Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Народность и государственность 3 часть



2? Elias N. Uber den ProzeB der Zivilisation. Bd 1. Frankfurt a. M: Suhrkamp, 1976. S. 2 f.

28 Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Grundbegriffe der rei-nen Soziologie. Achte, verbesserte Auflage. Leipzig: Hans Buske, 1935. S. 243.


документируется им и в куда более поздних публикациях. Классик социологии колеблется в определении жанра своего самого знаменитого труда — это вряд ли может быть для нас безразличным.

Как бы ни был эвристически незначителен результат наше­го экскурса в лингвистику переводов и динамику терминоло­гии, он позволяет в некотором роде расчистить поле для об­суждения ключевого вопроса о социологическом смысле сочи­нения Тенниса или, точнее говоря, для выяснения того, чем вообще может быть в данном случае «социологический смысл». Формулировки Тенниса, как мы видели, плохо подда­ются переводу. Блестяще образованный автор, знаток новоев­ропейской философии (прославившийся прежде всего глубо­кими исследованиями и публикациями трудов Т. Гоббса и опубликовавший, среди прочего, в начале XX в. труд по фило­софской терминологии), в основном, отказывается от латинс­кой терминологии, в немалой мере повлиявшей на словарь французской и англоязычной социологии. Он пишет очень по-немецки, черпая ресурсы теоретического осмысления в родном языке, языке «поэтов и мыслителей», в высшей степени при­годном и для конкретных описаний, и для универсальных ха­рактеристик. Рассуждения его оказываются тонкими, букваль­но филигранными, и вместе с тем каждому новому понятию, каждому оттенку смысла соответствуют определенные собы­тия исторического опыта, сохраненные в культуре историчес­ких описаний и философских понятий. Но притом это не исто­рическая, но отчетливо современная книга, и как раз в силу ак­центируемой современности, по характеру своему — систематическая, а не описательная: «В противоположность всякой истории, дедуцируемой из глубин прошлого, нашим подлинным и даже необходимым исходным пунктом будет тот момент времени, когда современному наблюдателю дается бес­ценное преимущество: своими глазами, сквозь призму собст­венного опыта он может увидеть совершающиеся изменения и, даже прикованный к скале времени, чуять приближение доче­рей Океана...».29

Позиция социолога, таким образом, — это позиция траги­ческого персонажа: измученного, но прорицающего на века вперед Прометея. Современность — это ограниченность, но такая ограниченность, которая открывает возможность позна­ния явления всемирно-исторической важности. «Совершаю­щиеся изменения» — это переход от Gemeinschaft'а к



29 Ibid. S. 256.


 




Gesellschaft'y, поскольку понятия, заявленные как категории чистой социологии, уплотняются, сгущаются, приобретают черты чуть ли не исторических характеристик. Здесь-то и на­чинаются проблемы. Ведь если каждое понятие, каждый тер­мин связаны между собой, иными словами, если это система, то система чего? Разумеется, понятий, но — еще точнее — система понятий чего? Что составляет, так сказать, эмпири­ческий референт этой системы как системы, а не отдельных ее элементов? Допустим, что системе понятий должна соответст­вовать социальная система, как бы ее ни называть. Тогда со­циология окажется «общей теорией всего» социального, а со­циальное, в свою очередь, неким объемлющим единством, в кото­ром и совершается дальнейшее членение на роды и виды и которое, собственно, и совершает (или в котором совершается) переход как движение от одного состояния к другому. Но ни такого общего единства социального, ни общей социологии у Тенниса нет. На уровне понятий мы не находим единства, объ­емлющего противоположность Gemeinschaft'а и Gesellschaft'a, a значит, на уровне социальной реальности, мы не находим эм­пирического референта, относительно которого было бы спра­ведливым высказывание «X может принимать формы или быть организован либо одним, либо другим образом, и в настоящее время мы наблюдаем его превращение его организации из од­ного состояния в другое». Мы еще увидим, как споткнулся об эту проблему один из первых и наиболее проницательных ре­цензентов Тенниса Эмиль Дюркгейм.

То, что система понятий чистой социологии не ориентиро­вана на постижение «всего социального», можно продемонст­рировать и в иной перспективе. В конце жизни, подводя итог своим социологическим штудиям, Теннис во «Введении в со­циологию» формулирует следующее представление о структу­ре дисциплины. Социология, говорит он, может быть общей, исследующей все виды социальности (в том числе и те, что имеют место в растительном и животном мире), и специальной, исследующей лишь социальность людей. Специальная социо­логия подразделяется на чистую, прикладную и эмпирическую. Любые социальные образования создаются взаимодействием людей. Во взаимодействии люди движимы волей. Воля может быть направлена к сохранению и утверждению чужой воли и чужого тела, а может быть разрушительна и негативна. Пред­мет чистой социологии есть то, что образуется за счет взаим­ного утверждения. Конфликт, взаимное негативное действие людей есть предмет уже общей социологии, и Теннис не де­лает его предметом своего рассмотрения.




Зафиксируем эти важные моменты еще раз: 1) все социаль­ное включает также и не человеческое социальное; 2) об­щая социология могла бы исследовать и не человеческое со­циальное, и человеческое, но основанное на взаимном отрица­нии. И то, и другое Теннис выносит за скобки своей специальной социологии, которая ориентирована на взаимное утверждение, а не разрушение «другой воли или другого тела».30 Начиная с первого наброска Gemeinschaft und Gesellsc-haft 1880—1881 гг.31 и вплоть до позднего (1931 г.) «Введения в социологию»32 он последовательно настаивает на приоритете позитивного начала социальности.

Но если единого описания социальной реальности как объем­лющего единства33 мы у Тенниса не находим, то можно ли

30 ibid. S. 3.

31См.: Tonnies F. Soziologische Studien und Kritiken. Erste Sam-
mlung. Jena: Verlag von Gustav Fischer, 1925. S. 22 f.

32См. здесь, в частности, аргументы против знаменитого пред­
ставителя формальной социологии Л. фон Визе, который настаи­
вал на том, что употребление слова «социальное» в позитивном
этическом смысле, какой придавал ему Теннис, слишком сужает
предмет социологии. Теннис же полагал, что, несмотря на сущес­
твование вражды между людьми и на ту роль, какую сыграли в ис­
тории человечества войны, это не меняет главного. «Что оказывает­
ся общим для разных видов социальных реальностей? Именно
то, что они связывают, т.е. воздействуют на связываемых пози­
тивно или негативно определяющим для их сознания образом: на­
деляя взаимными притязаниями (правами) и налагая взаимные
обязанности. Если Визе в качестве довода приводит, что единст­
венное основание сузить понятие социального до так называемых
позитивных невраждебных отношений есть якобы соответствие
«этическому» употреблению слова «социальный», то я, следова­
тельно, и это не признаю, а, напротив, утверждаю, что иное слово­
употребление невозможно. И разбойничья банда может быть сильно
социально связанной, если в ней господствует порядок и дисципли­
на... Она несоциальна, даже антисоциальна в силу ее деятельности,
ее функционирования, ибо она находится в состоянии войны с об­
ществом; но это же относится и к другим союзам, все равно, скрыва­
ют ли они свои цели или же даже открыто выставляют их на обозре­
ние, как это иногда делает организованная партия внутри государст­
ва, которое она отрицает и стремится разрушить» (Tonnies F.
Einfuhrung in die Soziologie. Stuttgart: Enke, 1965. S. 76 f).

33О «социальных реальностях» он говорит во множественном
числе, используя этот термин как чисто технический.


говорить о том, что у него есть единая теоретическая система? И это — тоже не простой вопрос. Ведь если здесь допустить полную противоположность между двумя основными понятия­ми (или «формами»), то установление теоретического единства окажется не менее сложным, чем установление единства со­циальной реальности, которая, как мы видим, во всяком случае может быть представлена в этой концепции лишь неполно, не исчерпывающим образом.

Дело еще сильнее усложнится, если мы примем во внима­ние следующее рассуждение Тенниса в самом начале книги. Позитивными отношениями, говорит он, образуется группа, которая понимается как «сущность или вещь, единым образом действующая внутрь и вовне», и которая называется связью. В свою очередь, связь рассматривается либо «как реальная и ор­ганическая сущность», либо «как идеальное и механическое образование». И таким образом, мы имеем дело либо с сущ­ностью Gemeinschaft'а, либо с понятием Gesellschaft'а.34 Под­линной совместной жизнью людей является Gemeinschaft, тогда как Gesellschaft — это жизнь преходящая, мнимая. «И со­ответственно этому, сам Gemeinschaft должен пониматься как живой организм, a Gesellschaft — как механический агрегат и артефакт».35 «Органическим», продолжает Теннис, является то, что может мыслиться лишь как существующее «в связи с совокупной действительностью», определяющей его свойства и движения. Органическое единство отличается от научных и иных фикций мышления. Сила притяжения делает вселенную единым целым, но восприятие и основанное на нем научное познание нуждается в чем-то ограниченном и объяснимом. Оно приходит к идее малых целых, «однородных телесных масс», которые состоят из атомов и (вероятно) атомных час­тиц. Но чистая теоретическая механика знает «лишь лишен­ные протяжения центры сил в качестве субъектов реальных действий и отношений». Они весьма близки по своему поня­тию «метафизическим атомам» и в любом случае такое единст­во — как субъект движения или составная часть большего единства — есть «продукт научно необходимой фикции».36 Этим фиктивным единствам, тому «нечто, которое есть ничто, или ничто, которое есть нечто», Теннис противопоставляет живые органические тела, «которые всем своим бытием явля­ют себя естественным целым и которые как целые движутся и

34 См.: Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. S. 3.

35Ibid. S. 5.

36Ibid. S. 5 f.


действуют относительно своих частей».37 Мы знаем самих себя как такие органические тела и по аналогии заключаем, что и другие органические тела одушевлены, подобно нам. Но и объективное рассмотрение подтверждает, что органичес­кие тела не составлены из частей, а «как целое, следовательно, как форма суть действительное и субстанциальное целое».38 Разлагая и вновь соединяя части органического, мы можем получить лишь неорганические вещи. Эти «вещи науки» суть единства лишь в качестве понятий. Совсем по-другому обстоит дело с «наивным воззрением», «народной верой», «художест­венной фантазией»: «Здесь само понятие есть реальность, живая, меняющаяся, развивающаяся, как идея индивидуаль­ной сущности. Если сюда вторгается наука, то она меняет свою природу, становится из воззрения дискурсивного и рациональ­ного интуитивным и диалектическим, а это есть философство­вание».39

Конечно, цитированное рассуждение, строго говоря, мало оригинально. Однако, если не прослеживать здесь специально следы рецепции немецкой классики и Шопенгауэра, современ­ного Теннису позитивизма и Ницше (с которым он в молодые годы даже собирался совместно издавать журнал)40, то содер­жательная ценность философских пассажей в общей структу­ре концепции, пожалуй, выступит более явственно. Мы видим, что Теннис проводит различие между восприятием как бази­сом науки и наивным созерцанием, которое поставлено в один ряд с народной верой и художественной фантазией. Послед­ние, предельные единства, постигаемые наукой («рациональ­ным и дискурсивным воззрением») суть «нечтости» («Etwasse») как «ничтожества» («Nichtse»), непротяженные центры сил. Целостное же созерцается интуитивно и как живое. Что же следует отсюда для постижения взаимодействия, для понима­ния социального?

37 Ibid. S. 6.

38Ibidem.

39Ibidem.

40 См. о философских истоках и влияниях в творчестве Тенни­
са: Bickel С. Ferdinand Tonnies' Weg in die Soziologie // Simmel und
die friihen Soziologen. Nahe und Distanz zu Diirkheim, Tonnies und
Max Weber / Hrsgg. v. O. Rammstedt. Frankfurt a.M.: Suhrkamp,
1988. S. 86—162. Специально о Гоббсе как источнике теоретичес­
кого вдохновения Тенниса будет сказано ниже, поскольку это
имеет непосредственное отношение именно к его социологичес­
кой концепции.


 




Мы сможем лучше понять это, если рассмотрим еще одно рассуждение Тенниса. В уже упомянутом выше наброске первой главы Gemeinschaft und Gesellschaft, написанном в 1880—1881 гг. и опубликованном в 1925 г., т.е. за год до выхода шестого и седьмого изданий своего первого труда (с подзаголовком, заме­тим еще раз, «Категории чистой социологии»), Теннис прово­дит различение между «философией природы» и «философией культуры» и говорит о своем предпочтении, отдаваемом этому последнему термину перед «социологией», «психологией наро­дов», «наукой об обществе» и т.д. Философия природы, гово­рит он далее, занимается вопросами, которые чужды филосо­фии культуры и вообще наукам о культуре (например, этике). «Что суть пространство и время? Что есть мир, мыслимый как целое? ... В то время как метафизика уводит нас в ту область пространства и времени, где наши представления о простран­стве и времени теряются, как рыбачий челн в океане, этика, напротив, становится на прочную почву ближайшего окруже­ния, [а это для нее — ] совместно живущие люди и грядущий день».41 Через полвека после того, как были написаны эти строки, Теннис завершает «Введение в социологию» словами: «...Факты социальной жизни так сильно отличаются от фактов, которыми занимается исследователь природы, что различия эти никогда нельзя упускать из виду, ибо в социальной жизни повсеместно вступают в дело образования социальной воли, то есть социальные сущности, которым нет ничего подобного во всей остальной природе».42 Эта несколько мутная формула (не совсем ясно, считает ли Теннис, что социальное — все-таки часть природы, и если да, то в каком именно смысле43) уясняет­ся в связи с начальными положениями той же книги. Вводя самые общие понятия, Теннис (местами терминологически пе­рекликаясь с Дюркгеймом) подчеркивает, что чистая социоло­гия исследует «значимые вещи», «моральные факты».44 Среди них есть и такие, в ложности которых наука необходимо от-

41 Tonnies F. Soziologische Studien und Kritiken. Erste Sam-
mlung. S. 6 f. Акцентируем то обстоятельство, что здесь указаны
антропоморфные пространственные и временные параметры:
в пространственном отношении это те, кто живут вместе, во вре­
менном отношении — не далее как следующий за нынешним
день.

42 Tonnies F. Einfiihrung in die Soziologie. S. 327.

43 Ниже мы увидим, что эту неясность ему ставил в упрек уже
Дюркгейм.

44 ibid. S. 9 ff.


дает себе отчет, например понятия «демонов», «духов» и т.п. «Напротив, если мы говорим о действиях и эффектах союза, общины, государства, то прекрасно знаем, что давать запутан­ной связи простое выражение есть лишь способ говорить о ней, изображая и обсуждая эти сущностные характеристики так, будто они имеют действительное существование, хотя из­вестно, что таковое имеется лишь постольку, поскольку имен­но непосредственно участвующие действительные лица, на­пример, основывают, вызывают к жизни какой-то союз, а затем уже начинают желать и действовать предписанным или же предполагаемым образом».45

Так все, кажется, становится на свои места. Поскольку мы, как видим, вправе фиксировать у Тенниса определенную методологи­ческую последовательность и непрерывность теоретической уста­новки (несмотря на идейную эволюцию, которой и не могло не быть в течение полувека творческой работы), постольку мы впра­ве трактовать его высказывания сначала более поверхностным об­разом в духе той самой «теоремы Томаса», которая не является тео­ремой и которая была сформулирована через несколько десятиле­тий после первого издания Gemeinschaft und Gesellschaft, примерно, так: «Если люди оценивают ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям». Это значит, что социальные образования реальны в той мере, в какой они значимы [реальны как «моральные факты») для участников социального взаимодей­ствия. Однако это — лишь самый поверхностный, хотя и совер­шенно необходимый уровень рассмотрения темы.

Рассмотреть ее глубже нам поможет обращение к еще одной знаменитой работе Тенниса, книге о жизни и учении Томаса Гоббса, вышедшей впервые еще в 1896 г. и дважды пе­реизданной при жизни автора.46 Ей предшествовала большая статья «Замечания о философии Гоббса»,47 публикация кото-

« Ibid. S. 10.

46 См.: Tonnies F. Thomas Hobbes Leben und Lehre. Dritte ver-
mehrte Auflage. Stuttgart: Fr. Frommanns Verlag (H. Kurtz), 1925. В
свое время Теннис был одним из крупнейших исследователей
Гоббса. Он основал Societas Hobbesiana, отыскал в английских ар­
хивах и впервые издал работу Гоббса «Начала права естественно­
го и политического». См.: Hobbes T. The elements of law, natural and
politic / Ed. with a pref. and critical notes by Ferdinand Toennies.
With a new introd. by M. M. Goldsmith. 2nd ed. London: Cass, 1969.

47 Tonnies F. Anmerkungen tiber die Philosophie des Hobbes,
Tl. 1—3 // Vierteljahresschrift fur wissenschaftliche Philosophie.
1879—1880. Bd 3—5.


 




рой по времени совпадает с работой над Cemeinschaft und Ce-sellschaft. Таким образом, это работы одного периода, пред­ставляющие с разных сторон его социально-философскую по­зицию. Здесь заслуживает интереса, в частности, сопоставле­ние Гоббса с Декартом. В духе своего времени Теннис подвергает критике картезианский дуализм и усматривает в философии Гоббса подлинное родство с современным науч­ным мировоззрением. Гоббс, говорит он, особенно в поздней­ший период своего творчества, приближается к «современной концепции «психологии без души», в которой душа оказывает­ся лишь логическим субъектом душевных фактов или же обоз­начением единства живого тела в аспекте этих последних, так что, вместе со Спинозой, можно также сказать, что тело и душа суть одно и то же».48 В споре с Декартом, неоднократно повторяет Теннис, Гоббс вышел победителем, если рассматри­вать позиции обоих философов с современной точки зрения, ибо «принципы, методы и цели Гоббса суть те же самые, что и позитивной науки».49

В связи с этим находится и разногласие в понимании про­странства и свойств телесных вещей. Согласно Декарту, гово­рит Теннис, «мир как пространство, или протяжение, или те­лесная субстанция полагается не только чувствами, но и разу­мом — и потому он действителен. Гоббс же подчеркивает реальность внешнего мира как содержания не только целесо­образного, но и необходимого, однако по сути своей произ­вольного понятия)}.50 Для Декарта важна реальность протяже­ния, для Гоббса — реальность пустого пространства тел как того, что находится вне представления. И Декарт, и Гоббс были озабочены тем, чтобы найти некоторый общий знаменатель внешнего опыта. Именно поэтому любые качественные опре­деления тел, даже качество протяженности (как у Декарта), будь последние их неотъемлемыми свойствами, стали бы пре­пятствием на пути приведения их к этому общему знаменате­лю. То, что тела суть в пространстве, значит, что они суть вне нас; то, что они суть во времени, значит, что они движутся. Если бы Гоббс, продолжает Теннис, вполне последовательно формулировал свою позицию, он сказал бы, что нет никаких

48 Tonnies F, Thomas Hobbes Leben und Lehre. S. 125 f.

49_Ibid. S. 128. Разумеется, Теннис не забывает о собственно научном вкладе Декарта, несопоставимом по значению с гоббсов-ским. Но речь идет о ретроспективной оценке философской пози­ции.

so Ibid. S. 120 f.


оснований мыслить нечто большее, реально сущее вне наших представлений, кроме субстанции, т.е. тел, и их движения. Представление же об их качествах ложно и мешает объяснить и движение тел, и их восприятие.51 Но раз Гоббс — предтеча современной науки, то каково же современное Теннису науч­ное воззрение? «Если же теперь правильно сформулировать это понятие сущего или субстанции, то оно, в свою очередь, будет совпадать с понятием „энергии", которое, как и первое, нейтрально относительно „атрибутов" „душа" и „тело", но при этом, конечно, как правило, мыслится и понимается как мате­риальное, а по потребности — как психическое».52 Весьма лю­бопытным образом понятие органического не всплывает даже в предметном указателе к книге о Гоббсе. Теннис лишь мимо­ходом замечает, что и теперь психология и биология, несмотря на ряд попыток, в основном, все еще робеют сделать шаг к ука­занному единству, т.е. к энергии как фундаментальному един­ству.53 Ход развития науки, по Теннису, можно было бы тогда представить следующим образом: от пестрого мира свойств и форм (древность) к универсуму бескачественных и (в лучшем случае) только протяженных и взаимодействующих тел (новое время), а затем — к единому, энергии, понимаемой то как ма­териальная, то как психическая (современная Теннису наука). Центрами этой энергии и являются упомянутые в начале Ge-meinschaft und Gesellschaft «атомы» — «нечтости, кои суть ни­чтожества, и ничтожества, кои суть нечтости».

Этому противоречит идея живого, выступающая в той же книге. Одушевленная телесность, интуитивное постижение единства, которое усматривается как органическое в некото­рой связи, Gemeinschaft и, наконец, протяжение (пространст­венная близость, достижимость) должны были бы сопрягаться друг с другом, в отличие от неорганического, которое можно все далее или далее разлагать вплоть до непротяженных цент­ров сил. Но и это еще было бы слишком просто. Следует пом­нить, что для Тенниса весь универсум тоже может пониматься как органическая связь. Универсум становится целым благода­ря притяжению. Однако это целое невозможно наблюдать, его пространство и время безмерны с человеческой точки зрения, наши восприятия «теряются в нем как рыбачий челн в океа­не», и опираться на восприятие возможно, только если наблю­дение становится «разлагающе аналитическим». Поэтому,

51 См.: Ibid. S. 130 f.

52 Ibid. S. 129.

53 См.: Ibidem.


 




чтобы мыслить целое как первичное по отношению к его час­тям, нужно в высшей степени сильное их взаимное притяже­ние, препятствующее механистическому способу объяснения. Натурфилософия уводит нас за пределы обыденных представ­лений о пространстве и ьремени, тогда как областью «этичес­ких понятий» является обозримое и явно плотно связанное между собой. Здесь обнаруживается, таким образом, точка расхождения (или точка схождения?) этики и науки: базис восприятия, непосредственная данность ощущений. Но пути отсюда ведут в разные стороны: либо к неизмеримости боль­шого и бескачественности малого, либо к неразложимой цель­ности живого. Этика (философия культуры, социология) — не биология и не психология. Объект ее описаний может быть представлен в научных категориях, поскольку наука имеет дело со всем универсумом. Но ее описания принадлежат к иному жанру, слишком сильно отличаются «от остальной при­роды» «образования социальной воли», так что «наука меняет здесь свою природу», и понятия «интуитивного, диалектичес­кого» воззрения оказываются «живой, меняющейся реаль­ностью».

Таким образом, выстраивается весьма соблазнительный ряд соответствий. С одной стороны: подлинность социальной жизни — Gemeinschaft — этика — интуитивное воззрение — органическая связь; с другой стороны: мнимость, преходящий характер социальной жизни — Gesellschaft — механистичес­кая наука о природе — несоизмеримость человеку всего бес­конечно малого и бесконечно обширного. Скажем ли мы, что «Gesellschaft» — это предмет натурфилософии или механичес­кой позитивной науки, а что подлинно человеческое исследует социология как этика? Или мы скажем, что о социальной жизни может судить интуитивное воззрение, художественная фантазия, но что науке — именно позитивной науке — до­ступно только мнимое и преходящее, что именно потому-то и может она его разложить, поскольку органической целостнос­ти здесь нет? Но мнимость Gesellschaft'а — для кого она? Для того, кто в нем живет и о нем судит, или для того, кто за ним наблюдает? Наблюдает откуда! Как это возможно, что в одном рассуждении говорится не только о двух формах, но и предполагается, что этим формам соответствуют два типа знания, которые объединяются... чем? Обложкой? Име­нем автора? Попробуем хотя бы отчасти разобраться в этой проблеме.


III

Откуда берется цельность, сильное взаимное притяжение частей органического целого? Его началом является воля. Она выступает, во-первых, как причина представления («народная вера», «художественная фантазия» не тождественны простой рецептивности), во-вторых, как «причина предметов представ­ления».54 Тот, кто «наивно созерцает» органическое, желает, чтобы оно было живым, а не разлагает его на атомы.55 Кто же­лает Gemeinschaft'а, тот образует Gemeinschaft с теми, на кого

54 Уже здесь мы можем зафиксировать принципиальное для
всей структуры аргументации Тенниса различение между сущнос­
тной волей и избирательной волей как проблему. В книге о Гоббсе
Теннис часто указывает на важную, по его мнению, ошибку ан­
глийского философа, который не рассматривает «представляю­
щий рассудок» в качестве активного фактора, одного из явлений
универсума. Однако сам он повторяет эту «ошибку» (если здесь
вообще можно говорить об ошибках), поскольку не хочет ни отка­
заться полностью от описаний универсума (хотя бы только самых
общих и метафизических), ни описать волю и социальное как
часть универсума. «Сущностной воле, — говорит Теннис, — им­
манентно
движение», так что здесь имеет место психическая кау­
зальность, т.е. «сосуществование и последовательность чувств
бытия, влечения и деятельности, которые ... можно мыслить как
проистекающие из изначального состояния этой индивидуальной
воли» (Gemeinschaft und Gesellschaft. S. 88). Избирательная воля
остается вне деятельности. «И таким образом, соответственно
этому понятию, мышление словно бы механическим принужде­
нием действует на нервы и мускулы, а тем самым — и на члены
тела. Поскольку это представление можно реализовать лишь в
рамках физикалистского или физиологического воззрения, пос­
тольку требуется само мышление рассматривать как движение,
т.е. как функцию мозга, а мозг — как объективно реальную, запол­
няющую пространство вещь» (Ibid. S. 89). Но каково представле­
ние самого Тенниса как наблюдателя? Разделять оба воззрения он
не может, отказаться от одного в пользу другого не хочет, и во­
прос о месте воли в универсуме остается открытым.

55 Не следует идти ниже уровня клеток, говорит Теннис. «Каждая
клетка, каждая ткань и орган — это определенный комплекс единой
в себе воли, соотнесенной с самою собой и своим внешним. И так
же обстоит дело со всем организмом», который, продолжим мывслед за Теннисом, мог бы пониматься как Gemeinschaft клеток (см.:
Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. S. 94).


 


 


он однозначно позитивно ориентирован, так что единство воль тех, кто образует Gemeinschaft, и есть само созерцаемое и во-лимое ими единство. Но здесь нет «воли к волению», нет изби­рательной воли к сущностной воле. Прочным исходным пунк­том для Тенниса является естественная, органическая совмест­ная жизнь. Остается только выяснить, насколько сильно она может быть релятивирована разумно-волевым началом. Жи­вотное волевое отношение (самый характерный пример — «отношение матери к плоду», возникающее «без посредства представлений») отличается от человеческого: человеческая воля, говорит Теннис, может быть ориентирована на чужие тела, например, в силу владения ими, стремления к ним, про­извольного распоряжения ими. Тела эти могут быть как чело­веческими, так и животными, однако лишь в первом случае нам «в высшей степени важны» чувства и представления дру­гого человека.56 Единство воль особенно велико в случае «взаимо­связи растительной жизни благодаря рождению».57 Телес­ное дает о себе знать в непосредственном чувстве родства и в сексуальном инстинкте, хотя уже для взаимоотношений братьев и сестер куда большую роль играет память. Пространственная близость кровных родственников не столь важна, как продол­жительность, устойчивость связи, но в целом теснота, плот­ность связи как в пространстве, так и во времени значительна для Gemeinschaft'а. Точные локализации («дом», «деревня», «город») менее важны, чем воление Gemeinschaft'а. Связь, ес­тественным образом имеющая место на ограниченном прост­ранстве, продолжается в силу душевной настроенности даже при взаимном удалении тел, так что в конечном счете «духов­ная дружба образует род незримой местности, мистический град и собрание, который словно бы животворен художествен­ной интуицией, творческой волей».58 Так и любовь скорее тре­бует пространственной близости, чем порождается ею, сохра­няться Gemeinschaft любящих может и на удалении.59 Сущест­венная непространственность Gemeinschaft'а означает, что его нельзя представить как органическую вещь в собственном смысле слова, как непосредственно созерцаемый в простран­стве большой организм. Его определения — это определения воли.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!