Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ ОКТЯБРЯ 2003 ГОДА 1 часть



Ен Мезрич

Миллиардеры поневоле. Альтернативная история создания Facebook

 

 

 

Аннотация

 

Правда ли, что Марк Цукерберг добился феноменального успеха для Facebook в одиночку? Насколько обоснованы претензии четырех других гарвардских студентов к Цукербергу по поводу авторства на знаменитый сайт?! Ответы на эти вопросы писатель Бен Мезрич искал в гарвардских общежитиях и калифорнийских офисах, в почтовых ящиках и любимых Марком клубах. Бен провел настоящее расследование: добыл тысячи документов и писем, выслушал сотни версий очевидцев о создании легендарной социальной сети Facebook. Он тщательно проанализировал все доступные данные… и сделал выводы.

 

Бен Мезрич

Миллиардеры поневоле

Альтернативная история создания Facebook

 

Моей жене Тоне, девушке мечты каждого ботана

 

От автора

 

«Миллиардеры поневоле» — повесть, основанная на десятках интервью, сотнях бесед и тысячах документов, в том числе на протоколах нескольких судебных процессов.

Относительно некоторых описанных в книге фактов существуют разные, часто противоречивые мнения. Попытка воспроизвести те или иные эпизоды по рассказам десятков очевидцев — прямых и косвенных — порой дает неоднозначный результат. Я воссоздал их на основе документов и интервью, по собственному разумению решив, какая из версий ближе всего соответствует документальным свидетельствам. Некоторые эпизоды переданы так, как, по моим представлениям, их воспринимали участники.

Я старался придерживаться хронологии событий. Кое-где в описательных пассажах слегка изменил или додумал детали и ради сохранения конфиденциальности затушевал подробности, по которым можно было бы узнать конкретного человека. Имена всех персонажей книги, за исключением общеизвестных личностей, изменены.

Диалоги были тщательно реконструированы. Все они написаны исходя из воспоминаний непосредственных участников об их содержании. Некоторые из приведенных в книге диалогов продолжались долго и проходили в нескольких местах — в таких случаях я их сжимал по времени и помещал собеседников в наиболее подходящее, на мой взгляд, место.



Я поименно выражаю благодарность своим информаторам в конце книги, но здесь считаю нужным выразить особенную признательность Уиллу Макмаллену, который представил меня Эдуардо Саверину — без его участия книга была бы невозможна. Марк Цукерберг, несмотря на неоднократные обращения, разговаривать со мной в связи с книгой отказался — на что, разумеется, у него есть полное право.

 

Бен Мезрич[1]

 

 

Глава 1

ОКТЯБРЬ 2003 ГОДА

 

Видимо, эффект дал именно третий коктейль. Эдуардо не был в этом до конца уверен: паузы между всеми тремя получились такими короткими, что вычислить, когда же произошла перемена, не было ни малейшего шанса. Пустые стаканчики он оперативно составил один в другой позади себя на подоконнике. Итак, в том, что перемена произошла, сомневаться не приходилось — бледные обычно щеки Эдуардо окрасил теплый румянец. Непринужденность, прямо-таки грациозность, с какой наш герой прислонился к окну, не имела ничего общего с его вечной сутулой окаменелостью, и главное — на лице заиграла улыбка, которой он так и не сумел добиться, два часа тренируясь перед зеркалом в своей комнате. Да, алкоголь подействовал, и Эдуардо больше не боялся. Во всяком случае, его не так остро преследовало привычное желание убраться отсюда к ядреной фене.



Впрочем, в этом зале оробел бы любой: со сводчатого, как в соборе, потолка свисала колоссальная хрустальная люстра; стены царственного красного дерева словно кровоточили красным пышным ковром; лестница, разделяясь надвое, змеиными извивами вела к сказочным, потаенным, заповедным верхним этажам. Казалось, подвоха можно было ждать даже от окна за спиной у Эдуардо — оно озарялось снаружи яростными протуберанцами костра, который занимал почти все тесное пространство двора и дотягивался языками пламени до древнего, в старинных пятнах, стекла.

Место вообще внушало трепет — и тем более парню вроде Эдуардо. Не то чтобы он рос в бедности — большая часть его жизни до Гарварда прошла в респектабельных районах в Бразилии и Майами. Но Эдуардо не приходилось сталкиваться со старинной роскошью, которую воплощал этот зал. Несмотря на выпивку, в глубине души его снова одолевала тревога. Он снова чувствовал себя новичком, впервые ступившим во двор гарвардского кампуса, недоумевающим, как его сюда занесло и что он вообще здесь делает. Что он вообще, блин, здесь делает?!

Эдуардо чуть продвинулся вдоль подоконника, изучая толпу молодых людей, наполнявшую подобный пещере зал. Народ в основном клубился у двух импровизированных барных стоек. Стойки были довольно убогие — обшарпанные деревянные столы, никак не вписывающиеся в строго выдержанный старинный интерьер, — но на это никто не обращал внимания, поскольку за ними стояли девушки: все как на подбор роскошные полногрудые блондинки в топах со смелым вырезом. Красоток пригласили из окрестных женских колледжей для обслуживания перспективных молодых людей.

Толпа студентов в некотором смысле пугала даже больше, чем помещение, в котором она собралась. Эдуардо прикинул, что их тут сотни две — мужчин в блейзерах и широких темных брюках. Большинство — второкурсники; лица самых разных рас, но все они улыбались гораздо более естественно, чем Эдуардо. И кроме того, спокойная уверенность отражалась во взорах двух сотен пар глаз. Этим ребятам не было нужды самоутверждаться. Они знали, что здесь делают. Для большинства этот вечер и это место — не более чем часть рутины.

Эдуардо вдохнул поглубже. Воздух горчил. Это в зазоры между стеклами и рамой снаружи пробивалась копоть костра. Но от окна наш герой все равно не отошел — рано, он еще не готов.

Он принялся изучать ближайшую к нему компанию: четверых парней среднего роста. На занятиях он никого из них, похоже, не встречал. Двое блондинов выглядели так, будто только-только прибыли из частной школы откуда-нибудь из Коннектикута. Третий, азиат, вроде постарше, но у этих возраст — поди определи… Зато четвертый — чернокожий, с сияющей лоском физиономией, белоснежной улыбкой и безупречной прической — этот явно старшекурсник.

Эдуардо с некоторым содроганием перевел взгляд на его галстук и увидел именно то, что хотел. Парень точно был с четвертого курса! Значит, пришла пора действовать.

Эдуардо распрямил плечи, оттолкнулся от подоконника, приветливо кивнул ребятам из Коннектикута и азиату. При этом все внимание Эдуардо было приковано к чернокожему — и его черному, с тем самым узором, галстуку.

— Эдуардо Саверин, — представился он, энергично пожимая старшекурснику руку. — Приятно познакомиться.

Чернокожий парень назвался — Даррен какой-то там. Фамилию Эдуардо автоматически отправил подальше на задворки памяти. Как парня зовут — совсем не важно; главное — на нем нужный галстук. Весь смысл мероприятия сводился к белым птичкам, усеивавшим добротную черную материю: такой галстук обозначал принадлежность его обладателя к клубу «Феникс Эс-Кей». Да, новый знакомый Эдуардо был одним из двух десятков хозяев вечеринки, рассеянных в двухсотенной толпе второкурсников.

— Саверин… Тот самый, у которого хедж-фонд?

Эдуардо покраснел, но в душе испытал неимоверный восторг от того, что члену «Феникса» знакомо его имя. Хеджевого фонда у Эдуардо, конечно же, не было — просто летом они с братом кое-что заработали на инвестициях, — но он и не думал поправлять собеседника. Если в «Фениксе» о нем говорят, если отдают должное успехам — значит, не все еще потеряно.

Пульс у вдохновленного этой мыслью Эдуардо резко повысился. Саверин из кожи вон лез, чтобы впечатлить старшекурсника, пусть даже навешав ему лапши на уши. Главное — удержать его внимание, ведь этот момент значил для будущего Эдуардо гораздо больше, чем все до сих пор сданные экзамены. Он отлично понимал, какими благами обернется членство в «Фениксе» — и для его социального статуса в два последних года учебы, и для его будущего, какую бы он ни избрал дорогу.

Подобно прославленным в прессе «тайным обществам» Йеля, «финальные клубы» — душа студенческой жизни Гарварда. Восемь закрытых мужских клубов, занимающих старинные особняки в разных уголках Кембриджа,[2]взрастили несколько поколений мировых лидеров, финансовых магнатов и политических боссов. Вступление в один из клубов немедленно меняет твое «социальное лицо», при этом у каждого из клубов есть свои особенности. Все они — от старейшего сверхэлитного «Порселлиан», числящего в своих рядах такие фамилии, как Рузвельт и Рокфеллер, до изысканно стильного клуба «Муха», разродившегося двумя президентами и кучей миллиардеров, — обладают своей ярко выраженной и неповторимой энергетикой. Что до «Феникса», то клуб этот не самый престижный, но именно он диктует университетскую тусовочную моду. Суровый с виду особняк по Маунт-Оберн-стрит, 323 — главный центр притяжения пятничными и субботними вечерами. Члены «Феникса» не просто вливаются в более чем столетие формировавшийся престижный круг общения, но и отдыхают на лучших вечеринках в обществе самых сексуальных девиц, тщательно отобранных по всем колледжам города.

— Хедж-фонд — это у меня вроде хобби, — застенчиво пояснил Эдуардо небольшой компании в блейзерах. — Мы обычно занимаемся нефтяными фьючерсами. Я давно увлекаюсь метеорологией и удачно предсказал несколько ураганов, а остальные игроки на рынке их прощелкали.

Эдуардо понимал, что важно не перегнуть палку и не загрузить слушателей подробностями того, как ему удалось переиграть рынок. Инфа о трехстах тысячах, заработанных на торговле нефтью, парню из «Феникса» была гораздо интереснее, чем занудные метеорологические выкладки, которые, собственно, и позволили эти деньги заработать. И все-таки Эдуардо не упустил возможности выпендриться — упоминание Дарреном хедж-фонда только подтвердило его догадку: здесь он очутился исключительно потому, что о нем шла молва как о многообещающем бизнесмене. Больше ничего, что могло бы прибавить ему очков, Эдуардо за собой не знал. Он не был спортсменом, не мог похвастаться несколькими поколениями богатых предков и уж точно не блистал на общественной ниве. Он был неуклюж, длиннорук и расслаблялся, только будучи под градусом. Как бы там ни было, сегодня он стоял в этом зале. Пусть с запозданием на год — других, по большей части, «щупали» в начале второго курса, а не третьего, как Эдуардо, — но он таки сюда попал.

Вообще-то для него это стало полной неожиданностью. Всего два дня назад Эдуардо сидел у себя и корпел над двадцатистраничной курсовой об экзотическом диком племени из амазонских джунглей, когда под дверь его комнаты скользнуло приглашение. Прямым билетом в сказку его не назовешь — из двухсот человек, преимущественно второкурсников, только двум десяткам светило быть принятыми в «Феникс». И тем не менее руки у Эдуардо дрожали не меньше, чем в момент, когда он вскрывал конверт с уведомлением, что его приняли в Гарвард. С самого поступления он спал и видел, как его пригласят в какой-нибудь из клубов, и вот наконец-то пригласили.

Теперь все зависело от него — и, разумеется, от ребят в черных галстуках с белыми птичками.

«Прощупывание» всегда происходит в четыре этапа, на вечеринках с коктейлями вроде сегодняшней, по сути представляющих собой что-то типа коллективных собеседований. Когда Эдуардо и остальные приглашенные разойдутся восвояси, члены клуба поднимутся наверх и там, в потаенных комнатах, примутся решать их судьбы. На каждую следующую вечеринку они будут приглашать все меньше народу, пока постепенно не отбракуют лишних и из двухсот человек не останется двадцать.

Если Эдуардо пройдет отбор, его жизнь переменится. И раз ради этого нужно творчески переработать картину того, как он все лето анализировал колебания атмосферного давления и вычислял их потенциальное воздействие на рынок нефти, — что ж, Эдуардо не погнушается творчеством, идущим на пользу дела.

— На что действительно понадобятся мозги, так это придумать, как триста тысяч превратить в три миллиона, — обронил Эдуардо с улыбкой. — Но в этом весь кайф от хедж-фондов. Приходится работать головой, без этого никуда.

Он с головой окунулся в пучину трепа, увлекая за собой компанию в блейзерах. Это искусство Эдуардо старательно оттачивал на вечеринках первого и второго курса, и сейчас важно было забыть об ответственности момента — просто представить, что ты на очередной репетиции. Он попытался внушить себе, что дело происходит на одной из рядовых тусовок, где никто не выставляет ему оценок и куда он пришел совсем не для того, чтобы пробиться в число избранных. Память тут же воскресила карибскую, на редкость симпатичную вечеринку с искусственными пальмами и рассыпанным по полу песочком. Усилием воли он отправил себя туда — в деталях вспомнил подробности декора и непринужденную легкость, с какой лился его разговор на той тусовке. Спустя считаные мгновения остатки скованности испарились, Эдуардо отдался течению собственного рассказа, звучанию собственного голоса.

И вот он, один в один, на той карибской вечеринке. Ритмы регги пружинят от стен, слух терзают металлические барабаны… Коктейли с ромом, девушки в украшенных цветами бикини… Он вспомнил даже виденного на той вечеринке парнишку с копной курчавых волос, который и сейчас стоял в углу, шагах в десяти от Эдуардо. Парень наблюдал за его успехом, изо всех сил стараясь собрать волю в кулак и подойти, наконец, пока еще оставалось время, к кому-нибудь из членов «Феникса». Но он так и не вышел из своего угла; его неказистость была почти осязаемой и создавала вокруг него подобие силового поля, непреодолимого для посторонних.

Эдуардо слегка посочувствовал кудрявому ботану, которого он запомнил и которому никогда и ни за что не попасть в «Феникс». Таким вообще бессмысленно соваться в «финальные клубы» — одному Богу известно, каким ветром его занесло на эту вечеринку для кандидатов. В Гарварде полно ниш для людей его склада: компьютерные лаборатории, шахматные клубы… Десятки закрытых организаций и объединений по интересам полностью удовлетворяют нехитрые потребности ботаников — жертв всех мыслимых и немыслимых разновидностей социальной ущербности. Достаточно было просто взглянуть на курчавого — и сразу становилось очевидно: тому невдомек, как хорошо надо ориентироваться в сетях социальных связей, чтобы стать членом клуба типа «Феникса».

И сейчас, и в тот раз Эдуардо, занятому воплощением своей мечты, некогда было долго думать о застенчивом парне в углу.

Ни сейчас, ни в тот раз Эдуардо, разумеется, не подозревал, что парень с кудрявыми волосами в один прекрасный день возьмет да перевернет с ног на голову саму идею социальных сетей. А ведь этот парнишка, всю вечеринку мучительно переминавшийся с ноги на ногу, переменит жизнь Эдуардо так, как не переменило бы ее членство в каком угодно «финальном клубе»…

 

Глава 2

ГАРВАРД-ЯРД

 

В десять минут второго убранство зала посыпалось. Сначала от стен начали отклеиваться ленты бело-голубой гофрированной бумаги, и одна из них чуть не окунула свой изысканный завиток в чан с пуншем. Затем пришел черед ярких постеров, покрывавших практически все пространство стен, не занятое бумажными лентами, — они тоже начали отклеиваться и падать. Бежевого ковролина уже не было видно под грудами распечатанных на принтере глянцевых картинок.

При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что загадочная гибель убранства не была беспричинной: кусочки скотча, на которых держались ленты и постеры, отслоились от стен, и бумага постепенно высвобождалась из-под них, набухая от конденсата: жар от работающих на полную батарей потихоньку выводил из строя второпях развешанные декорации.

Без батарей, естественно, было не обойтись, ведь дело происходило холодным октябрем в Новой Англии. Зато теплом лучилось растянутое под потолком, выше обреченных постеров, приветствие: «АЛЬФА-ЭПСИЛОН-ПИ[3]ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС В 2003 УЧЕБНОМ ГОДУ». Но его тепло не помешало громадным окнам в дальней стене просторной аудитории покрыться льдом изнутри.

Хозяева вечеринки не жалели сил, стараясь украсить помещение на шестом этаже старинного здания на Гарвард-Ярде,[4]в котором в обычное время шли занятия по истории и философии. Они вынесли прочь ряды истертых деревянных стульев и ветхих столов, по мере возможности прикрыли постерами и лентами унылые неровные стены и повесили приветственную перетяжку, спрятав за ней львиную долю громоздких ламп дневного света. Последним, довершавшим картину штрихом был айпод, музыку из которого усиливали две гигантские, дорогие на вид колонки, установленные на подиуме вместо профессорской кафедры.

Без десяти час айпод заливался вовсю, наполняя аудиторию попеременно то роком, то допотопным фолком: казалось, плейлист составлял редкостный шизофреник либо репертуар возник как компромисс в результате препирательств членов организационного комитета. Впрочем музыка была неплоха, а колонки — те и вовсе появились здесь на радость студентам благодаря совершенному кем-то подвигу. В прошлом году вечерины братства украшал висевший в углу телевизор, по которому без конца крутился DVD с видами Ниагарского водопада. И плевать, что Ниагарский водопад не имеет никакого отношения ни к Альфа-Эпсилон-Пи, ни к Гарварду, — шум льющейся воды был сочтен приемлемым звуковым сопровождением вечеринки и не стоил оргкомитету ни гроша.

Колонки же стали заметным апгрейдом, равно как и постеры на стенах. В остальном все шло как обычно.

Эдуардо стоял под приветственной перетяжкой в тонких, висящих на его жердеобразной фигуре брюках и наглухо застегнутой рубашке. Его окружали четверо сходным образом одетых персонажей со второго и третьего курсов. Эта группа составляла приблизительно третью часть участников вечеринки. Где-то в дальнем конце аудитории виднелись две или три девушки: одна из них даже отважилась надеть для выхода в свет юбку. Правда, уступив требованиям погоды, натянула ее поверх толстых серых легинсов.

Происходящее не очень походило на зажигательную сцену из «Зверинца»[5]— гарвардским студенческим братствам далеко до тех вакханалий, что творятся в других университетах. Неформальное веселье никогда не было сильной стороной Альфа-Эпсилон-Пи. Члены этого еврейского братства славятся скорее академической успеваемостью, чем умением тусоваться. Причем братство никак не связано с религиозной принадлежностью: настоящие благочестивые иудеи, блюдущие кашрут и заводящие романы только с соплеменницами, тусуют в «Доме Хиллеля»,[6]который мало того, что имеет собственное здание и получает щедрые пожертвования, так еще принимает как парней, так и девушек. В братстве Альфа-Эпсилон-Пи состоят нерелигиозные евреи, чье еврейство заключается, по большей части, только в фамилии. Здешние парни, может, и не прочь были бы, на радость маме с папой, завести еврейскую подружку, но почему-то чаще оказываются в обществе азиаток.

Как раз об этом Эдуардо вещал обступившим его приятелям — к любовной теме разговор возвращался снова и снова, поскольку она была близка всем без исключения его участникам.

— Не то чтобы парням моего типа нравились только восточные девушки, — рассуждал он, понемногу отхлебывая пунш. — Просто девушкам из Азии нравятся парни вроде меня. Значит, чтобы с большей вероятностью заполучить лучший из возможных вариантов, мне приходится закидывать удочку в тот пруд, где водятся особи, которые скорее клюнут на мою наживку.

Слушатели кивали, соглашаясь с логикой Эдуардо. Иной раз они развивали из этого простенького уравнения гораздо более сложные построения, призванные разъяснить причудливую природу притяжения между еврейскими парнями и азиатскими девушками, но сейчас предпочли не мудрствовать — видимо, из-за музыки, которая била из колонок с такой мощью, что проследить за сколько-нибудь сложной мыслью было невозможно.

— Но в настоящий момент мой пруд что-то пересох, — закончил Эдуардо и со вздохом посмотрел в сторону девчонки в юбке и легинсах.

Его слова встретили с полным пониманием, хотя было ясно, что никто из озабоченной компании вот так сразу не кинется искать выход из этой печальной ситуации. Пухлый коротышка, стоявший справа от Эдуардо, играл за университетскую шахматную сборную и свободно говорил на шести языках, но ни то ни другое не облегчало ему общения с девушками. Следующий за ним парень рисовал комиксы для «Гарвард кримсон»[7]и проводил большую часть свободного времени за ролевыми компьютерными играми в комнате отдыха над столовой Леверетт-Хауса.[8]Сосед художника по общежитию ростом был выше шести футов, но почему-то, вместо того чтобы играть в баскетбол, в своей частной школе занимался фехтованием. Парень великолепно владел шпагой, но при знакомстве с девушками толку от этого искусства не было. Вот если бы пираты восемнадцатого столетия вдруг напали на комнату, населенную красавицами-студентками, тогда бы он, конечно, себя показал! А так… до него никому не было дела.

Четвертый парень, к которому Эдуардо стоял лицом, тоже фехтовал — в Эксетере,[9]— но сложен был иначе, чем его длинный коллега-шпажист. Фигурой он скорее походил на нескладного Эдуардо, но его конечности были все-таки более пропорциональны по отношению к стройной и даже спортивной фигуре. Он носил длинные спортивные шорты и сандалии на босу ногу. У него был крупный нос, густые светло-каштановые кудри и голубые глаза. В глазах читалась хитрость и жизнерадостность — но больше никаких человеческих проявлений рассмотреть не получалось. Его узкое лицо не выражало ровным счетом ничего. В осанке, да и во всем его облике сквозила болезненная неловкость — даже во время приятельского трепа в привычных стенах своего братства он выглядел наглухо замкнувшимся в себе.

Парня звали Марк Цукерберг, он учился на втором курсе. Хотя Эдуардо частенько встречал его на тусовках в Альфа-Эпсилон-Пи и, как минимум, однажды на вечеринке для кандидатов в «Фениксе», с Марком он был едва знаком. Зато весьма о нем наслышан. Марк изучал компьютерные науки и жил в Кёркланд-Хаусе. Вырос он в тихом городке Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк, в семье зубного врача и психиатра. В старших классах Марк, по слухам, преуспел в хакерстве — так ловко взламывал компьютеры, что даже попал на заметку ФБР. Попал или не попал, но Марк определенно был компьютерным гением. В Эксетере он прославился после того, как, отточив мастерство на создании компьютерного варианта настольной игры «Риск», на пару с приятелем написал Synapse — программку для MP3-плееров, благодаря которой можно было «научить» компьютер составлять плей-листы в соответствии со вкусами его владельца. Не успел Марк выложить Synapse в Сеть для бесплатного скачивания, как на него посыпались предложения от ведущих компаний продать им программу. Поговаривают, что Microsoft приглашала его на работу, суля зарплату не то в один, не то в два миллиона долларов, но Марк отказался.

Эдуардо мало смыслил в компьютерах и еще меньше — в хакерстве, но его, как выходца из семьи бизнесменов, восхищала — и повергала в ужас — одна мысль о том, что кто-то запросто пренебрег миллионом, а может, даже двумя. Это удивило Эдуардо в Марке даже больше, чем его неловкость. Удивило — и убедило в его гениальности. За программой Synapse, уже в Гарварде, последовало создание сайта под названием Course Match — с его помощью студенты могли узнавать, кто на какой курс записался. Сам Эдуардо пользовался этой прогой всего несколько раз, в основном чтобы побольше выведать о мельком виденных в столовой красотках. В целом сайт оказался удачным и пользовался популярностью. Весь кампус оценил Course Match — но не его творца.

Когда трое из компании направились за новой порцией пунша, Эдуардо решил поближе присмотреться к курчавому второкурснику. Он всегда гордился умением ухватить главное в другом человеке — этому умению, позволявшему владеть инициативой в бизнесе, его научил отец. Бизнес был для отца Эдуардо главным в жизни. Сын богатых евреев, в начале Второй мировой едва успевших сбежать от холокоста в Бразилию, он пытался привить Эдуардо — иногда слишком настойчиво — мироощущение выжившего в Катастрофе. Отец был наследником многих поколений дельцов, которые понимали, как важно добиться успеха невзирая на обстоятельства. В Южной Америке Саверинам осесть не удалось: когда Эдуардо исполнилось тринадцать, они были вынуждены почти так же поспешно, как прежде из Европы, бежать из Бразилии в Майами — родителям стало известно, что Эдуардо, сына преуспевающего бизнесмена, собираются похитить.

Подростком Эдуардо очутился в совершенно новом для него мире, где приходилось одновременно постигать английский язык и американскую культуру. Пусть он совсем не шарил в компьютерах, зато ему было досконально известно, что значит быть нелепым чужаком, каково это — отличаться от других.

Марк Цукерберг, несомненно, от других отличался. Может, все дело в его невероятном уме, но он выглядел чужим даже среди таких же, как он. Нет, не в смысле евреев, но парней, фанатеющих от программных алгоритмов и неспособных придумать лучшего способа провести вечер пятницы, чем торчать в аудитории, убранной цветной гофрированной бумагой и яркими постерами, перетирая о девушках, которых им не видать как своих ушей.

— Прикольно здесь, — наконец прервал молчание Марк.

В его голосе не прозвучало ни нотки, которая позволила бы Эдуардо догадаться, какой смысл кудрявый вложил в эти слова — и, вообще, вкладывал ли…

— Ага, — откликнулся Эдуардо. — Сегодня хотя бы рому в пунш налили. В прошлый раз разливали какую-то бурду из серии «просто добавь воды» со вкусом тропических фруктов. А на сей раз да, постарались!

Марк откашлялся и потянул рукой ближайший к нему завиток цветастой бумажной ленты. Скотч сразу отошел, и лента плавно скользнула на его адидасовскую сандалию.

— Добро пожаловать в джунгли!

Эдуардо улыбнулся, хотя снова не понял по монотонной интонации, шутит ли Марк. Зато почувствовал, что за взглядом его голубых глаз кроется неуемная энергия. Он словно вбирал в себя все, что его окружало — даже в таком бездарном месте, как это.

Внезапно Эдуардо почувствовал, что хочет подружиться с Марком, узнать его получше. Ведь человек заурядный ни за что не отказался бы в семнадцать лет от миллиона долларов.

— По-моему, сейчас все это дело рухнет, — сказал Эдуардо. — Пожалуй, самое время валить домой, в Элиот-Хаус. Забыл, а ты где живешь?

— В Кёркланде.

Марк кивнул в сторону выхода. Эдуардо посмотрел на остальных приятелей — они все еще толпились у чана с пуншем. Все трое жили на другом конце кампуса, с ними ему было не по пути. Более подходящий случай ближе познакомиться с застенчивым компьютерным гением трудно вообразить. Эдуардо кивнул и направился вслед за Марком мимо немногочисленных гостей.

— Если интересно, — предложил Эдуардо, выходя из аудитории, — у нас на этаже сегодня тоже вечеринка. Ничего шикарного, но уж точно повеселее этой.

Марк пожал плечами. Они оба уже достаточно проучились в Гарварде, чтобы не ожидать от тусовки в общежитии чего-то выдающегося: как обычно, пятьдесят парней и три девицы набьются в тесную, как гроб, комнату и кто-нибудь будет ломать голову над тем, как вскрыть тайком, вопреки общежитским правилам, пронесенный бочонок дешевого пива…

— А что, зайдем, — отозвался Марк через плечо. — Мне, правда, до завтра одну проблемку решить надо, но спьяну программируется лучше.

Спуск по бетонной лестнице занял несколько минут. Новоиспеченные друзья молча пересекли холл и, толкнув тяжелые двери, вышли в тишину Гарвард-Ярда. Рубашка не спасала Эдуардо от тугого студеного ветра. Он поглубже засунул руки в карманы и зашагал по мощеной дорожке, проходившей через самый центр огромной, усаженной деревьями лужайки. До соседних общежитий на берегу реки, где жили они с Марком, идти было минут десять.

— Черт, да тут градусов десять мороза.

— Скорее плюс пять, — сказал Марк.

— Слушай, я из Майами. Для меня сейчас — минус десять!

— Что ж, тогда побежали!

Марк перешел на легкую трусцу. Эдуардо быстро догнал его и, ритмично отдуваясь, побежал рядом. Они бежали мимо величественных каменных ступеней, ведущих к входной колоннаде Библиотеки Уайднера. Эдуардо много вечеров провел среди ее стеллажей, корпя над трудами столпов экономической науки от Адама Смита и Джона Стюарта Милля до Джеймса Гэлбрейта.[10]Во втором часу ночи библиотека была все еще открыта — в теплом оранжевом свете, льющемся сквозь стеклянные двери из мраморного холла, колонны отбрасывали длинные тени на старинную лестницу.

— На последнем курсе, — выдохнул Эдуардо, когда они обогнули лестницу и двинулись по направлению к стальной калитке в ограде, опоясывающей Гарвард-Ярд, — обязательно потрахаюсь в здешнем книгохранилище.

Давать зарок сделать это до окончания учебы — старая гарвардская традиция. Правда, мало кто из студентов обещанное исполняет. Автоматические, сдвигающиеся на колесиках библиотечные стеллажи образуют необъятный лабиринт, уходящий на несколько этажей вниз под здание, но по его узким проходам постоянно шныряют студенты и библиотекари, отчего найти там подходящее, достаточно укромное место почти невозможно. Правда, еще труднее найти особу женского пола, согласную попытаться поддержать традицию.

— Начни с малого, — посоветовал Марк. — Сначала попробуй заманить какую-нибудь телку хотя бы к себе в комнату.


Просмотров 156

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!