревожил низкий уро­вень дисциплины в школах, колледжах и университетах. Их вол­новало то, что молодое поколение не питает должного почтения к преподавателям.

Я послушал, что они говорят, и заявил: «На мой взгляд, вы упус­каете из виду самое главное. Учитель — это тот, кого уважают. Он просто не может требовать уважения. Если его не уважают, он попросту не настоящий учитель. Он ошибся в выборе профессии, это не его призвание. По определению, учитель — это тот, кого уважают. Это естественное уважение, его нельзя требовать. Разве почтение может быть искренним, если навязывается силой? Если ученик обязан уважать учителя... Теряется весь смысл, это поддель­ное уважение. Когда уважение есть, оно воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Оно просто есть. Настоящего учителя и так уважают».

И я спросил собравшихся: «Вместо того чтобы требовать от учеников почтения к учителям, вы бы лучше подумали — может, вы плохих учителей нанимаете? Может, они и не учителя вовсе?»

Учителя — как поэты, ими рождаются. Это великое искусство. Учителем может быть далеко не каждый, но в условиях всеобщего просвещения стране нужны миллионы учителей. Представьте, что

в какой-то стране решили, что все поголовно должны изучать поэтику, а преподавать ее могут только настоящие поэты. Для это­го потребуются миллионы поэтов! Конечно, тогда непременно учредят какие-нибудь курсы и колледжи для подготовки поэтов, но такие «обученные» поэты будут фальшивыми. И они начнут требовать: «Аплодируйте! Мы ведь поэты! Почему вы нас не уважа­ете?» Так случилось с учителями.

В прошлом учителей было очень мало. Человеку нередко при­ходилось искать учителя за тысячи миль. К таким учителям отно­сились с невероятным почтением, но его причиной были только душевные качества самого учителя. Никто не требовал почтения от учеников и студентов. Уважение возникало само собой.

На пути

Знаете, как я жил? Я годами скитался по всей Индии, а в меня бросали камни, старые ботинки и ножи. Вы даже не представляете, что такое индийские железные дорога и залы ожидания. Вы не представляете, как живут в Индии. Грязь, уродство, убожество, но все к этому привыкли. Все эти годы я страдал не меньше, чем Иисус на кресте. Может, даже больше, потому что он висел на кресте несколько часов. И если в тебя просто стреляют, все конча­ется очень быстро. Но быть бродячим Учителем в Индии—насто­ящие муки.

Наш мир невероятно преобразился.Каких-то триста лет на­зад он был очень большим. Если бы Гаутама Будда и пожелал обратиться ко всему человечеству, у него ничего бы не вышло. Тогда просто не было таких средств массовой информации. Люди жили в разных мирах, почти изолированных друг от друга. И в этом была особая простота.

Иисус был евреем и потому обращался к своим сородичам, а не ко всему миру. На своем осле он просто не смог бы объехать весь мир. Даже маленькую Иудею обойти—это уже был подвиг. Человеческие познания были очень узкими. Многие народы даже не подозревали о существовании друг друга.

Гаутама Будда в Индии, Лао-цзы в Китае, Сократ в Афинах — они были современниками, но не слышали друг о друге.

До научной революции в области транспорта и связи было множество миров «в себе». В одном мире не задумывались о дру­гих, не имели представления об их существовании. Но по мере того, как люди все больше узнавали друг о друге, мир уменьшался. С нынешним миром не справился бы ни Будда, ни Иисус, ни Мои­сей, ни Конфуций. Их взгляды были слишком привязаны к мест­ности, их культура была слишком узкой.

Но нам повезло. Мир стал таким крошечным, что все уголки планеты тесно связаны. Сколько ни старайся, ты не можешь жить сугубо локальными проблемами. Поневоле приходится учитывать весь мир. Тебе приходится думать о Конфуции, приходится думать о Кришне, Сократе и Бертране Расселе. Если не воспринимаешь мир как одно целое, если не учитываешь вклад гениев со всех уголков земли, то не можешь считать себя современным челове­ком. Пропасть слишком велика... двадцать пять, двадцать веков... ее почти невозможно преодолеть.

Есть только один способ пересечь эту пропасть — понять, что ты не должен довольствоваться собственными познаниями, не мо­жешь удовлетворяться повторением уже усвоенного. Нужно при­ложить невероятные усилия и все-таки научиться говорить на всех языках.

Этот труд — изучение всего разнообразия человеческого ге­ния —очень тяжел, но в то же время восхитителен. Если в тебе есть хотя бы слабый огонек понимания, ты без особых затруднений сможешь создать синтез. И такой синтез должен охватывать не только религиозных мистиков — это лишь одна сторона дела. В такой синтез должны войти все художники — музыканты, поэты, танцоры и живописцы, — и все их прозрения. Нужно учесть всех, кто внес в нашу жизнь что-то новое, чем-то обогатил человечество. Но никто никогда не считал, что люди искусства делают огромный вклад в.религиозность.

Однако важнее всего рост научный. В прошлом синтетический взгляд на душу и религию никогда не учитывал развитие науки. Начнем с того, что самой науки тогда не было, а ныне она преоб­разила всю нашу жизнь. Жизнь никогда уже не станет прежней.

На мой взгляд, это и есть главный треугольник: наука, религия и искусство. Измерения совершенно разные, эти области говорят на разных языках, часто противоречат друг другу. На первый взгляд, у них мало общего, но проникновение в существо каждого предмета покажет, что там, в глубине, они могут сливаться и стать единым целым.

И я пытался сделать почти невозможное.

Когда я учился в университете, преподавателей часто удивлял мой выбор предметов. Я изучал философию, но посещал лекции по физике, химии и биологии. И преподаватели удивлялись, они говорили: «Ты ведь учишься на философа. Зачем тебе химия?»

«Я не собираюсь заниматься химией, — отвечал я. — Я просто хочу понять, чего добились в этой науке, чего добились в физике. Подробности мне не нужны, но знать главное совершенно необ­ходимо».

Впрочем, на лекции я редко ходил, чаще сидел в библиотеке. Преподаватели говорили: «Что ты целыми днями делаешь в биб­лиотеке?» Дело в том, что сотрудники библиотеки жаловались на меня. По утрам я врывался туда первым, а вечером меня приходи­лось оттуда чуть ли не силой выпихивать. Я торчал там весь день напролет и читал книга не только по философии. Я рылся на всех полках, во всех секциях, читал книги на самые неожиданные темы.

И я говорил: «Трудно объяснить... В будущем я намерен создать некое синтетическое целое и учесть все, что несет в себе хотя бы капли истины. Я хочу охватить все, найти тот образ жизни, кото­рый основан не на спорах и противоречиях, а на глубоком проникновении в суть вещей, на лучших достижениях всех сфер че­ловеческого знания и мудрости».

Меня считали тронутым, потому что такая невообразимая за­дача кого угодно доведет до безумия. Она просто необъятна и непосильна. Одного только эти люди не понимали: безумие мне не грозило, потому что я уже оставил разум далеко позади и стал просто наблюдателем.

Разум—это утонченная и очень сложная вычислительная ма­шина. Человек создал чудесные счетные машины, но ни одна до сих пор не сравнится с человеческим умом. Наша память способна вместить содержимое всех библиотек мира. А книг на свете очень много, даже в одной-единственной библиотеке их может быть очень много. Если все книги библиотеки Британского Музея выст­роить одну за одной, этот ряд трижды обойдет земной шар! И это только одна библиотека! В Москве и Гарварде есть библиотеки не меньше, а то и больше. Но любой человеческий разум способен вместить все, что говорится в этих книгах, он в состоянии все это запомнить. В мозге миллиарды клеток, и каждая из них способна сберегать миллионы единиц информации. Разумеется, от такого обилия сведений любой свихнется. Любой, кроме того, кто уже отстранился от собственного разума. Если ты не умеешь медити­ровать, безумие, считай, гарантировано. В этом мои преподавате­ли были правы, ошибались они в другом: они не знали, сколько усилий я трачу на медитации.

Я читал самые неожиданные книги. Я перечитал самые стран­ные священные писания со всех уголков планеты. И все же я оста­вался наблюдателем, потому что уже нашел свою родину. Мне нечего было искать в этих книгах, нечему было там учиться. Читал я совсем в иных целях. Я хотел сделать свое провозвестие всеоб­щим, свободным от любых локальных ограничений. И я очень рад, что мне это удалось.

Люди полюбили меня и назвали «Учителем Учителей». Такое звание они дали мне от большой любви. Что касается меня самого, то я считаю себя обычным человеком, которому хватило упорства, чтобы оставаться независимым, бороться с любыми условностя­ми, избегать тисков религии, политических партий и каких-либо группировок Я не отношу себя ни к какой-то нации, ни к какой-то расе. Я всеми силами старался быть самим собой и ни от кого не зависеть. И эти усилия принесли мне невероятную целостность, уникальность и подлинность. Они вознаградили меня чудесным блаженством.

Но в то время мне необходимо было много чего узнать. Любой, кто попытается стать Учителем после меня, должен помнить, что ему тоже придется пройти все то, через что я прошел, иначе Учи­телем не стать. Иначе он останется выразителем чего-то локаль­ного — индуистским учителем, христианским миссионером или исламским проповедником, но не Учителем для всех людей без исключения. Да, после меня трудно будет стать Учителем!

Пробудившийся очень глубоко понимает людей.Он постиг себя и потому знает, в каком жалком состоянии пребывает каждый человек. Ему жалко людей, он полон сострадания. И он не распла­чивается злом за зло — прежде всего потому, что не испытывает никакой обиды. Кроме того, он жалеет других и потому не испы­тывает к обидчикам никакой ненависти.

Вот что случилось со мной в Бароде, где я обращался к большо­му собранию людей. Кого-то из тех, кто сидел в первом ряду, мои слова так задели, что человек вышел из себя, полностью потерял контроль над собой и швырнул в меня туфлей. В тот миг я вспом­нил, как студентом играл в волейбол. Я поймал туфлю в воздухе и попросил бросить мне вторую. И тот человек растерялся! Я сказал: «Бросай и другую! Что мне делать с одной? А вообще, если так уж хочешь мне что-то подарить на память...» Но он ждал, и я сказал: «Чего ждешь? Бросай другую! Не смогу же я ходить в одной туфле! А возвращать я не стану, потому что не расплачиваюсь дурным за дурное. Так что давай, бросай мне вторую туфлю!»

Он был потрясен, он не мог поверить в происходящее. Во-пер­вых, он сам не понимал, как мог швырнуть в меня туфлей, —а это был очень приличный человек, известный ученый-санскритолог, пандит. Он сам не предполагал, что может такой номер выкинуть, но это все же случилось—вот она, власть подсознания! Если бы я сделал то, на что рассчитывало его подсознание, все было бы в порядке. Но я потребовал вторую туфлю—вот это его и доконало. Он был ошеломлен. И я сказал его .соседу: «Помогите ему снять вторую туфлю. Я не отстану. Мне нужны обе. Я как раз собирался купить новую пару, но этот человек такой щедрый!» А туфли дейс­твительно были новенькие, с иголочки.

Вечером тот человек пришел ко мне, встал на колени и попро­сил прощения. «Конечно, я уже все забыл. Я не обижен, за что же мне вас прощать? Чтобы простить, нужно сперва рассердиться. А я не злился — наоборот, мне понравилось! Здорово получилось. Вам удалось разбудить тех, кто задремал на лекции. Вообще, я подумал, что это отличная мысль: в следующий раз я специально усажу в зал своих людей, чтобы они время от времени швыряли в меня обувью и будили спящих! Во всяком случае, это поможет слушателям быть хоть немного внимательнее. Так что я вам очень благодарен».

Потом он долгие годы писал мне письма: «Прошу вас, простите меня! Я буду писать, пока не получу прощение».

Но я отвечал ему: «Сначала меня нужно разозлить. Если я скажу, что прощаю вас, то тем самым признаюсь, будто я обижался. Как же я могу простить? Это вы меня простите за то, что не могу на вас обижаться и, следовательно, не могу простить. Вы меня простите!» Не знаю, простил он меня или нет, но письма прекратились.

Я очень не хочу, чтобы меня хоть как-то связывали с поня­тием религии.Причина лишь в том, что вся история религии — штука грязная. Это уродливая история, она отражает деградацию человека, его бесчеловечность, все дурное, на что он способен. И это относится не к какой-то одной религии! По всему миру постоянно разыгрывался один и тот же сценарий: эксплуатация че­ловека во имя Бога. Поэтому мне становится очень неловко, когда меня тем или иным способом связывают с понятием религии. Впрочем, есть и другая проблема: в жизни человеку подчас прихо­дится решать, что именно он ненавидит.

В моей юности я был известен в университете как атеист, как человек нерелигиозный и настроенный против всех моральных принципов. Да, я придерживался и продолжаю держаться этой позиции. В этом я не изменился ни на каплю. Мое отношение остается прежним. Но репутация человека неверующего и амо­рального создавала немало трудностей. Это осложняло общение с людьми, делало его почти невозможным. Эти характеристики — аморальность, безверие и все прочее — непроницаемой стеной отгораживали меня от людей. Я бы таким и оставался, для меня тут проблем не было, но я видел, что это не позволит мне поведать о своих переживаниях, поделиться с другими своим опытом.

Стоило людям узнать, что я не признаю ни религию, ни мо­раль, как они тут же замыкались в себе. Достаточно было услы­шать, что я не верю в Бога, в рай и ад, — и они тут же шарахались от меня, как от чумного. Это относилось и к людям образованным, ведь я был университетским профессором, а вокруг работали сот­ни преподавателей и ученых, людей разумных и толковых. Но они тоже избегали меня — им не хватало смелости отстаивать собс­твенные убеждения, они не умели спорить.

А я спорил всегда и всюду—на улицах, в университете, в мага­зинах, повсюду, где можно было с кем-то поговорить. Я безжалос­тно критиковал религию и старался окончательно избавить лю­дей от этой чуши. Но результат был прост: я остался один, как остров в безбрежном океане. Никто со мной не разговаривал, со мной не решались даже здороваться —кто его знает, что из этого получится? И тогда мне пришлось выбрать новую стратегию.

Как ни странно, я подумал вдруг, что те люди, которых занима­ет поиск истины, рано или поздно обращаются к религии. Меня они считали неверующим, и потому не хотели со мной разговари­вать. Но ведь именно эти люди действительно хотели постичь истину! Это они пошли бы со мной в неизвестность! Однако у них уже была религия, своя секта, своя философия, а меня они считали неверующим. Нас разделял барьер. Но именно таких людей я искал!

Конечно, были те, кого религия не интересовала —но и истина тоже. Их занимала обыденность: как больше денег заработать, как стать великим политиком — президентом или премьер-минист­ром. У них были будничные интересы. Такие люди не интересова­ли меня, а их не интересовало то, что я мог предложить. Если бы им предложили выбор между истиной и постом премьера, они без колебаний выбрали бы министерскую должность. А про истину они так сказали бы: «Спешить некуда. Впереди целая вечность, истина подождет, а вот такой возможности заполучить портфель министра больше, наверное, и не будет! Не каждому такое счастье выпадает! Истина повсюду, так что ее мы рано или поздно найдем. Давайте же сначала позаботимся о мимолетном, преходящем. Это похоже на прекрасный сон! Настоящая действительность никуда не денется, а чудесный сон краток».


Просмотров 198

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!