Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Золотая библиотека. Что это значит — «равнодушие к жизни»? Инсценирование. Расширение словарного запаса. Работа над литературной лексикой. Обсуждаем и рассуждаем



 

На ваших книжных полках стоят «Золотой ключик», «Дюймовочка», «Путешествия Нильса с дикими гусями», «Волшебник Изумрудного города», «Конек-Горбунок»… И мы поднимаемся на следующую ступень.

На картинках— короли и рыцари, парики и локоны, манжеты, короны, купола, бахрома, орнаменты, чей-то профиль, перстни, цилиндры и многое-многое другое. Слова эти, безусловно, встретятся в тексте. В книгах появились новые персонажи. На смену колобкам и мухам-цокотухам пришли иные герои, интрига стала более запутанной и сложной.

Мы по-прежнему подвергаем книгу некоторой трансформации, но теперь это уже другой уровень. Целые страницы подлинного текста сохранены в неприкосновенности, ребенок их прекрасно понимает. И тем не менее книга, которую вы читаете, — это не просто книга, это всякий раз учебник. Кстати говоря, старайтесь, если это возможно, приобретать различные издания одной и той же книги: иллюстрации в них будут дополнять друг друга. Это очень важный момент, если речь идет о книгах с достаточно сложным содержанием. Желательно, чтобы как можно большее количество эпизодов было проиллюстрировано — пусть даже разными художниками.

«Свинопас» Андерсена… Тонкий смысл этой сказки понятен только взрослому читателю, и все равно она остается прелестной, удивительно изящной сказкой для детей. Они с увлечением будут слушать о том, как жил на свете принц. Был он одиноким и захотел жениться. Он посылает капризной принцессе хорошие подарки — розу и соловья, затем мастерит волшебный горшочек с бубенчиками и музыкальную трещотку. Волшебный горшочек нам уже встречался — с кашей, залившей всю улицу. А этот еще интересней — подержишь руку над паром, и станет известно, что Гриша ел на завтрак и что у Вани было на обед. Принц вымазался сажей и стал свинопасом. Поцелуешь чумазого свинопаса, бывшего принца, — и получишь горшочек. Препирательства из-за поцелуев опустим и сделаем причину ссоры более конкретной: принцесса выбросила розу, разбила горшочек и сломала трещотку. За что и попала под дождь, теперь стоит плачет. Наши небольшие изменения вполне допустимы (особенно если сравнивать их с теми модернизациями, которые стали модны в последнее время: тут и Золушка, вымазанная во дворце смолой, и пересказы, сведенные к полнейшему примитиву). Дворец, фрейлины в париках и кринолинах, обступившие принца, придворные в камзолах, император в мантии с домашними тапочками в руках — как много нового! Очень легко изобразить все это самим, вымазавшись сажей, набросив на плечи «мантию», надев подходящие туфли. В нашей группе есть девочка Фиона, она и будет принцессой.



Посмотрим еще и слайды, вот кринолин, а вот парик, есть и Версальский дворец — какие странные около него деревья! Похожи на кубики, шарики и пирамидки.

Принцип «плюс — минус» даст нам возможность, не прерывая чтения и не тратя времени на пространные пояснения, знакомить детей со словами, смысл которых им непонятен.

Книгу вы будете читать ребенку не один раз — и по частям, и в целом, постепенно избавляясь от слов-пояснений. Для того чтобы подробности не загромождали повествование и не мешали бы восприятию сюжета в целом, нам придется кое-что сократить (а то и вовсе опустить) — также как делали это раньше. При последующих прочтениях возвращаем в текст пропущенные эпизоды.

Читая ребенку его первые сказки, мы старались, сделать некоторые эпизоды более понятными, напомнить, уточнить, сопоставить, соотнести между собой перипетии сюжета — и с этой целью дополняли авторский текст.



Теперь содержание книг стало более сложным, интрига гораздо более запутанной — и такого рода работа тем более необходима. Чем больше вы поработаете таким образом сейчас, тем меньше вам придется делать это в будущем.

Стремитесь к тому, чтобы ваши дополнения были достаточно литературны — на этом этапе ребенок начинает протестовать, если наша «отсебятина» очень уж не согласуется с авторским стилем. У него формируется чутье, он хочет, чтобы ему читали, а не рассказывали.

Обратимся к книге Сельмы Лагерлёф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» в пересказе М. Тарловского [3]. В этой обработке книга вполне доступна для чтения в дошкольном возрасте. И все-таки нам придется произвести дополнительное адаптирование, читая ее 5—6-летним детям с синдромом Дауна (пояснения и дополнения к авторскому тексту выделены курсивом).

«На стенке сундука, свесив ножки, сидел маленький человечек в черной курточке-камзоле и черной шляпе, в пышных штанах-панталонах до колен и крошечных башмачках с золотыми застежками».

«Сердце у мальчика сжалось от нестерпимой грусти- тоски».

«И все же к середине дня он устал — силы стали изменять ему».

«Но, может быть, ты умеешь прыгать (вместо „мастер прыгать“)?»

«Я родился прошлой весной», — вежливо, учтиво ответил Мартин.

«И тут его догнал , настиг Нильс».

«Перелет длиной в день не прошел для него даром. Он еле дышал, он очень устал, утомился, обессилел».

«Вот и видно, что я теперь уже не человек, рыбу сырую ем, как кот», — с грустью подумал Мартин.

Мартин тихонько, по секрету, украдкой зашептал Нильсу: «Дикие гуси презирают домашних птиц, смеются над ними, говорят, что они толстые, глупые и не умеют летать».

«Я не могу оставить такого крошку одного в глухом лесу, где каждый может с ним расправиться! Ведь Нильс такой маленький! Его могут съесть хищные звери. Например, вояк. И кабан может напасть».



«Эх, Мартин, Мартин, наверное, он решил, что лиса-разбойница меня съела. Но ведь лиса меня не съела. Куда же ты улетел, Мартин? Почему ты меня покинул? Это нехорошо с твоей стороны».

«При слове „человек“ гуси вздрогнули, как от выстрела, и в испуге отскочили назад. Ах, ты человек? Может быть, еще и охотник? Убиваешь диких гусей из ружья?»

Иногда дети не улавливают смысла сказанного, потому что забывают, о чем перед этим шла речь. И мы напоминаем им об этом.

«Нечего, нечего хныкать! — зашипели на мальчика гуси. — Заслужил! Заслужил! Заслужил! Зачем ты нам хвосты выдергивал?»

«А Нильс сидел верхом на Мартине и гордо на них поглядывал: молодец, Мартин, хоть он и домашний гусь, а летит тоже высоко и быстро».

«Он неожиданно замолчал, осекся и густо покраснел: он вспомнил, как обижал гусей».

Рассказ Куприна «Слон» и пятилетнему Ване, и 6-летнему Грише, и 7-летней Вере я читала почти без сокращений.

Маленькая девочка больна «равнодушием к жизни». Она ничего не хочет, худеет, бледнеет и вянет на глазах. Никто не может ей помочь. Но как-то ночью девочке приснился сон — и вот она просит привести домой настоящего, живого слона. Папа отправляется за слоном в цирк, и ночью слона по улице ведут к девочке. Слону покупают торт и дают его по маленьким кусочкам — иначе он отказывается подниматься по лестнице. В гостях слон прекрасно проводит время. Сидит за столом вместе с девочкой с салфеткой вокруг шеи обедает. А после обеда, переворачивая хоботом страницы, листает книжку. О девочке и говорить не приходится, она думать забыла о «равнодушии к жизни». Девочка и слон ведут беседу о куклах, о маленьких слонятах. Кстати, слонята ждут своего папу, пора возвращаться. Девочка выздоравливает, все заканчивается хорошо.

Сколько возможностей для импровизаций, инсценировок и т. д.! Конечно, мы упрощаем обстоятельные переговоры папы с владельцем дореволюционного цирка, но все остальное сохраняем в неприкосновенности и детальнейшим образом прорабатываем.

Во-первых, что это за странная болезнь — «равнодушие к жизни»? Я изображаю больную девочку, Вера — обеспокоенную маму.

Вера (озабоченно). Может быть, тебе купить шоколада, конфет, печенья?

Я. Ах, нет, спасибо, ничего не надо. Я такая равнодушная, безразличная, мне ничего не хочется (делаю безнадежный жест рукой).

Вера. Может, подружек позвать? Потанцуем, попоем, будем бегать, прыгать. Елку поставим.

Я . Не надо подружек. Я равнодушна к ним, мне все это интересно.

Вера. Я тебе мультики покажу…

Беседа продолжается в том же духе. Теперь Вера изображает равнодушие к жизни — надо сказать, блистательно, она очень хорошая актриса. Затем мы импровизируем обед и беседу со слоном. Кормим слона тортом, рассматриваем с ним книжки.

С Виталиком мы читаем стихотворение С. Маршака «Старуха, дверь закрой!», Виталику оно очень нравится. Уже месяц он не может расстаться с этой книжкой, давно знает стихотворение наизусть. «Про упрямую старуху!» — говорит он, хлопая ладонью по книге и радостно улыбаясь.

Он с огромным удовольствием изображает и старика, и старуху, иллюстрирует все наиболее значимые моменты. «Бом-бом-бом» — двенадцать раз бьют часы, тихо-тихо входят в дом незнакомцы. Виталик на цыпочках пробирается к буфету. Делая вид, что пьет пиво, «сдувает пену». Мы чокаемся с ним воображаемыми кружками. Указывая рукой на дверь, он насмешливо говорит: «Старуха, дверь закрой!»

Я чувствую, что, хотя стихотворение Виталику очень нравится, суть его до него не доходит. И так же как делают герои книжки, я предлагаю ему посидеть и помолчать — кто из нас первый заговорит, тот встанет с дивана и закроет дверь в комнату. Все становится понятно: не выдержала старуха — заговорила первая, теперь закроет дверь, да поздно, из дома все вынесли.

 

С течением времени по мере расширения и обогащения словарного запаса ребенок начинает догадываться о значении новых слов по контексту — так же как это делают нормальные дети.

Но это возможно не всегда. Возьмем всем известную книгу Ершова «Конек-Горбунок». Ее читают уже почти двести лет. Подумать только, что сказка написана 19-летним автором! Язык ее необыкновенно музыкален, образен, пластичен. Однако встречающиеся на каждом шагу архаизмы затрудняют восприятие: не совсем понятного и совсем непонятного накапливается слишком много — к этому добавим еще и большой объем книги.

Мы прорабатывали с ребенком отдельные эпизоды, постепенно объединяя их. Там, где это было абсолютно необходимо, пришлось заменить устаревшие слова и обороты понятными ребенку словами, параллельно с этим, по принципу «плюс — минус», я читала ему изъятое из текста. Становясь понятным, текст автора возвращался затем на свое законное место, ибо, если речь идет о произведении талантливого писателя, нашей задачей является еще и воспитание любви к литературному языку во всей его прелести и своеобразии.

Наши уточнения — это временная мера. В сущности, это пояснения, подобные тем, которые мы делаем устно походу чтения, не слишком вдаваясь в подробности, если нормальный ребенок просит нас объяснить то, что объяснить толком пока невозможно. Но в случае с ребенком с синдромом Дауна пояснения такого рода мы вынуждены зафиксировать — именно для того, чтобы наши поправки не были беглыми и всякий раз разными. Иначе он не удержит их в памяти. Однако повторяю: уж если мы взялись читать хорошую книгу, то в конечном счете просто обязаны вернуться к подлинному тексту.

Вот несколько примеров адаптирования.

 

Стали думать да гадать,

Как бы вора соглядать.

 

Стали думать да гадать,

Как бы вора им поймать.

 

Братья ну ему пенять,

Стали в поле прогонять.

 

Принялись его ругать,

Стали в поле прогонять.

 

Побегай в дозор, Ванюша.

 

Вора нам поймай, Ванюша.

 

Озираючись кругом,

 

Огляделся он кругом.

 

Вдруг о полночь конь заржал,

Караульщик наш привстал.

 

Вдруг о полночь конь заржал,

Наш Ванюша тут привстал.

 

Тут Иван с печи слезает,

Малахай свой надевает.

 

Тут Иван с печи слезает,

Свою шапку надевает.

 

На спине с двумя горбами

Да с аршинными ушами.

 

На спине с двумя горбами

С очень длинными ушами.

 

И балясы начал снова.

 

И болтать он начал снова.

 

Гей! Хозяин! Полно спать!

Время дело исправлять.

 

Эй! Хозяин! Полно спать!

Надо птицу нам Поймать.

 

Все бока его изрыты,

Частоколы в ребра вбиты.

 

Все бока его изрыты,

И заборы в ребра вбиты.

 

«Конька-Горбунка» любят все без исключения дети, занимающиеся в моей группе. Вот как отвечает на вопросы по тексту 5-летний Ваня Алексеев. Напоминаю — он начал заниматься, когда ему было 2 года 8 месяцев.

Я . Где был перстень?

Ваня . В море, под китом, глубоко.

Я . Кто достал?

Ваня . Ёрш. Кит ему велел.

Я . Почему другие рыбы не достали?

Ваня. Силы не было.

Я . Чей был перстень?

Ваня . Царь-девицы.

Я . А пшеницу кто мял?

Ваня . Кобылица.

Я. А можно это делать?

Ваня . Нет. Надо муку делать, перетирать в больших камнях (жерновах. — Р. А.)на мельнице. Потом делать тесто, потом пироги.

Я . Царь хороший был?

Ваня . Злой. Ивана губил.

Я . Конек-Горбунок чей сын?

Ваня . Кобылицын. Ивану друг.

Я . Зачем Иван перо жар-птицы в конюшню отнес?

Ваня . Вместо фонарика.

Я . Куда царь Ивана посылал?

Ваня . Туда-сюда. Иди за перстнем. А потом — в котел. Обижал его все время.

Не меньшим успехом пользуется и «Сказка о рыбаке и рыбке».

Жадная старуха в который раз посылает старика к золотой рыбке: то ей требуется корыто, то изба, то одно, то другое. Ваня корыта никогда не видел и не знает, для чего оно вообще нужно. «Вот раскололось корыто, дырявое стало. В чем стирать? Стиральной машины нету», — говорю я. Ваня тут же указывает пальцем на картинку: «В море!»

Я уже должна привыкнуть к тому, что он в состоянии мгновенно оценить ситуацию, и все-таки всякий раз на секунду замираю от удивления — до чего сообразительный мальчишка!

Идем дальше. До чего же эта старуха привередлива. Все время ей что-то нужно. Никак ей не угодишь. Я ввожу новое слово и записываю его на страницах книги. Рассматривая старухину землянку, вспоминаем погреб, где во время урагана пряталась вместе с родителями Элли из всем известной повести О. Волкова. А вот еще кое-что знакомое:

 

На него прикрикнула старуха,

На конюшню служить его послала.

 

«Ваня, скажи, что старичок будет делать на конюшне?» — «За лошадьми ухаживать». — «А кто еще ухаживал?» — «Иван, он конюх был». — «Но ведь старик-то рыбак. Он к коням-то, может, и подойти боится, не знает, как ухаживать, как за дело взяться. А почему на море постоянно возникали сердитые волны?» — «Надоело ему! Старуха все просит и просит».

И т. д. и т. п. Ваня слушает сказку о рыбаке и рыбке не в первый раз, и мои комментарии к ней даются понемногу и постепенно. Ведь основное для нас на данном этапе — это именно пушкинский текст, его нельзя чересчур загромождать своими рассуждениями.

Но рассуждать Ваня любит. И с некоторых пор у него самого появились вопросы.

Я . Шли зайчик с ежиком и весело смеялись…

Ваня . Откуда шли?

Я (Ваниному дедушке): Мой племянник Тимур прилетел вчера поздно вечером из командировки…

Ваня (мгновенно). Как это — прилетел???

Я . Ну, на самолете. Ты видел когда-нибудь самолет в небе? Вот вырастешь и тоже полетишь. Люди не летают, а самолет летает..

Ваня. Я не полечу. Привяжу самолет к столбу и не полечу.

Надо сказать, Ваня у нас несколько трусоват. Он старается поскорее перевернуть страницу, где изображены мохнатый паук, страшный великан и прочее.

Быстрота его реакции иной раз просто поражает.

Я. Ваня, дедушке ты кто?

Ваня. Внук.

Я . А маме?

Ваня. Сынок.

Я. А мне?

Ваня . Друг.

Я ожидала другого ответа. Конечно, мы друзья, но прежде всего он мне ученик. Наконец догадываюсь. «Друг мой, — говорю я иной раз. — Что-то ты здесь заблуждаешься», «Ну, друг мой, примемся за дело…» и т. д.

Мы постепенно заучивали с ним: много птиц — стая, много людей — толпа (он упорствует— «удавка»), много собак — свора. Все это встречалось на картинках — стаи, своры, толпы, стада. И вот новый вариант вопроса.

Я. Когда много пчел, это как называется?

Ваня . Рой.

Я. А большое скопление народу?

Ваня смотрит на меня, и по его лицу я вижу — он соображает, ищет ответ. Я отчетливо наблюдаю работу мысли.

Ваня. Удавка.

Это типичный пример контаминации, столь характерной для детского речевого творчества.

 

Вот Ваня сидит с книжкой где-нибудь в сторонке, но не просто рассматривает картинки: он сам себе рассказывает сказку, самостоятельно ее комментирует. А вот он одну за другой вытаскивает из коробки карточки. И я слышу:

— Жук как будто. Жук-олень. Рога. Ноги кривые. Хорошо, хорошо, замечательно.

— Сковородка. Жарить омлет. Куда кладем? На тарелку.

— Сова. Похожа на филина. Улетает в темноту.

— Ромашка. Лицо полоскать.

Спрашиваю: Как это — полоскать лицо?

Ваня делает вид, что протирает ваткой лицо и глаза, полощет горло.

Вопросы, которые я задаю ребенку и на которые он так уверенно отвечает, неслучайны. Мы восстанавливаем в памяти, закрепляем и дополняем то, что встречалось не раз. В книге О. Волкова «Волшебник Изумрудного города» ураган унес домик Элли, а в сказке Пушкина «вздулись сердитые волны», воют воем — шторм. Девочку зимой послали в лес за подснежниками — поднялась метель. У нас, кстати, и репродукция «Девятого вала» Айвазовского есть, и слайды имеются: бури, метели, штормы, ураганы на картинах известных художников.

Изобразим перекличку старика и рыбки. Ветер все сильнее и сильнее, море грозно шумит. Приложив ладони ко рту, взываем: «Смилуйся, государыня ры-ы-б-ка!» Не слышит. Давай позовем громче. Ага, приплыла: «Чего тебе на-а-доб-но стар-че-е???» Всякий раз маленький спектакль.

Старуха какая? Жадная, злая, привередливая, неблагодарная. Поступает как? Несправедливо. А что это за круглые топорики на длинной палке-рукоятке? Мы таких топориков не видели. Это секиры.

Такого рода работа имеет смысл в том случае, если она ведется постоянно, если от книги к книге будет тянуться все удлиняющаяся цепочка сопоставлений, новых определений, если новые слова не канут в вечность, а будут закреплены постоянным повторением oт книги к книге. Всем предыдущим опытом ребенок должен быть подготовлен к восприятию нового, ни один вопрос не должен задаваться с бухты-барахты. И конечно, если ребенок занимается от случая к случаю, выстроить такую систему невозможно.

 

Глава VII

«В науках точных не силен,

Люблю волшебные виденья…»

 

 

Из чего мы варим суп? Заучил ли ты цвета? Треугольники, круги, квадраты. Как мы шнуруем ботинки. Что такое сказуемое? Посчитай поросят. Птичка синичка и цветок колокольчик. Тебе досталось слово «хобот»

 

С самого начала мы приучаем малыша вглядываться, вдумываться, вслушиваться. Вот нарядная муха, в лапке у нее — крохотная сумочка, а на дороге — огромная, с колесо телеги, монета. Как же она понесет такую монету на базар? «Потащит ее на голове, будет держать как кувшин», — отвечает образованный Гриша.

Возможно, ваш ребенок еще не в состоянии ответить подобным образом, но вы по крайней мере привлекли его внимание к этому несоответствию размеров.

Бабушка-пчела несет мухе банку с медом. Угостит ли муха гостей или спрячет банку в буфет на случай простуды? А вот ей дарят сапожки, и Коля, кряхтя, показывает, как муха их примеряет. «Малы», — говорит он с сожалением.

«Мухе подарили сапожки, а у тебя что за обувь? Что у тебя на ногах?» — «Тапочки». В следующий раз мимоходом отметим, в какой обуви пришел на урок Виталик. На дедушке в книжке какая обувь? Валенки. А у этого? Лапти. У папы Карло в комнате стол да стул — вот и вся мебель. Через некоторое время попадается книжка про старичка побогаче: у него и рояль, и картины, и мебели побольше — диван, кресло, письменный стол.

В один прекрасный день я задаю вопрос: «Ваня, какую ты знаешь обувь?» И помимо тапочек, ботинок, туфель он самостоятельно называет резиновые сапоги, кроссовки, босоножки. А перечисляя известные ему виды транспорта, вспоминает, что помимо автобуса, метро, троллейбуса существуют еще электричка и маршрутное такси.

Цветы, деревья, посуда, музыкальные инструменты… Я не даю задания просто запомнить возможно более полный ряд названий овощей и фруктов, постельного белья и т. д., наскоро пояснив: «Головные уборы — это то, что мы носим на голове». Или: «Посуда— это предметы, которыми пользуются во время еды и для приготовления пищи». Ребенок исподволь подводится к пониманию некоего основного принципа, делает обобщение и вывод самостоятельно. Он восстанавливает в памяти и сводит воедино то, с чем постепенно я знакомила его на протяжении длительного времени, и делает это сам, по аналогии добавляя к тому, о чем узнавал на уроке, то, что он узнает помимо уроков. Это куда более важно и намного более ценно, чем мертвое механическое заучивание. Ибо даже большой объем изолированных, ни с чем не связанных знаний, полученных путем вдалбливания и зубрежки, еще не свидетельствует о высоком развитии интеллекта ребенка. Так же как дефицит подобных знаний не доказательство принципиальной неспособности их усвоить.

Вот сидит в метро Вера и, загибая пальцы на руке, мучительно заучивает названия овощей: лук, чеснок… Кому это нужно? Мы сварили с ней овощной суп: чистили картофель и лук, резали морковку и капусту, положили в кастрюлю горошек. Она прекрасно запомнила названия овощей. Мы специально сходили в магазин напротив. Любовались горой яблок, бананов, ананасов. И сколько раз после этого она просила: «Давай еще раз сварим овощной суп! Давай сварим компот из фруктов!»

Старик, поймавший золотую рыбку, был рыбаком, а Иван — конюхом. Заводим разговор о профессиях. «Приходишь ты, Гриша, с мамой на остановку, а шофера нет! Все мокнут под дождем, а он спит дома. Идешь в магазин — нет продавца! Пришел в поликлинику, сидел, сидел с мамой, а врач не пришел на работу. Кто лечить будет?» Долго разрабатываем эту тему, и ее неожиданные повороты помогают понять 5-летнему Грише, что это значит — «папа пошел на работу».

Я. Почему ты не хочешь быть шофером?

Гриша (подумав). Куртку оболью бензином. И маляром не хочу быть (очевидно по той же причине. — Р. А.).

Теперь, кто бы ни пришел, Гриша затевает длинные разговоры о профессиях: задает бесчисленные вопроса, советует, объясняет, зачем нужна та или иная работа.

Мы еще много раз вернемся и к этой теме, и к разговору о том, где живут медведи, волки, белки, муравьи, чем занимаются дятлы и пчелы, какими инструментами пользуются строители. Живейшее обсуждение увиденного, услышанного, прочитанного с привлечением уже пройденного, всего ранее известного должно иметь место не от случая к случаю, не в связи с тем, что на данный момент намечена тема «овощи», после которой следует перейти к теме «фрукты». Никакого насилия, никаких сроков — и вместе с тем неуклонность, последовательность и постоянство усилий.

В детском саду во время музыкальных занятий учительница играет на пианино. Бременские музыканты сколотили квартет: петух поет и бренчит на балалайке, кот — скрипач, осел — гитарист, собака — ударник, барабанщик. В «Спящей красавице» музыканты играют на старинных инструментах: лютне, виоле и клавесине. Включаем проигрыватель и расширяем свои представления о музыке вообще и музыкальных инструментах в частности. Не сразу, не к определенному сроку, не руководствуясь соображением, что в 5 лет «ребенок должен это знать», — тем более что знать состав оркестра в 5 лет совсем необязательно. Он никому ничего не должен. Это мы должны обучать его так, чтобы ему легко дышалось, было понятно, было интересно.

Почему чуть ли не за неделю ребенок должен научиться различать все семь цветов радуги? Родители бьются с этим так, как будто от этого зависит жизнь на земле. Куда спешить?

Мир окрашен в чудесные цвета, дайте ребенку пережить от этого радость. Пусть не ломает голову, не напрягает мозги, пусть почувствует цвет как некое волшебство. Синие, красные, зеленые стеклышки, смотрим сквозь них на яркий свет — как красиво! Огонек фонарика бегает, по стенке в темном коридоре — вверх-вниз, быстро-быстро, медленно-медленно. А вот мы надели на фонарик дырявый красный мячик из тонкой резины — все вокруг теперь окрашено этим цветом, все чудесным образом преобразилось. Распахиваем окно — как все зазеленело! Зеленый лист, зеленая трава, а попугайчик наш — смотри-ка! — тоже зеленый. Мы занялись желтым цветом — прекрасно. Наденем и возьмем с собой на прогулку все желтое — платье, носочки, ведерко. А в волосах у нас будет одуванчик. Какой же веселый цвет этот желтый! А вот Ромена сидит на диване в платье «своего любимого синего цвета». На свитере у Коли, тоже синие полосочки — давай-ка сравним!

Не гоните ребенка! Не спешите. Пока не запомнит один-два цвета, не переходите к следующему и всегда помните о том, что научить вашего ребенка сравнить, сопоставить, увидеть разницу сразу не удается. Для начала надо уметь осознавать специфику отдельно взятого предмета, одного качества — об этом уже говорилось.

И далее: Куда девался интерес к цвету? Почему, выучив семь непременных цветов, с облегчением ставим на этом точку? С цветом разобрались, примемся за овощи. А розовый, сиреневый, фиолетовый, оттенки цветов? Какой твой любимый цвет? А нелюбимый? А мама какой цвет больше всего любит?

Родителям, дети которых вообще не говорят или говорят так, что их невозможно понять, не до фиолетового цвета. Вот если бы мог сказать, что у него болит! Хотя бы только это! И все-таки, и все-таки…

Ребенка надо учить видеть. А также «сметь свое суждение иметь». Как-то зимним днем я стояла у окна. День был чудесный, и пейзаж за окном радовал глаз тонкостью и великолепием красок: деревья отбрасывали голубые тени, на ветвях берез сидело около десятка снегирей, и ветви эти напоминали пышные, унизанные бриллиантами страусовые перья. Сказочная картина! На урок пришли дети — нормальные дети. И я спросила их: «Какого цвета снег? На что похожи сейчас снегири?» Снегирей дети сравнили с фонариками, с красными яблоками, а про снег дружно сказали «белый». Все, кроме одного 6-летнего мальчика, который абсолютно точно определил цвет снега, назвав его абрикосовым. Он еще не ходил в школу, и ему не было известно, что снегу полагается быть белым. Снегирей дети видели по-своему, а снег — что ж тут думать! Известно — белый.

«Сметь свое суждение иметь…» У меня на столе книжка «Вольная жизнь бельчонка Рыжика», изданная в Хельсинки.

Книгами этого издательства лет двадцать тому назад были забиты все наши книжные магазины, притом что творчество наших детских писателей, художников-иллюстраторов детских книг и вообще полиграфическое дело в стране стояло на очень высоком уровне. На обложке непонятное животное с чудовищной пастью. Это страшилище — белочка, о которой ребенку всегда было известно, что она милая, хорошенькая, пушистая. Ну и белка! Увидишь такую — потеряешь сознание. Показываю картинку детям: «Нравится вам такая белочка?» Некоторые привычно говорят: «Красивая». Виталик морщится, отрицательно качает головой: «Ужас! Ужас!»

Режиссер, оператор и я обсуждаем, как хорошо Ваня вел себя на съемке, какой он молодец: слушался Ромену и оператора, смотрел в объектив, старался. Поглядывал краем глаза на режиссера, тот ему знаки делал — наверх посмотри, не держи карточку вверх ногами, текст книги нужно в объектив показать. А главное, как хорошо он молитву «Отче наш» прочел, несколько раз повторил, чтобы получалось все лучше и лучше.

Ваня (с дивана, самому себе). Как попугай!

Мы обсуждаем поиски возможностей финансирования ассоциации «Даун-синдром», вот опять председатель по банкам бегает. 6-летняя Вера сидит тут же и прислушивается к разговору. «По банкам нельзя бегать! Они разобьются!» — говорит она вдруг. Мы смеемся. Она упрямо повторяет: «Нельзя по банкам бегать!»

И я отмечаю: в первый раз она высказывает свое собственное мнение и отстаивает его.

Очень рано ребенок привыкает, что все или почти все вы решаете сами, он тянется за вами как нитка за иголкой, ему и в голову не приходит, что он вполне может высказать свое мнение. Он не привык ни к каким обсуждениям, и если ему что-то не нравится или он с чем-либо не согласен, он не может объяснить почему и чаще всего выражает свой протест капризами и плачем.

Почаще спрашивайте его, чего бы он хотел сам. Куда он хочет пойти — в парк или на стадион? Какой ему надеть свитер? Как ему кажется, что лучше всего подарить на день рождения его приятелю? Какие купить цветы? В какую вазочку их поставить? И вообще — какие цветы ему нравятся больше всего? Какая птичка? Какое дерево?

 

Мама 3-летнего Виталика, приведя его на урок, удрученно сказала мне: «Вот уже месяц я учу его отличать треугольник от круга — дефектолог велела, но ничего не выходит!» Виталик тем временем бегал по комнате, хватая то одно, то другое, и я никак не могла поймать его взгляд. «А нас все учат треугольник от круга отличать», — это слова отца 6-летнего Максима из Ульяновска. В детском саду 6-летнему Грише предлагают начертить квадрат, круг и треугольник, но с этим он пока не справляется.

И я спрашиваю родителей этих детей: «Скажите, зачем ребенку с синдромом Дауна в 3 года, да и в 6 лет тоже, во что бы то ни стало с такими мучениями учиться отличать друг от друга геометрические фигуры?»

Почему так жестко, с неумолимой настойчивостью, без всякой предварительной подготовки мы истощаем нервные клетки детей (и свои, кстати, тоже), добиваясь от них решения непосильных задач? «Стань таким, как я хочу!» Но ведь это не делается по мановению волшебной палочки!

Запись на видеокассете. Дефектолог занимается с 2-летней девочкой. У девочки синдром Дауна. Опуская в воду три разноцветных кубика, педагог говорит ребенку что-то вроде: «Вот смотри, желтая уточка поплыла, вот беленькая вслед за ней, вот серенькая их догоняет. Плыви, плыви, уточка!»

Какие уточки? Где они? Когда и как кубики превратились в уточек? Может быть, девочке лучше все-таки усвоить, как на самом деле выглядят утки? По-видимому, задача этого педагога как можно раньше ликвидировать пробел — недостаточную способность ребенка к абстрагированию. С младых ногтей эта девочка будет приучена мыслить отвлеченно! Печальное заблуждение.

Ни круги, ни треугольники, ни ромбы ничего не говорят ни уму, ни сердцу ребенка. Он не видит углов в треугольнике и равенства сторон в квадрате, ибо увидеть в данном случае означает осознать и осмыслить. Для него все эти углы и стороны — звук пустой. И при чем тут уточки? Плавают в воде обыкновенные кубики, вот и все.

Когда ребенок подрастёт, ему можно будет сказать «представь себе, что это не кубики, а утки», переведя его первоначальные представления в другую плоскость. А пока не лучше и не вернее ли идти от конкретного к абстрактному, а не наоборот?

Грише недавно исполнилось 6 лет. Если это так необходимо, что ж, давайте научим его отличать треугольник от круга, а квадрат от прямоугольника.

Круг он знает.

 

Светит желтая луна —

Очень круглая она!

 

С этими словами мы три года назад всякий раз обводили пальцем сначала луну на картинке, потом колесо, затем пуговицы — все, что попадалось круглого в книжке. Приступаем к треугольнику и квадрату.

«Сейчас я нарисую тебе будочку для собаки», — говорю я и рисую квадрат. «Чего не хватает?» — «Крыши». Рисуем треугольник — крышу. «А. как собака в будку влезет? Что рисуем?» — «Кружок». — «Ну да — круг».

«У треугольника, Гриша, три угла». Что за углы?

Берем деревянный треугольник и маленький шарик. «Представь себе, что это мышка. Бегает мышка внутри треугольника и то и дело попадает в угол». Теперь рисуем комнату — квадрат. Как расставить мебель? Крошечный столик к стенке, кресло — в угол. Что еще в угол? Большую вазу с цветами.

Сначала рисую я, а затем Гриша. Очень скоро ребенок усвоит — в треугольнике три угла, в квадрате их четыре, в квадратной комнате все стороны равны, в прямоугольной комнате две стены длинные, две покороче. А вот эта комната квадратная или прямоугольная? Ни то ни другое. Строитель ошибся, плохо построил, неправильно, неровно.

Наглядность, образность, игра помогают ребенку увидеть отдельные элементы и свести их воедино, обобщить, составить целое. Через некоторое время, намеренно используя совершенно иную, новую ситуацию, например гуляя с ним по улице, вы можете, указав на окна домов или отверстие водопроводной трубы, спросить его, какой они формы. И, позанимавшись таким образом, переходите к вопросам, посредством которых будете тренировать его способность отвечать, не видя предмета, о котором идет речь, представить его в уме. Какую форму имеют книга, тетрадь, зеркало в вашей прихожей, доска на которой режут хлеб, рама, в которую заключена картина на стене?

«Рисуем треугольник — крышу», «рисуем круг — дырочку», «рисуем квадрат — комнату», — говорим мы ребенку. И затем просто: «рисуем треугольник», «рисуем квадрат», «рисуем круг». Принцип присоединения нового слова к уже известному и затем вычленения его из образовывавшейся цепочки («плюс — минус») остается прежним. Рисуем вертикальные палочки — забор и горизонтальные полоски — провода. Если слово «вертикальный» несколько раз будет соотнесено со словом «забор», ребенку не потребуется пространных объяснений, он легко поймет и запомнит его.

 

Нет таких детей, которые с первого дня правильно держали бы ручку и карандаш и у которых линия на полпути не теряла бы свое направление, загибаясь подобно хвосту скорпиона. А на что похожи его палочки, кружочки и все прочее!

Что мы наблюдаем чаще всего? Ребенок судорожно сжимает карандаш и, подгоняемый раздраженными криками теряющих терпение родных («Не дави! Не так держишь! Криво! Куда она у тебя поехала?»), пытается одновременно выполнить все команды, но очень скоро вообще теряет всякое соображение. Самое простое — зажать карандаш в руке и чиркать им по бумаге как бог на душу положит.

Родители не могут взять в толк, почему ребенок не понимает того, что им, родителям, кажется совершенно очевидным. Но ведь даже самое простое действие можно разложить на составляющие его элементы. И если мы хотим, чтобы ребенок мог выполнить то, чего мы от него требуем, поначалу нам следует добиваться от него четкого овладения каждой из составляющих.

Чтобы зашнуровать ботинок, у которого 8 дырочек — по 4 на каждой стороне, нужно совершить 24 мелких действия. Если вы последовательно будете обучать ребенка отдельным действиям, всякий раз четко их фиксируя и переходя к следующему только после того, как он овладел предыдущим, вам не придется всю жизнь зашнуровывать ему башмаки. При этом учтите: если ребенок научился шнуровать, держа ботинок на столе, то проделать то же самое у себя на ноге — несколько другая задача.

«Держи карандаш двумя пальцами легко-легко. Представь, что это бабочка, осторожно держи бабочку», — говорила я Грише. Научился. Легонько присоединим средний палец. Держим карандаш легко, изящно. Линейку тоже учимся придерживать. Не рисуем, не пишем, только держим — карандаш и линейку.

Теперь Гриша учится чертить по линейке линии наклонные, вертикальные, горизонтальные, параллельные. Кончик карандаша («носик») уткнулся в линеечку. «К линеечке носик, к линеечке! Что это он у тебя от линеечки отвернулся?» Очень непросто скоординировать движения, следить затем, чтобы карандаш не отрывался от линейки, линейка не уходила из-под руки, не слишком нажимать, не давить и вместе с тем держать карандаш достаточно твердо.

Берем лекало и трафарет с кружочками. Кистью руки, держащей карандаш, учимся делать более сложное — круговое движение. Кончик карандаша по-прежнему упирается в кромку кругового отверстия на трафарете — вот и получился у нас кружок.

 

Займемся счетом. Ласточки на проволоке, скучный ряд грибов на первых страницах учебников математики, которые надо пересчитать, — все эти изолированные, ни с чем не связанные картинки-примеры не вызывают у ребенка никаких эмоций. Зачем это? К чему? Какая разница, сколько здесь грибов?

Нормальный ребенок внутренне готов к выполнению задания, пусть и неинтересного. Необходимость этого воспринимается им как некая данность. Нормальный ребенок всегда более или менее мобилизован делать даже то, что неинтересно и что делать ему зачастую просто лень.

У ребенка с синдромом Дауна дело обстоит по-другому. Он не может с ходу оторваться от конкретики, ему нужно увидеть, услышать, пощупать, прочувствовать, пережить. Не надо забывать, что в данной книге речь идет о детях не старше 6 лет. Им еще только предстоит идти в школу. А пока мы просим его к двум прибавить единицу, и ребенок путается, говорит чудовищную ерунду, вызывая у родителей острое желание хлопнуть его по затылку — не понимает такой ерунды!

Выходить из себя не надо. Вместо учебника математики мы берем сказку, рассказ, яркие иллюстрации к которым он будет рассматривать с неослабевающим интересом. Попутно можно посчитать все, что имеется на картинке.

Два ленивых поросенка валяются на траве. Три воробышка уселись на пенек. Под елкой грибы, на ветках белочки. А вот поросят уже трое, и один из них занят строительством дома. Тачка, на ней два мешка с песком, три метлы, четыре банки с краской, лопата. Интерьер кирпичного дома, в котором надежно укрылись братья-поросята — три стула, три чашки на столе, и поросят тоже трое.

При помощи указательного пальца пересчитываем бабочек, воробьев, колеса у тележки, банки с краской, выбивая однородные группы с близко расположенными друг от друга персонажами и предметами для того — чтобы ребенок не отвлекался от счета, ища их глазами. Сначала учимся считать до двух, потом до трех и так далее, соответственно чему и подбираем группы.

«Посчитай бабочек. Одна. Две. Три. Ну вот, одна бабочка улетела (закрываем бабочку пальцем). Посчитай, сколько осталось».

 

Один цветок сорвали…

Один зайчик убежал — мама позвала.

Один шарик упал с елки и разбился…

Одно дерево спилили пилой…

Один лист ветер сдул с дерева…

Прилетели еще две птички…

Нашли еще один грибок…

Пришили еще две пуговички…

 

Очень увлеченно ребенок начинает сам закрывать пальцем ягодку, шишку, зайчика, цыпленка — «улетели», «убежали», «разбились» и т. д. А через какое-то время самостоятельно придумывает задачу как маленький рассказ, от начала до конца — иногда удачно.

Заяц жонглировал морковками. Морковок было пять. Одну он съел. Сколько осталось?

На торте было шесть свечей. Две мальчик задул. Сколько свечек осталось?

Конечно, приходится помогать, подсказывать сюжет. Но это позже. А пока…

В награду за хорошее поведение и отличные успехи после урока Ваня получает от дедушки бананы. Он пришел на занятия и раздевается в передней. «Ваня, сколько бананов вы взяли с собой сегодня? Сколько их у дедушки в сумке?» — «Два». — «Один съешь, сколько останется?» — «Один». — «А если и этот съешь?» — «Ничего не останется».

Не следует думать, что Ваня моментально сообразил, сколько останется бананов, если один из них съесть. Ничего подобного! Вычитая из двух один, он получал в остатке и три, и пять, и четыре. Но поскольку бананы у нас всегда оказываются под рукой, то в результате наших с ним манипуляций Ваня задачу решает. Ему надо реально представить себе два имеющихся банана и внутренним взором проследить, что же получается, когда один из них берут с тарелки.

Постепенно задачи становятся более сложными. Ваня, подсчитав присутствующих, охотно распределяет ложки и вилки за обедом, подсчитывает конфеты, яблоки, складывает, вычитает на ходу, во время прогулки.

Убедившись в том, что ребенок хорошо считает при помощи указательного пальца — ну, скажем, до трех-четырех, попросите его, глядя на, картинку, определить глазами, сколько на ней поросят, ворон, зайцев и т. д. и сколько их остается, если закрыть кого-то пальцем. Применяя этот прием постепенно — очень постепенно! — увеличивайте количество предметов. С течением времени, чтобы представить себе некоторое их число, ребенку уже не потребуется зрительное восприятие.

Всякие рассказы о грибах, цветах и строительстве домов, когда литературы больше, чем математики, нормального ребенка скорее отвлекают, мешают сконцентрировать внимание на непосредственном решении задачи. Ребенку с синдромом Дауна совершенно необходимо, чтобы все то, чему мы хотим научить его, было наглядно, ярко, живейшим образом переплеталось с тем, что его окружает.

«Давай меняться, — говорите вы ребенку. — Я дам тебе один желудь, а ты мне. — две шишки. Ты мне дашь каштан, а я тебе три орешка. Я тебе одну красную пуговицу, а ты мне — две синих». Детям очень нравится меняться, нащупывая каштаны, желуди, шишки с закрытыми глазами — это очень полезно со всех точек зрения.

Зрительная и эмоциональная память, тактильные ощущения помогают ему сформировать мысленное представление о количестве предметов, с которыми он производит арифметические операции в уме. И для того чтобы, оторвавшись от конкретики, ребенок мог это сделать, ощущения должны быть очень яркими и глубоко запечатлеться. У нормального ребенка процесс такого перехода осуществляется очень быстро. «От трех отнять два — сколько будет?» — говорим мы, и ему неважно, о чем конкретно идет речь: о грибах, о столах или камушках. Количество предметов привлекает внимание ребенка с синдромом Дауна в самую последнюю очередь, если вообще хоть что-нибудь для него значит. Какая разница, сколько было и стало грибов, — важно, что они росли под елкой! И чем острее, глубже и нагляднее испытываемые им ощущения, тем быстрее осуществляется перенос и концентрация внимания на самом существенном в задаче — количестве предметов до и после произведения арифметического действия. В своей руке ребенок зажал шишки, он чувствует, сколько их, так же как в его память врезается то, от чего он получает очень яркие зрительные впечатления.

Когда в пределах трех Ваня начинает бойко складывать и вычитать съеденные груши, а также шишки и каштаны, которые он ощупывал с завязанными глазами, я задаю ему задачу: «В лесу росло три березы, одну из них спилили. Сколько берез осталось?» В его представлении, по-видимому, возникает живописная картина леса, берез — сколько раз мы видели все это на слайдах! Он представляет себе лесорубов, топоры и пилы и, будучи не в состоянии сконцентрировать свое внимание на количестве берез и на необходимости произведения арифметического действия, отвечает мне, что берез осталось то пять, то три, то одна.

Вкусовые и тактильные ощущения более конкретны. Развивайте не просто зрительную память, целенаправленно привлекайте внимание ребенка к числу однородных предметов, не обособленных друг от друга: вот срослись две березы, вот три воробья клюют зернышки, вот семейка мухоморов — целых четыре грибочка. А лучше всего, если попадается что-нибудь блестящее, бросающееся в глаза яркой расцветкой: три красных лампочки, горящих на елке, две желтых фары у машины, четыре светящихся окна в доме, которые он видит вечером с улицы.

«У человека возникает сначала ощущение, затем слово, и только потом он выходит на подступы к мысли». Эту мысль Дж. Стейнбека я удивительным образом прочла в тот же день, как написала эту страницу.

В мою непосредственную задачу не входит обучение ребенка рисованию, письму, математике. Я провожу эти занятия на самом элементарном уровне, преследуя прежде всего свою основную цель — развитие речи — и соблюдая при этом опять-таки принцип наглядности, образности, который должен доминировать над всеми прочими принципами. Ведь мы имеем дело с ребенком, которому всего 5 или 6 лет и у которого синдром Дауна, делающий его еще младше. Но, пробуждая в малыше воображение, фантазию, живой интерес к поставленной задаче, нам, безусловно, следует осуществлять тесное взаимодействие воспитания этих качеств с воспитанием дисциплины ума, без чего обучение не даст ощутимых результатов.

Множество раз мне приходилось слышать от родителей горькие жалобы на то, что их 6—7-летнего малыша с синдромом Дауна больше не хотят держать в детском саду. «В школу отдавайте, по возрасту он уже не подходит для детского сада!» — решительно заявляет заведующая. В последнее время родилась идея обучать этих детей в нормальной школе. Польза от этого и вообще-то сомнительная, а уж 7-летний ребенок, который иной раз и говорить-то толчком не умеет, и вовсе к такой школе не готов. Не метрика в данном случае определяет возраст ребенка.

Дело иной раз доходит до абсурда. 11-летняя Кира не говорит и вообще мало что понимает. Она постоянно кричит, ее приходится одевать, раздевать и кормить с ложечки, с нею очень трудно. Приходя к ней домой, я застаю ее сидящей на табуретке у двери, она держит в руках ведро с шишками и свистит. Свистом Кира обозначает шишку. Мы будем бросать эти шишки из ведра. Это занятие ей очень нравится, девочка дает мне понять, что надеется и сегодня развлечься таким образом. Никаких других достижений пока что нет.

«Логопед велела нам учить Киру читать», — робко говорит мне Кирина мама. «А как?» — удивляюсь я. «Говорит — ей уже 11 лет, что же она не читает? Покажите ей букву „М“, все время твердите „море“, „море“ и вот так двигайте руками». — «При чем тут море?» — «А буква „М“ похожа на волну».

Кира не видела ни моря, ни волн. Но, даже если бы она их видела, никакого сходства с морем в букве «М» она бы не уловила. Я тоже не улавливаю.

И если, проходя тестирование при поступлении в школу, на вопрос, чем он отличается от Буратино, Гриша отвечает, что у Буратино есть шапочка с кисточкой, а у него, Гриши, такой шапочки нет, то для него, для его возраста — учитывая наличие синдрома Дауна — ответить так гораздо естественнее, чем сказать: «Я живой человек, а Буратино всего-навсего деревянная кукла». Он не понимает, что за разницу имеет в виду педагог, и пока не в состоянии найти наиболее существенные отличия.

Если, несмотря на все усилия, ребенок не справляется с заданием, понять, запомнить, начертить не может, оставьте его в покое. Да, в свои 6 лет Гриша прекрасно говорит, свободно читает, диктует длинные письма, сочиняет рассказы и сказки. А вот с математикой дело обстоит значительно хуже. И тут приходится еще и еще раз напомнить самим себе, с кем мы имеем дело. Как всем известно, ребята с синдромом Дауна отстают в развитии от нормальных детей на 2–3 года (с речью дело обстоит еще хуже). 6 лет минус 2 года — сколько будет? Но ведь никто не расстраивается, если нормальный ребенок 3–4 лет не в состоянии решить самую простенькую математическую задачу. Мы спокойно отступаем: подрастет — поймет! В один прекрасный день вы, возможно, обнаружите, что тот же Гриша без особых затруднений, с огромным увлечением пересчитывает все вокруг, вычитает, прибавляет, чертит — и для этого ему не пришлось даже рисовать заборы и провода.

Не подвергайте ребенка постоянному вольному или невольному тестированию, бесконечным проверкам того, что он может, а чего не может. Установление факта «не умеет», «не понимает», «не справляется» очень часто звучит как жесткий приговор, но сама по себе эта констатация ничего не значит. Не умеет, потому что не учили или учили плохо и мало, или вообще не в состоянии научиться? И что значит «не понимает» — вообще не способен понять?

Беда многих педагогов и родителей в том, что они «зацикливаются» прежде всего на недостатках. Достижения оттесняются на второй план. На фоне множества «неумений» «умения» кажутся ничтожными. Рассуждаем: «Ну назвал наконец одну букву! Ну и что из того? Ему 6 лет, а он пальцы на руке сосчитать не может!» При этом дальше констатации печального факта педагог не идет, способов исправить положение не ищет, мнение его непреложно и пересмотру не подлежит. Клеймо поставлено.

А ведь именно достижения — пусть самые маленькие, то, что ребенок может, должно останавливать внимание педагога в первую очередь. Наблюдения над тем, с чем и как ребенок справляется, должны послужить ключом к решению очередной проблемы, подсказать, что и как делать дальше. Безнадежный случай, «необучаемый ребенок» — это не правило, это исключение. Думаю, очень редкое.

Между тем на каждом шагу мы слышим это слово. По-видимому, «обучаемый» — это ребенок, обучение которого не должно составлять проблем, доставлять неприятности и требовать от педагога чрезмерных усилий. Ему объяснили — он понял. Вот это обучаемый. А тут сто раз одно и то же вбиваешь — и никакого эффекта! Не справляется.

Не ребенок не справился — не справился педагог. Ему не хватило терпения и знаний. Он обучает детей по раз и навсегда отработанной схеме. Но мы не должны подгонять ребенка под систему, какой бы прекрасной она ни была. Наоборот, систему мы ориентируем конкретно на каждого ученика, в особенности если это ребенок с синдромом Дауна.

Обучение— это процесс, он длится во времени. Для ребенка с синдромом Дауна нет и не может быть конкретных сроков. Никто не может определить время, которое понадобится Коле или Алеше, чтобы понять и усвоить то, чему вы их учите. Разные темпераменты, характеры, привычки, воспитание. Коля приступил к занятиям в 3 года, а Алеша в 12 лет. И тот, и другой не говорят ни слова. Кто из них научится говорить быстрее и лучше? Вы можете это предсказать? Может быть, вам поможет в этом ваш опыт работы с детьми с синдромом Дауна? Но он не накоплен — как же можно судить о том, кто обучаем, а кто нет?

Дорогие родители, не поддавайтесь пессимизму, и не позволяйте обескураживать себя несостоятельным педагогам. Человеку свойственно гораздо острее, дольше и тягостнее огорчаться при неудачах, чем радоваться успеху. Радость угасает быстро, к хорошему привыкаешь и перестаешь его замечать, а неприятности, огорчения, беду мы способны переживать годами с прежними остротой и болью. Радуйтесь успехам и идите вперед.

Все, что ребенок не умеет, не знает, не может, с чем он не справляется, мы должны определить только для самих себя, только для того, чтобы направить наши усилия на исправление недостатков. Не предавайтесь бесконечным сетованиям, не переливайте из пустого в порожнее, поменьше разглагольствуйте. От ваших причитаний один вред.

Ваш ребенок чуток, восприимчив душевно, прекрасно чувствует атмосферу вокруг себя. Он не должен постоянно слышать ваши упреки, ощущать неодобрение и недовольство, он чувствует их всей своею кожей. Не заколачивайте в него комплекс неполноценности, верьте в него. Учитесь его учить.

А учить его надо особенным образом, и поверить в ребенка вовсе не означает забыть об этом.

Гришина мама сидит напротив меня, и всякий раз, как Гриша на чем-нибудь застревает, я жалею, что сняла висевшее на стене зеркало. В такие моменты мне хочется, чтобы она могла увидеть свое лицо. Досада и нетерпение отражаются на нем. Гришина мама напряженно следит — не шарит ли Гриша глазами по потолку, не вертит ли он бумажку.

Вот он снова запнулся. Слоги «ла» и «па» он обычно путает. Спутал и на этот раз. Слог «ла» на странице книжки обут у нас в лапоть — пририсовали лапоть на ножку букве «л». А у «па» никакого лаптя нет. Мама в отчаянии: «Сколько можно путать? Всю страницу лаптями изрисовали, никакого толку! Когда ты запомнишь, наконец?» Я хладнокровно спрашиваю: «Вам когда нужно? К завтрашнему дню?»

О достижениях 6-летнего Гриши на литературном фронте ходят легенды. Он давно свободно читает и сам сочиняет сказки. Тем не менее в душе у его мамы постоянная тревога. Это очень настойчивая, трудолюбивая, аккуратная и исполнительная мама, имеющая к тому же замечательного мальчишку. И мне очень жаль ее. Мне хочется, чтобы она успокоилась. Все будет хорошо!

Мне неоднократно приходилось наблюдать — чем больше ребенок преуспел, чем он развитее, чем больше знает, тем больше к нему претензий. Родителям начинает казаться, что все их требования выполнимы, что, справившись с чем-то одним, он точно так же состоятелен во всем прочем. «Что же тут непонятного! Это же так просто», — выходят из себя папа и мама. Они как будто забывают, с кем имеют дело А дело они имеют с малышом, который нуждается в особом подходе, в бесконечном терпении и изобретательности тех, кто его обучает, — почаще напоминайте себе об этом. Многое из того, что кажется вам само собой разумеющимся, для него совсем непросто. И вам нужно искать и находить нестандартные приемы и всякого рода обходные пути, чтобы сделать для него доступным и понятным то, что без особых педагогических ухищрений понятно его нормальному сверстнику.

Вспомните, как учились вы сами, — объяснения хорошего педагога были понятны всему классу, делали выполнение заданий трудом радостным, а не мучительным. Если это не так, если ребенка заставляют «грызть гранит науки», у него формируется стойкое ощущение того, что он не может соответствовать вашим требованиям, он испытывает страх снова и снова показаться бестолковым, непонятливым, ибо никакого гранита науки он грызть не в состоянии. С перегрузками он не справляется и вообще оставляет какие бы тони было попытки что-либо понять: упрямится, безобразничает, несет околесицу. Все равно пропадать!

У вашего ребенка синдром Дауна. Наберитесь терпения. И — не перестарайтесь!

Как-то на урок ко мне явился мальчик 14 лет, который учился в школе, довольно прилично говорил и мог без запинки отчеканить что-нибудь вроде: «Сказуемое — это главный член предложения, обозначающий действие или состояние предмета, выраженного подлежащим, и отвечающий на вопрос „что делает предмет?“ или „что делается с предметом?“». Но когда я спросила его: «Что делает мальчик?» — показав картинку, на которой упомянутый мальчик сидел на полу и листал разорванную книжку, ответить на вопрос он не смог. Тем более не смог он определить, где сказуемое в самом моем вопросе. И это в 14 лет!

В очередной раз мы сталкиваемся с фактом формального, по обязанности, зазубривания определений, смысла которых ребенок совершенно не понимает. Так какая же при этом преследуется цель?

Постижение содержания и смысла заучиваемых формулировок должно быть непременным. Готовить ребенка к их пониманию нужно заранее, постепенно обогащая упрощенные поначалу представления, конкретизируя их, делая более точными.

Раскладывая перед ребенком карточки, я говорю ему: «Покажи, где ромашка, а где колокольчик». «Покажи, где дятел, а где синичка». И затем: «Покажи мне цветок ромашку и цветок колокольчик, насекомое муху и насекомое бабочку, птичку воробья и птичку синичку».

Я говорю это постоянно, всякий раз, и через некоторое время ребенок уверенно разделит карточки: насекомых положит в одну сторону, цветы — в другую, животных — в третью. К колокольчикам и ромашкам он самостоятельно добавит подсолнух, к мухам и бабочкам отправятся осы и комары и т. д.

Ему позволяет сделать это некое не осознаваемое им синтезирование качеств, которые делают насекомое — насекомым, а цветок — цветком.

Он их не только на картинках видел. Из цветов он букеты составлял, нюхал их, обрывал лепестки. За бабочкой бегал, за жучком наблюдал, когда тот ползал по травинке — если вы, конечно, обращали его внимание на такие неприметные действия. «До чего же надоедливое насекомое этот комар!» — говорит мама, хлопая в воздухе руками. Все это знакомо из практики, и все он усвоит, если будет не только видеть, но и постоянно слышать: «насекомое», «цветок», «зверек» и т. д. Он сам все поймет, объяснять ничего не придется. И безусловно, он никогда не поймет меня, если я скажу ему, что насекомое — это «маленькое членистоногое животное с суставчатым телом», что мы и имеем в случае с мальчиком, о котором говорилось выше. Для этого мальчика школьные правила, которые он механически зазубрил, являются столь же непостижимой абракадаброй. Ибо он оказался не подготовлен к их осмыслению.

Я говорю ребенку: «Скажи „луна“, скажи „вода“» и т. д. И затем — «Скажи мне слово луна, слово вода», и т. д. И он начинает понимать, что «луна» и «вода» — это слова. А что значит слог — тут вообще не запутаешься. Говорили мы по слогам, на карточках, по которым учимся читать, тоже были написаны слоги — «ба», «ва», «га» и т. д. «Слоги дома забыли!» — говорит Коля, не находя этих карточек в пакете.

— Ну расскажи мне, Коля, что изображено на этой каретнике?

— Подметает.

— Я ничего не понимаю. Кто подметает? Что подметает?

— Мальчик пол подметает.

— А еще больше слов, подлиннее предложение.

— Мальчик пол подметает, бумажки набросал и подметает.

Вася диктует письмо Грише.

— Здравствуй, Гриша. Мороз.

— Что «мороз»?

— Сегодня мороз.

— Так, хорошо. Остановились, передохнули. Поставили точку. Теперь дальше диктуй.

— Сегодня мороз, и я в школу не пошел.

— Ну вот, очень хорошо. Уже два предложения вышло. Теперь Гриша все поймет.

Я не заостряю на всем этом внимание 5-летнего ребенка, поясняю мимоходом. Для 5-летнего Коли и для Васи, который совсем недавно заговорил, вполне достаточно. Точное определение того, что такое предложение, они выучат позднее. Важно, чтобы не только выучили, но и поняли бы. А вернее сказать, сначала поняли, пусть и приблизительно, а потом заключили свое приблизительное представление в конкретную форму. Наблюдая за тем, как я записываю продиктованное им предложение на бумаге, ребенок строго следит за тем, чтобы я поставила точку.

 

Слова состоят из слогов, а предложения — из слов. Ребенок это видит, он к этому подготовлен — особенно если уже учится читать. «Покажи мне в книжке, где слово. А где предложение?» — на все эти вопросы ребенок отвечает без труда. И, стараясь выполнить мою просьбу сказать или продиктовать «предложение», «много слов», интуитивно чувствует, что без сказуемого в предложении не обойтись, да и вообще к тому, что им уже сказано, можно многое добавить.

Дополнением, позволяющим несколько уточнить расплывчатое понятие, послужит игра в «последнее слово». «По дороге шел слон, — говорю я. — Какое здесь последнее слово? Правильно, „слон“. Ну так составь мне предложение с этим словом». Первое, что приходит в голову Грише: «Слон был большой». Ответ самый незамысловатый. Но затем дело набирает обороты. «У слона был хобот. Тебе досталось слово „хобот“», — говорю я. И Гриша изрекает: «Хобот служит слону носом, рукой и одновременно ложкой».

Очень возможно, что ребенок не сразу поймет, чего вы от него хотите, если вы попросите его назвать последнее слово в сказанном вами предложении. Используем хорошо зарекомендовавший себя прием «плюс — минус». Выделяя последнее слово голосом, спрашиваем: «Какое слово самое громкое?» Это понятнее. Очень хорошо. Затем прибавляем известное к неизвестному: «Какое самое громкое, самое последнее слово?» И наконец: «Где здесь последнее слово?»

Все это вместо того, чтобы, выходя из себя, вбивать ребенку в голову что-нибудь вроде: «Я тебе еще раз говорю — по-след-не-е! Которое в конце стоит, понимаешь?!»

К такого рода приемам приходится прибегать постоянно. Объяснять не объясняя. При этом мы очень часто не понимаем, почему нас не понимают. Герой моих поэтических творений Юрочка, мальчик, перенесший менингит, еще не говорит, но без особого труда учится читать. «Ракушка, бусы, каштан, катушка» — написано на лежащем перед ним листочке. Соответственно тому, что он прочитал глазами, мальчик должен указать пальцем на ракушку, бусы, каштан, которые находятся тут же, на столе. «Что ты прочитал?» — спрашиваю я. Никакой реакции. В чем дело? Ведь он уже вполне успешно справлялся с заданием. Наконец меня осеняет: раньше я говорила ему «покажи». Он давно знает это слово, множество раз показывал на карточках, где ягодка, где мышка, где котенок. «Покажи, что ты прочитал», — говорю я. Спасительные «плюс — минус» и на этот раз выручают и меня, и ребенка.

 

Глава VIII


Просмотров 250

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!