Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Вместо отдыха – новые испытания 14 часть



Как только я приступил к разминке, все сомнения и опасения слетели с меня разом. Всякие размышления были уже бесполезны. Все, что теперь случится, от меня уже не зависит. Именно теперь я почувствовал, что Игры по-настоящему начинаются для меня сейчас.

Наверное, из-за того, что я был чемпионом, защищающим свое звание, я, продвигаясь среди своих соперников, испытывал чувство «я лучше других». Я не мог не сознавать, что они смотрят на меня, во-первых, как на чемпиона, а во-вторых, как на бегуна, прошедшего отличные прикидки перед Играми. Я должен был действовать на них обескураживающе одним своим присутствием. По крайней мере я хотел этого.

Наконец снова я появился на пункте переклички. Здесь нас проверяла большая группа японских секрета рей. Они работали спокойно и эффективно. Здесь же была и женщина с иголкой и ниткой в руках, чтобы подшить номер, если окажется необходимым. За 10 минут до старта нас через подземный туннель провели на поле, и мы оказались у самого начала предпоследней прямой. Теперь ходьба до самого старта.

Мы появились на стадионе как раз в момент, когда давали старт первому забегу. Я был довольно-таки потрясен, увидев, как никому не известный бегун из Кении Кипругут исполнил великолепное соло с результатом 1.47,8. Он выиграл у второго почти целую секунду, и в этом забеге наихудший квалификационный результат составлял 1.48,9. Остальные два забега перед моим были менее фантастическими. Победители в них показали 1.50,3 и 1.49,5. Дышать стало чуточку легче.

Я привез с собой шиповки, которые сохранял еще со времени турне по США в 1963 году, и пробежал в них все забеги, исключая первый на 1500 м. Мы положили наши туфли и отправились посмотреть третий забег, где бежали Киндер и Грот. Киндер выиграл с неплохим временем – 1.49,5. Однако я испытал смешанное чувство огорчения и облегчения, когда Грот, имевший в сезоне лучший результат, на прямой сник и, хромая, закончил бег, выбыв из дальнейших состязаний.

Как в Риме и в Перте, здесь мне опять выпала внешняя дорожка. Не помню, что у меня были какие-то особенные соображения ни когда я трусил около стартовой линии, ни когда меня вызвали на старт. Я принял низкий старт, рассчитывая быстро уйти вперед и к моменту, когда кончится разделение дорожек, занять удобную позицию.



Однако, когда мы вымахали из первого виража, обнаружилось, что и другие также взяли быстрый старт. Я был где-то в самом хвосте. Бегуны сбились в тесную кучу, и я решил, что ничего страшного не произойдет, если я останусь там, где есть, и последую тактике выжидания. Темп был довольно быстрый. На предпоследней прямой я бежал достаточно легко, намереваясь в то же время улучшить свою позицию и занять место, с которого можно было бы атаковать обоих лидеров. На последнем повороте, чтобы не попасть в «коробочку», я обошел обоих и взял лидерство. Я внимательно смотрел то в одну, то в другую сторону, чтобы кто-нибудь не захватил меня врасплох внезапным броском. Я выиграл за бег с небольшим преимуществом, но на последней прямой еле сдерживал себя, чтобы не втянуться в спринт, потому что стремился выиграть забег с наименьшей затратой сил.

Странно, но то же ощущение у меня возникало и на финише первых забегов на 1500 м. Я был доволен результатом 1.49,0, учитывая легкость, с которой он мне достался.

Я остался на поле, чтобы посмотреть следующие два забега, особенно мне хотелось увидеть выступления Джорджа Керра и Билла Крозерса. Оба выиграли. После этого я присоединился к группе австралийцев, и мы приготовились наблюдать забег на 10 000 м. Тем временем Артур побежал в будку, где находился репортер новозеландского радиовещания.



Перед стартом мы согласились, что соревнование, пожалуй, сложится как поединок между австралийцем Роном Кларком и нашим Мюрреем. Вопрос, мы полагали, заключается только в том, сумеет ли Кларк достаточно измотать Мюррея, чтобы лишить его мощного спурта на финише. О своей тактике в предстоящем забеге Мюррей тогда никому не распространялся.

Как только он потерял контакт с лидерами и начал оттесняться назад, я вспомнил о традиционной дружбе, связывающей Австралию и Новую Зеландию, и немедленно переключил свои надежды на успех Кларка. Но бег выиграл Билли Миллз, и это был самый худший исход, который можно было ожидать. Я не имею ничего против неожиданного успеха Билла Миллза. Но дело в том, что Миллз американец, а американцы по традиции мастера на коротких дистанциях, и нам, остальным нациям, естественно, не очень приятно видеть, как они начинают осваивать новые для них виды бега на выносливость. Забег на 10 000 м остался в моей памяти как одно из самых волнующих состязаний Олимпиады. Приводил в изумление тот факт, что после изматывающей борьбы, где график бега был все время в рамке графика олимпийского рекорда, судьба на последних 300 ярдах бега улыбалась то одному, то другому бегуну.

Не дожидаясь своих товарищей, я поехал в олимпийскую деревню отдыхать перед полуфиналом следующего дня.

Я ознакомился с жеребьевкой, как только ее результаты стали известны, и обнаружил, что, невзирая на шесть бегунов очень высокого класса, которых жребий свел со мной, мой забег все же самый легкий. Наличие в моем забеге стольких равных по силе бегунов означало, что темп бега будет, вероятно, высоким. Я привел в восторг, узнав, что Джордж Керр вытянул второй забег и оказался в одной компании с Кипругутом, а также с Джоном Боултером из Великобритании. Я понимал, что эти бегуны были яркими представителями тактики фронтального бега и поэтому Джорджу придется принять очень жестокое сражение, чтобы закончить бег впереди по крайней мере одного из двух этих любителей лидировать.

Я пробежал свой полуфинал почти точно так же, как и забег, на всем протяжении бега сознавая важность победы для надёжной квалификации. Входя в последний вираж, я бежал третьим, вслед за бельгийцем Пэнневертом и советским чемпионом Булышевым. Возможно, с моей стороны было и не очень честно, но я, озабоченный лишь тем, чтобы не попасть в «коробочку», отошел на вираже от бровки и пошел плечом к плечу к Булышеву, сделав для него невозможным обойти Пэнневерта без того, чтобы не отойти назад. На этой стадии бега такой маневр с большой вероятностью приводил к поражению. Когда я, выходя на прямую, начал свой спринт, Пэнневерт оказал заметное сопротивление, но я все же был на финише первым и еще с некоторым запасом.

Снова, как в прошлый раз, я остался смотреть остальные забеги. В забеге Керра повторилась римская история, и Джордж снова побил олимпийский рекорд, показав 1.46,1. Это стало возможным за счет чрезвычайно энергичного лидерства маленького Кипругута. Керр и Кипругут финишировали на 0,8 секунды быстрее немца Богацки. Богацки показал 1.46,9, и его время было самым лучшим среди результатов бегунов, не попавших в число первых двух. Кстати, такой же результат был и у меня.

До того времени я пребывал в полной уверенности, что мой олимпийский рекорд 1.46,3 побит в Токио не будет, и я испытал весьма неприятные переживания, хотя по логике вещей должно было быть ясно, что такое фантастическое время в полуфинале не может не сказаться на этих двух бегунах во время финала.

В третьем полуфинале, к моему удивлению, Крозерс и Фарелл вычеркнули из дальнейшей борьбы Киндера. Я не мог также не посочувствовать Тони Блю, который последние 600 м бежал в одной туфле. Он сказал мне позднее, что кто-то в начале первого круга наступил ему на пятку и сорвал туфлю. А когда они входили за 300 м до финиша в предпоследнюю прямую, бегун из республики Чад, пытаясь обойти, толкнул его. Обычно уравновешенный Тони тотчас решил, что этот бегун и есть тот самый парень, который наступил ему на пятку, и впервые в жизни потерял над собой контроль. Он подтянулся и нанес ему ужасный удар в спину. Тони храбро сражался до самого конца, но в финал не попал.

Теперь моя тактика в финале достаточно четко определилась. Поскольку Кипругут не слишком выдохся за это время, естественно предположить, что именно он поведет бег. И по той причине, что никто из остальных (разве, может быть, Крозерс?) не имеет достаточной подготовки на милю, и из-за недостатка выносливости придется нелегко после двух уже проведенных соревнований.

Я перебрался в тихую, уединенную комнату, освобожденную Уоткинсоном, уже закончившим свои выступления. Я заметил, что начинаю сбавлять в весе, принимая пищу лишь два раза о день.

В финале мне досталась первая дорожка – позиция для старта неудобная, поскольку, стартуя от бровки, вы сразу же сталкиваетесь с альтернативой – либо бежать как сумасшедший и выйти в лидеры, чтобы маневрировать, имея забег за спиной, пропустив вперед ровно столько бегунов, сколько нужно, либо бежать медленно и в дальнейшем вести состязание от хвоста забега. Любой из этих вариантов может принести свои хлопоты, и при старте по раздельным дорожкам вас могут затолкать и зажать в «коробочку»,

Я рассчитывал, что Кипругут пройдет первый круг с большой скоростью и остальные не смогут бежать вплотную за ним. Поэтому мой план свелся к тому, чтобы взять быстрый старт, пристроиться к Кипругуту и далее следовать вплотную к его плечу, чтобы избежать «коробочки».

Однако Кипругут и не думал стартовать так быстро, и остальные сгрудились вокруг него. Все же я пробился на второе место, но прежде, чем смог занять нужную позицию с внешней стороны от Кипругута, Фарелл пристроился к моему плечу, обнаруживая несомненную решимость бежать вдали от бровки и держать меня там, где я был. В голове промелькнула мысль: «При таком темпе он не пробежит рядом со мной более чем 200 ярдов. На вираже у меня появится возможность маневрировать».

Итак, я решил не отходить назад, в гущу забега, чтобы пропустить вперед Фарелла и избежать «коробочки». Я оставался на своем месте. Фарелл оставался на своем. Я начал сознавать крайнюю опасность своего положения, когда на подходе к гонгу несколько бегунов обошли меня и Фарелла по третьей дорожке. Одним из них был Джордж Керр. Я был не в состоянии его преследовать.

Мой предварительный план включал непрерывный спринт за 250 м до финиша. Теперь все было расстроено. Я бежал легко, но в заточении, и хотя теперь было такое же положение, как и в Риме, я чувствовал себя способным совершить обходной маневр с пропуском Фарелла вперед, обойти забег и все еще быть готовым бросить вызов. Именно это я и собирался проделать.

Исполнение этой идеи состояло из двух частей. Сначала я вырвался из хвоста забега примерно на четвертое место и бежал в этой позиции по третьей или четвертой дорожке до самого конца предпоследней прямой. Затем второе, заключительное, усилие, и, обойдя Кипругута и Керра, не отстававших друг от друга ни на шаг, я пустился в отчаянный спринт по виражу. Отчаянный – потому что план был испорчен и я начал финишный рывок очень поздно.

Перед самым концом виража я оглянулся и увидел, что Керр и Кипругут хотя и следуют за мной вплотную, но не собираются атаковать меня. На прямой я чувствовал, что бегу на пределе, хотя никаких знаков ослабления темпа не наблюдалось. Наоборот, вспоминая этот финал, я нахожу, что стремился подсознательно оставить себе кое-что на 1500 м, несмотря на отчаяние, охватившее меня на последних 200 ярдах.

Во всяком случае, как только я ощутил приятное прикосновение ленточки, огромная тяжесть была сброшена с моих плеч. Я не мог удержать себя и, ликуя, выбросил руки вверх. В конце концов дело было сделано. Теперь я мог выступать на 1500 м без малейшей ответственности. Это было игрой, в которой ставка была уже оплачена.

Еще большую радость я испытал, когда объявили результат – 1.45,1. Я возвратил себе рекорд Игр, проведя соревнование по крайней мере так же хорошо, как в 1962 году в рекордном забеге в Крайстчерче. Этот результат был первым действительно классным временем на 800 м за прошедшие два с половиной года. А если учесть, что четверо в финале вышли из 1.46,0, то я выиграл величайшее соревнование на 800 м. Крозерс показал 1.45,6, Керр и Кипругут – 1.45,9.

Пока я выбирался из своих шиповок, судьи подготовили мой тренировочный костюм, носки и резиновые туфли. Я ставил свои автографы на программах, которые мне не переставали подсовывать, а потом меня вместе с другими бегунами, занявшими призовые места, провели по сплошному лабиринту коридоров в комнату ожидания для олимпийских медалистов. Три японские девушки в ярко расцвеченных кимоно приветствовали нас при входе. В комнате стояли бамбуковые кресла, было множество цветов и бар с легкими напитками. Официальный представитель, используя доску и указку, провел полный инструктаж нашего поведения во время церемонии награждения, показав нам, куда нужно идти и что делать.

Я расположился в кресле и вытянул ноги, Я чувство вал себя очень слабым – следствие громадных усилий и психического напряжения. Вскоре появился сэр Артур Поррит. Он радостно заявил, что будет вручать мне медаль, так же как делал это в свое время в Риме и Перте. У меня не было сил даже подняться. Я пожал ему руку, еще не полностью сознавая, что происходит вокруг меня.

Через четверть часа началась церемония награждения, и к этому времени я успел уже прийти в себя. И даже в эти минуты я думал не столько о том, что уже мною сделано, сколько о том, что мне еще предстоит.

Когда я поднимался на пьедестал, многие зрители уже покинули стадион, но от этого мое ликование не уменьшилось. Обычно когда вы уже поднялись на верхнюю ступеньку, вы не ликуете, но чувствуете спокойное удовлетворение или даже простое облегчение от того, что ваша победа уже решенное дело. Но в Токио я по-настоящему ликовал, потому что мой успех на 800 м означал, что я не потерял ни единого шанса на дубль.

Медаль, которую мне вручили, была такой же, как и в Риме, только вместо цепи на этот раз была лента из чистого японского шелка, расцвеченная пятью олимпийски ми цветами. На обратном пути я поискал глазами Салли и увидел ее перед трибуной около императорской ложи. Я подошел к ней и отдал медаль.

 

Дубль!

В тот вечер я принял приглашение пообедать с супругами Кен Арчболд, вместе с которыми в Токио остановилась Салли. Этот обед доставил мне немалое удовольствие. Во-первых, потому, что подавали котлеты из молодого новозеландского барашка, именно то, чего нам недоставало в деревне, а во-вторых, мне не пришлось возвращаться в олимпийскую деревню, где атмосфера в тот вечер совсем не благоприятствовала отдыху перед первым забегом на 1500 м.

За обедом я совсем было забыл об Играх, но зазвонил телефон, и Гарольд Остэд сообщил мне, что дожидается меня в деревне вместе с новозеландским послом в Японии Тэйлором. Извинившись как можно вежливее, я отказался приехать, сказав, что мне очень важно отдохнуть перед соревнованиями.

К счастью, из каждого забега в полуфиналы выходило четверо первых плюс два самых быстрых бегуна из числа занявших пятое место. Это обстоятельство давало мне возможность бежать со значительным запасом.

Мой дальнейший успех зависел от того, насколько легко мне удастся пробежать первый забег. По жребию я должен был соревноваться в третьем забеге, где серьезным противником был лишь Том О'Хара.

Я понимал, что единственный способ выбросить меня из дальнейшей игры заключается в том, чтобы использовать мою слабость после напряженного финала и установить сильный темп. Дрейфуя на ранней стадии соревнования, я не знал, можно ли надеяться на легкую пробежку или следует ожидать неминуемого увеличения скорости. Однако, к моей радости, никакого увеличения темпа не случилось. Этот забег был самым медленным из четырех, а мой результат 3.46,8 (я занял четвертое место в забеге) был самым худшим из всех, которые были показаны спортсменами, пропущенными в полуфиналы.

Мы не стали преследовать бегуна из Кении и прошли вслед за ним в таком порядке: Хольтц, О'Хара и я. На финише мы ежесекундно оглядывались, и нас друг от друга разделяли только 0,2 секунды.

Джон Дэвис попал также в медленный забег и выиграл его, разделив первое место с Витольдом Бараном и Дайролом Берлесоном (3.45,5). Наиболее быстрый забег выиграл англичанин Алан Симпсон, показавший 3.42,8. В этом забеге пятым пришел никому не известный югославский бегун, и его результат был 3.43,7. Известно, что 3.44,0 – метрический эквивалент мили за четыре минуты, и результаты, показанные в забеге с Симпсоном, свидетельствовали, что на старт финала на 1500 м выйдут отнюдь не новички.

Однако кризис миновал, и теперь у меня перед полуфиналом был день отдыха. В финал выходили четверо лучших из каждого полуфинала и один пятый с наилучшим временем. В свободный день утром я пробегал час легкой трусцой, а в день полуфинала проделал то же самое в течение получаса перед завтраком. После этих пробежек я почувствовал, как мои ноги наливаются силой.

В моем полуфинале бежал француз Мишель Бернар, энергичный бегун, предпочитающий лидировать. Именно он на Олимпийских играх в Риме открыл дорогу Герберту Эллиоту к мировому рекорду на 1500 м. Остальные участники забега, сознавая, что один из бегунов мирового класса будет исключен на финише из дальнейшей игры, и, вероятно, надеясь уладить возможное поражение перспективой оказаться пятым 6егуном с наилучшим результатом, преследовали Бернара с особенным рвением. Я спокойно бежал в хвосте забега. Уже после первого круга гонки 17-летний американец Джим Райан заметно отстал и потом добрался до финиша лишь последним за 3.55,0. Я бежал совершенно неосведомленным относительно промежуточных результатов. Я сознавал, что темп бега высок, но чувствовал, что вполне с ним справляюсь. На самом деле бег был настолько быстрым, что на последних 200 м спринтовать никто уже не мог. Я не собирался выигрывать полуфинал и все же первым пришел к финишу, поворачивая голову то направо, то налево, рядом с Витольдом Бараном. Мое время 3.38,8 в точности равнялось лучшему результату Мюррея Халберга: он показал его в Осло в 1958 году, закончив бег позади Эллиота. Джон Уэттон прибежал пятым за 3.39,9. Этот результат принес бы ему победу во втором полуфинале, где места разыграли тактически с отрывом по меньшей мере в 10 ярдов.

Второй полуфинал заставил новозеландцев немножко понервничать. На финише за третье место сражались сразу четыре бегуна, и одним из них был наш Джон Дэвис. Всем дали один и тот же результат – 3.41,9. Разумеется, двое из этой группы теперь должны были быть отсеяны, и нам, наблюдавшим бег, казалось, что в числе этих двух будет и Джон. В ожидании судейского решения мы не находили себе места, но наконец объявили результаты этого полуфинала, и Джон оказался третьим.

Быстрый темп, установленный с самого старта Бернаром, оказался роковым для большинства финалистов из нашего полуфинала. Уэттон смог показать в финале лишь 3.42,3, Баран – 3.40,3, Бернар – 3.41,2. Даже я сам не представлял себе в полной мере, какую значительную часть моих сил унес этот полуфинал, до тех пор, пока не начался финальный забег.

В остаток дня, чтобы снять тяжесть в ногах, я пробежал около часа трусцой и в утро финала проснулся довольно свежим. Наш финал совпал с состязанием марафонцев – его ожидали в Токио с большим нетерпением, и когда мы с Джоном и марафонцами новозеландской команды Джеффом Джулианом, Реем Пэкеттом и Иваном Китсом готовились к отъезду на стадион, до меня впервые дошло, насколько большей популярностью пользуется в Японии марафон в сравнении с беговыми видами на дорожке. Джеффа, которому со дня его прибытия на Игры пресса уделяла столь большое внимание, что мы прозвали его «Королем», окружало несколько фотографов и репортеров, фиксировавших каждый элемент его приготовлений. Машина была предназначена для всех нас пятерых, и мы с Джоном точно рассчитали, когда нам следует выезжать, чтобы добраться до стадиона в нужное время и не форсировать разминку. Однако прошло целых пять минут после назначенного времени отъезда, а мы все еще не могли уехать. Марафонцы продолжали суетиться, бегая то за вазелином, то за кусками лейкопластыря, Может быть, они хотели еще немножко попозировать – не знаю.

Перед самым стадионом нам пришлось пробивать себе дорогу сквозь большие толпы людей. Разумеется, они собрались здесь, чтобы посмотреть марафон. Разминочная площадка казалась пустынной, и мне пришло на ум, что наш финал для зрителей просто средство заполнить время в ожидании, когда возвратятся их марафонские короли.

Сегодня мои соперники, казалось, разминались менее энергично, чем раньше. Они больше, чем обычно, бегали трусцой вокруг дорожки и в меньшей степени, чем всегда, шли на ускорения в полную силу. Погода была прекрасной, все вокруг было залито солнцем, и теплый, едва заметный ветерок полоскал флаги над стадионом. Мы еще не закончили разминку, а марафонцы уже приняли старт и, покинув стадион, отправились в свой далекий путь.

Моя уверенность, окрепшая после победы на 800 м, еще более возросла, когда, пробежав свой полуфинал на 1500 м, я увидел, что полностью восстановил свои силы. Я был, однако, твердо настроен идти только на победу и не думать ни о каком рекорде. Передо мной стояла задача – как можно дольше выжидать и как можно более сконцентрироваться исключительно на достижении победы. Я знал, что Джон намерен превратить финал в серьезное честное соревнование и не допустить такой ситуации, когда после вялого темпа на протяжении всей дистанции первые места разыгрываются в суматохе на финише и достаются обычно наилучшим спринтерам.

К этому времени я уже успел полюбить 1500-метровую дистанцию. До Токио ничего подобного я за собой не замечал. Бег на 1500 м хорош тем, что старт дается с кривой линии в начале прямой, противоположной финишной; и поэтому едва только бегуны успевают разместиться, как вдруг оказывается, что остается бежать три круга. Это открытие всегда меня радовало.

Бернар провел нас первый круг за 58 секунд. Непосредственно за ним шел Берлесон, а далее держались все мы, целой группой. Я бежал потихонечку в конце забега. Достигнув линии старта, Бернар вдруг замедлил бег и, оглянувшись назад, сделал жест, приглашающий идущего за ним бегуна взять лидерство. Сложилась забавная ситуация, поскольку шедший за Бернаром Берлесон ни за что на свете не захотел бы оказаться впереди всех так рано.

В состязании наступила конфузливая передышка. Мы протрусили почти целых 200 м, пока наконец Джон, который намеревался обострить состязание за 600 м до финиша, не вышел вперед, подстегиваемый продолжительной нерешимостью своих противников и бесполезной для него тратой времени. В его же собственных интересах нужно было сделать бег напряженным. Вот почему, выходя на финишную прямую во второй раз, он обошел несколько бегунов и стал лидером на круг раньше, чем планировал.

Отметку 800 м мы прошли хуже двух минут, и в это время я перешел на второе место, вслед за Джоном. У меня не было намерения начать ранний рывок, но я все же предпочел не оставаться в группе.

Я настолько боюсь попасть в «коробочку», что очень часто бегу далеко от бровки, но тогда, прежде чем я успел об этом подумать, мы вышли на прямую за круг до финиша, бегуны начали перестраиваться, чтобы занять место, удобное для финишного броска, и я в мгновение ока оказался заблокированным.

Я решил не повторять проделанный мной в финале на 800 м маневр с последующим обгоном всего забега, чтобы возвратить себе инициативу, и решил выпутаться прямым путем. К счастью, для своего освобождения мне не пришлось прибегать к такому неучтивому средству, как отпихивание противника локтями, вещь обычная для таких соревнований. Когда мы бежали по виражу, я просто повернул голову и посмотрел, кто пристроился сзади. После этого я выдвинул вперед правую руку, наподобие того, как это делает мотоциклист, желающий показать, что он хочет повернуть. Я вздохнул с облегчением, когда увидел, что Джон Уэттон, бежавший вплотную к моему плечу, как и подобает настоящему английскому джентльмену, предупредительно посторонился. Освобождение оказалось необыкновенно простым.

Вперед с мощным ускорением вырвался Баран, но теперь, когда мы бежали по предпоследней прямой, я был в хорошей позиции и ничего уже не боялся. Я почувствовал небольшое утомление – последствия проведенных состязаний давали себя знать – и поэтому решил отложить заключительный рывок до входа в последний вираж. Я бежал свободно, уверенный, что полностью контролирую состязание, и за 200 м до финиша начал решительный спурт. Когда я вышел вперед, у меня появилось странное ощущение, будто все остальные только и ждали, когда я сделаю вызов, считая его неотвратимой частью соревнования, предупредить которую было не в их власти.

Выходя на последнюю прямую, я чувствовал, что могу, если понадобится, увеличить скорость бега, однако, оглянувшись назад, я увидел солидную брешь и понял, что подстегивать себя мне не придется. Во всяком случае, я пробежал последние 100 м с гораздо меньшим напряжением, чем во время финального забега на 800 м.

Позднее я был изумлен, увидев, что на последнем круге я показал 53,2, а последние 300 м прошел за 38,6, что соответствует темпу 400 м за 51,5 секунды. Мой результат на финише 3.38,1 был значительно хуже мирового рекорда Герба Эллиота (3.35,6), но все же выглядел неплохим, если учесть напряженность первых забегов и медленное начало самого финала.

Пробежав линию финиша, я оглянулся и увидел Джона, направлявшегося в мою сторону. Глаза его блестели, а губы растянулись в широкой улыбке. Я понял, что он тоже выиграл медаль. Он подбежал ко мне, поздравил с победой и несколько раз выразил сожаление, что пришел только третьим, а не вторым. Все же он был по-настоящему счастлив от своего выступления, и мне было досадно, что я не только не помог ему, но даже немного навредил. Когда я сделал рывок, несколько бегунов потянулись за мной, и среди них был Алан Симпсон, более быстрый в спринте, чем Джон, Алан встал на дороге у Джона, и пока тот пытался его обойти, Йозеф Одложил сумел проскочить на второе место.

Когда группа новозеландских спортсменов появилась на траве у гаревой дорожки, я почувствовал, как внутри меня поднимается волна гордости за Новую Зеландию, завоевавшую в одном виде сразу две медали. Вскоре из Еношимы пришло сообщение, что новозеландская команда «летучего голландца» выиграла для нас еще одну золотую медаль.

За церемонией награждения последовала неизбежная пресс-конференция. Среди заданных мне вопросов был такой: «Что вам сказал Берлесон после финала?» Этот неожиданный вопрос последовал от американского журналиста.

Когда мне задали этот вопрос, я вспомнил, что Берлесон был, пожалуй, единственным бегуном, который после забега не сказал мне ни единого слова. Я не хотел, чтобы этот журналист написал о Берлесоне как о плохом спортсмене. Таковое, в случае если я признаюсь, что Берлесон просто не подошел ко мне, представлялось мне весьма вероятным. Я попытался избежать инцидента, заявив, что не жепаю отвечать на заданный вопрос.

Я не знал тогда, что Берлесон пожаловался, будто бы я затер его, и что репортер решил выяснить, жаловался ли Берлесон мне. По этой причине моя увертка, сделанная из добрых побуждений, представлялась совсем в ином свете, и в результате в репортерском отчете появился такой абзац: «Что бы ни сказал Берлесон Снеллу после окончания финала, наверняка это попало в цель, поскольку Снелл отказался сообщить, что это было».

Я присоединился к Артуру и репортеру новозеландской радиовещательной корпорации Лэнсу Кроссу, и мы стали следить за ходом марафона по телевизору, установленному в радиобудке. С этого места хорошо просматривался стадион, и мы были свидетелями небывалого триумфа Абебе Бикилы и драматического поражения японского марафонца Чубарейя, который вбежал на стадион вторым, на 10 ярдов впереди англичанина Бэзила Хитлея, и был беспощадно отброшен последним на заключительных 200 м.

Я испытал огромное волнение, глядя на фантастический результат Абебе Бикилы,– такое же чувство у меня вызывали позднее выступления Рона Кларка в Америке и Европе. Перед достижениями великого марафонца мои собственные результаты казались мне незначительными. Когда Бикила финишировал, зрители уставились на него, ожидая, как поведет себя человек, показавший столь замечательный результат. Бикила запросто завернулся в кем-то предложенное ему одеяло, протрусил в середину поля, сделал там несколько упражнений и затем бесстрастно раскланялся на все четыре стороны. Я был склонен думать, что японцы переживают победы в некоторых видах с необычайным энтузиазмом, но то, что случилось на стадионе после этого, сделало приветствия в остальных видах подобием вежливых аплодисментов где-нибудь на благотворительном вечере.

Теперь мы с нетерпением ждали появления наших ребят. Когда часы отстукали 2 часа 20 минут, Артур сказал: «Сейчас они появятся». Прошло еще пять минут, и он не сказал ничего. Он выглядел разочарованным.

Наконец на стадион вбежал Рей Пакетт. Вид у него был унылый, и на финише он выглядел разбитым. Очевидно, поврежденная ступня причиняла ему невыносимую боль.

Спустя несколько секунд в воротах появился Джефф Джулиан, и когда, заканчивая последний круг, он вдруг поднял руки над головой и помахал ими в толпу, мне вдруг вспомнилось: «Король умер, да здравствует король!».

Поджидавшие марафонцев официальные лица бросились к раздевалке, которая между тем заполнялась жертвами прошедшего состязания. Наверное, из всех новозеландцев больше всего досталось Ивану Китсу. Он натер себе ноги невероятно сильно, Мюррей Халберг, настроенный обычно против Китса, проникся к нему симпатией, когда осознал, с каким мужеством Китсу пришлось пробивать себе дорогу.

Что же случилось с этими тремя? Каждый из них мог бы без труда показать в тренировке 2 часа 20 минут, и все же на финише они были лишь «в числе других». Может быть, их заключительная прикидка была проведена слишком близко к состязанию? Какова бы ни была причина их неудачи, Артур очень горько переживал. Перед Играми ему пришлось немало потрудиться, чтобы убедить соответствующих лиц, что посылка на Олимпиаду сразу трех марафонцев будет оправдана их результатами.


Просмотров 156

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!