Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи. (Случай Шребера). 1911 г. 6 часть



(3) Теперь изложим третье соображение, вытекающее из взглядов, которые развивались на этих страницах. Следует ли предположить, что общее устранение либидо из внешнего мира может быть достаточно эффективным событием, чтобы привести к “концу света”? Или не было бы достаточно эго-катексисы, по-прежнему существовавших, для поддержания связь с внешним миром? Чтобы справиться с этой трудностью нам или придётся предположить, что то, что мы называем либидным катексисом (то есть, интерес, исходящий от эротических источников) совпадает с интересом вообще, или нам придётся считаться с той возможностью, что очень распространённое расстройство в дистрибуции либидо может привести к соответствующему расстройству в эго-катексисах. Но всё это проблемы, решить которые мы пока бессильны. Всё было бы иначе, если бы могли опираться на какую-либо хорошо обоснованную теорию инстинктов; но фактически ничего подобно у нас в распоряжении нет. Мы рассматриваем инстинкт как концепт на границе между соматическим и умственным и видим в нём психическое представление органических сил. Далее, мы принимаем популярное разграничение между эго-инстинктами и сексуальным инстинктом; так как, видимо, такое разграничение согласуется с биологической концепцией, что у личности есть двоякая ориентация, направленная, с одной стороны, на самосохранение, а, с другой стороны, на продолжение рода. Но сверх этого у нас есть лишь гипотезы, которые мы приняли на веру - но от которых мы так же легко готовы отказаться - чтобы иметь какую-то опору в неразберихе таинственных умственных процессов. От психоаналитических исследований патологических умственных процессов мы как раз и ожидаем, что они приведут нас к каким-то выводам по вопросам теории инстинктов. Эти исследования, тем не менее, только начались и ведутся лишь отдельными специалистами, так что возлагаемые на них надежды пока что неизбежно остаются только надеждами. Не стоит как отрицать возможность, что расстройства либидо могут реагировать на эго-катексисы, так и недооценивать противоположную возможность - а именно, что вторичные или наведённые расстройства либидных процессов могут быть результатом аномальных изменений в эго. В самом деле, возможно, что подобные процессы составляют отличительную характеристику психозов. Насколько всё это можно отнести к паранойе пока что нельзя сказать. Тем не менее, есть одно соображение, на которое я бы хотел обратить особое внимание. Нельзя утверждать, что параноик, даже на пике процесса подавления, полностью устраняет свои интересы из внешнего мира - как, похоже, происходит в некоторых других видах галлюцинаторных психозов (таких как аментия Мейнерта). Параноик воспринимает внешний мир и принимает в расчёт любые изменения, которые могут в нём произойти, и эффект, оказываемый миром на него, заставляет его строить объяснительные теории ( такие как “наскоро сделанные люди” Шребера). Поэтому мне кажется более вероятным, что изменённое отношение параноика к миру следует объяснять полностью или большей частью через утрату либидного интереса (К. Г. Юнг критикует этот абзац, о его подходе Фрейд говорит в конце раздела 1 своей статьи о «нарциссизме» (1914)).



(4) Нельзя не спросить, ввиду тесной связи межу этими двумя расстройствами, насколько эта концепция паранойи повлияет на наше понимание раннего слабоумия (dementia praecox). Я считаю, что Крепелин абсолютно оправданно сделал шаг в сторону отделения большой части того, что прежде относили к паранойе, и отнесения её вместе с кататонией и некоторыми другими формами заболевания к новому клиническому разделу - хотя “раннее слабоумие” было удивительно неудачным термином для него. Название, введённое Блёйлером для той же самой группы заболеваний - “шизофрения” - также оставляет возможность для возражений, так как оно применимо лишь если забыть о его буквальном значении. Ибо в противном случае оно подготавливает разногласия, так как оно основано на характеристике болезни, которая является теоретическим постулатом, -- более того, на характеристике, которая свойственна не только данному заболеванию, и которая, в свете других соображений, не может считаться существенной. Тем не менее, в целом не так уж важно, какие названия мы закрепляем за клиническими картинами. Гораздо более важным представляется то, что паранойю следует рассматривать как отдельный клинический тип, как бы часто её картина не осложнялась присутствием черт шизофрении. Так как, с точки зрения теории либидо, хотя она и напоминает раннее безумие постольку, поскольку собственно подавление у обоих заболеваний имеет одно и то же основное свойство - устранение либидо вместе с его регрессией к эго -- она всё равно отличается от раннего безумия тем, что её dispositional фиксация имеет иное расположение и тем, что её подавленное возвращается с помощью другого механизма (т.е. другое симптомоформирование). Наиболее удобным мне представляется назвать раннее слабоумие парафренией. У этого термина нет особых коннотаций, но он указывает на связь с паранойей (названием, которое уже не подлежит изменению) и сможет также напоминать гебефрению, феномен, который теперь тоже относят к раннему слабоумию. Верно, что это имя уже предлагалось для других целей; но это не должно волновать нас, так как эти другие предложения ещё не закрепились как общеупотребимые термины (На основе впервые здесь высказанных соображений Фрейд явно предлагает заменить названия «Dementia praecox» и «шизофрения» на «парафрению» и отделять последнюю от родственного ей заболевания «паранойя». Примерно через три года Фрейд однако стал использовать термин «парафрения» в более широком смысле, как понятие охватывающее оба заболевания: «Dementia praecox» и «паранойю». То, что это было сделано намеренно, видно по одному из фрагментов в статье «Предрасположенность к неврозу навязчивости» (1913), подвергнувшемуся переформулировке во втором издании (1918). В работах после 1918 года Фрейд полностью отказался от попытки ввести в научный обиход термин «парафрения»).



Абрахам очень убедительно показал, что отвращение либидо от внешнего мира является особенно характерной чертой раннего слабоумия. Из этой особенности мы заключаем, что подавление производится с помощью устранения либидо. Здесь мы вновь можем рассматривать галлюцинации о насилии как борьбу между подавлением и попыткой возврата с помощью возвращения либидо на его объекты. Юнг, с необычайной аналитической проницательностью, заметил, что бред и моторные стереотипы, сопутствующие этому расстройству, являются остатками бывших объектных катексисов, за которые пациент хватается с великим упорством. Эта попытка возврата, которую наблюдатели ошибочно принимают за саму болезнь, не использует, в отличие от паранойи, проекцию, а прибегает к галлюцинаторному ( истерическому) механизму. Это один из двух крупных аспектов, по которым раннее слабоумие отличается от паранойи; и это отличие можно объяснить генетически, с помощью другого подхода (Генетическое объяснение различий даётся ниже тремя предложениями и сводится оно к наличию особой предрасполагающей фиксации в случае Dementia praecox) . Второе отличие проявляется в исходе болезни в тех случаях, когда процесс не оказался слишком ограниченным. Прогнозы, в любом случае, менее благоприятны, чем при паранойе. Победа остаётся за подавлением, а не за реконструкцией, как в последней. Регрессия происходит не просто до нарциссизма, (что проявляется в форме мегаломании) а до полного отхождения от объектной любви и возвращения к детскому аутоэротизму. Dispositional фиксация поэтому должна располагаться на гораздо более раннем этапе, чем при паранойе, где-то в начале пути развития от аутоэротизма к объектной любви. Более того, совершенно не похоже, чтобы гомосексуальные импульсы, которые так часто - может быть, даже неизменно - обнаруживаются при паранойе, играли такую же важную роль в этиологии такого гораздо более обширного заболевания, как раннее слабоумие.

Наши гипотезы относительно dispositional фиксаций при паранойе и парафрении позволяют с лёгкостью заметить, что болезнь может начаться с параноидных симптомов, но далее может развиться в раннее слабоумие, и что параноидные шизофренические феномены могут смешиваться в любых пропорциях. И мы можем понять, как может развиться такая клиническая картина как у Шребера, и что она заслуживает названия параноидное слабоумие, так как в своей продукции страстных фантазий и галлюцинаций она проявляет парафренические черты, хотя по своему источнику, своему использованию механизма проекции и своему исходу она демонстрирует параноидный характер. Так как возможна ситуация, при которой сразу несколько фиксаций отстают в процессе развития, и каждая из них по очереди способна вызвать взрыв устранённого либидо - начиная, возможно, с более поздних фиксаций, и постепенно переходя с развитием болезни к более ранним, расположенным ближе к отправной точке (Случай такого рода, переход истерии в невроз навязчивости, играет важную роль в статье «Предрасположенность к неврозу навязчивости») . Было бы очень интересно знать, какие обстоятельства обусловили относительно благополучный исход данной болезни; так как вряд ли можно приписать всю ответственность за исход чему-то столь обычному, как “перевода на более высокую должность”, произошедшему после отъезда пациента из клиники доктора Флехьсига. Но наше недостаточное знакомство с деталями истории болезни не дают возможности ответить на этот интересный вопрос. Тем не менее, можно подозревать, что то, что позволило Шреберу примириться со своей гомосексуальной фантазией, и таким образом дало его болезни завершиться чем-то похожим на выздоровление, это тот факт, что его комплекс отца был в основном позитивно окрашен и что в реальной жизни в последние годы их отношения с идеальным отцом не были ни чем омрачены.

Так как я не боюсь ни чужой, ни собственной критики, у меня нет мотивов избегать упоминаний о сходстве, которое, возможно, повредит моей теории либидо в глазах многих моих читателей. Шреберовы “лучи Бога”, которые сделаны из конденсации солнечных лучей, из нервных волокон и из спермиев, являются ничем иным, как конкретным представлением и проекцией вовне либидных катексисов; и таким образом, они придают его бреду удивительную согласованность с нашей теорией. Его убеждение, что мир должен пережить свой крах , потому что его эго притягивало к себе все лучи, его повышенная тревожность в более поздний период, во время процесса реконструкции, по поводу того, как бы Бог не перерезал их с ним лучевую связь, -- эти и многие другие детали фантастического построения Шребера звучат почти как эндопсихические перцепции процессов, существование которых я на этих страницах принял за основу нашего истолкования паранойи. Тем не менее я могу призвать своих друзей и коллег в качестве свидетелей того, что я сперва построил свою теорию паранойи, а затем уже познакомился с Мемуарами Шребера. Будущему предстоит решить, не больше ли фантастики в моей теории, чем мне было бы приятно признать и не больше ли правды в фантазиях Шребера, чем другие это пока кажется остальным людям.

И под конец, я не могу завершить эту работу, которая вновь является лишь фрагментом некоего большего целого, без того, чтобы предвосхитить два основных тезиса, к установлению которых либидная теория неврозов и психозов постепенно приближается: а именно, что неврозы в основном из конфликта между эго и сексуальным инстинктом, и что формы, которые принимают неврозы, сохраняют след от пути, по которому развивалось либидо - и эго.

 

Постскриптум. (1912[1911])

 

 

Разбирая историю болезни президента сената Шребера , я намерено ограничился минимумом интерпретации; и я уверен, что любой читатель, знакомый с психоанализом, вынес из этого материала больше, чем то, что я в явном виде утверждал, и что он без труда сведёт одно с другим и придёт к выводам, на которые я лишь намекал. По счастливому стечению обстоятельств, тот же номер того периодического издания, в котором была опубликована моя статья, показал, что и внимание некоторых других авторов обращалось к автобиографии Шребера и подсказал, как много материала ещё предстоит собрать из символического содержания фантазий и заблуждений этого одарённого параноика (См. Юнг (1911) и Шпильрейн (1911)).

С тех пор, как я опубликовал свою работу о Шребере, случайно полученная информация дала мне возможность более адекватно оценить одно из его фантастических убеждений и понять, насколько сильно оно основано на мифологии. Я уже упомянул особое отношение пациента к солнцу, и пришёл к истолкованию солнца как сублимированного “символа отца”. Солнце имело обыкновение беседовать с ним по-человечьи и так открыло ему, что оно - живое существо. Шребер имел привычку оскорблять его и угрожать ему; более того, он заявляет, что когда он стоял лицом к нему и говорил вслух, лучи солнца бледнели перед ним. После своего “возврата” он хвастается тем, что может спокойно смотреть на него, так что оно лишь слегка его слепит, то есть то, что прежде ему не удавалось.

Именно с этой фантастической привилегией быть способным смотреть на солнце и не слепнуть, и связан мифологический интерес. Мы читаем у Райнаха, что естественные историки античности приписывали эту способность только орлу, который, будучи обитателем высших воздушных сфер, оказался в особенно близких отношениях с небом, солнцем и молнией (На самых высоких местах храмов находились картины орлов, которые служили в качестве «магического» громоотвода). Более того, из того же источника мы узнаём, что орёл подвергает своих птенцов следующему тесту, прежде, чем признать в них законное потомство. Если им не удаётся смотреть на солнце не мигая, их вышвыривают из гнезда.

Не может быть сомнений в значении этого животного мифа. Разумеется, это всего лишь приписывание животным того, что является освящённым обычаем среди людей. Процедура, проводимая орлом с его птенцами, является испытанием, тестом на происхождение, который описан у разнообразных народов античности, «ордаль» ((с лат.) суд Богов. Метод выявления виновного при отсутствии надёжных доказательств. Исход применения довольно сомнительного средства доказательства считался авторитетным мнением Бога). Таким образом кельты, жившие по берегам Рейна, погружали своих новорожденных в воды реки, чтобы удостовериться были ли они и вправду их детьми. Клан Псилли, обитавший в современном Триполи, хвастался своим происхождением от змей и приводили своих детей в контакт с ними; тех, кто были законнорожденными детьми клана, змеи или не кусали, или кусали, но те быстро оправлялись от укусов. Допущение, лежащее в основе этих испытаний уводит нас вглубь тотемического мироощущения первобытных людей. Тотем - зверь, или природная сила, воспринимаемая анимистически, к которым племя возводит свою родословную - щадит членов племени как собственных детей, так же как он сам почитается и не истребляется ими как их предок. Так мы подошли к обсуждению предмета, который, как мне кажется, может позволить создать психоаналитическое объяснение происхождения религии (Вскоре Фрейд действительно осуществляет такой психоаналитический подход в работе «Тотем и табу» (1912-13)).

Таким образом, орёл, заставляющий своих птенцов смотреть на солнце и требующий от них, чтобы оно их не слепило, ведёт себя так, словно он является потомком солнца и подвергает своих детей проверке на принадлежность роду. Когда Шребер хвастается, что может смотреть на солнце, так что оно его не ранит и не слепит, он переоткрывает мифологический способ выражения своей родственной связи с солнцем и вновь подтверждает нашу догадку, что солнце является символом отца. Следует помнить, что во время болезни свободно выражал гордость своей семьёй, («Шреберы относятся к наивысшему небесному дворянству») (24 )) и что он находил в своей бездетности человеческий мотив для заболевания страстной фантазией о превращении в женщину.. Так связь между его фантастической привилегией (права смотреть на солнце, не испытывая при этом ослепления его лучами) и основой его болезни становится очевидной.

Этот короткий постскриптум к моему анализу пациента-параноика может послужить доказательством того, что Юнг имел все основания для своего заявления, что мифопоэтические способности человечества ещё не исчезли, но что до сегодняшнего дня благодаря ним происходит возникновение в неврозах тех же психических продуктов, что и в давно прошедшие века. Я хочу вернуться к предположению, сделанному мною самим некоторое время назад («Навязчивые действия и религиозные предписания» (1907)) , и добавить. Что то же самое верно в отношении сил, которые создают религии. И я придерживаюсь мнения, что скоро придёт время, когда мы сможем распространить этот давно пропагандировавшийся психоаналитиками тезис и завершить. То, что до сих пор имело лишь индивидуальное и онтогенетическое приложение прибавлением его антропологического компонента, который следует рассматривать филогенетически. “Во снах и в неврозах”, так утверждал наш тезис, “мы вновь встречаемся с ребёнком и с особенностями, характерными для его способа мышления и его эмоциональной жизни.” “И мы также встречаемся с дикарём,” можем мы теперь прибавить, “с первобытным человеком, каким он предстаёт перед нами в свете исследований по археологии и этнологии”.

 


Просмотров 244

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!