Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Народность и государственность 2 часть




который в Афинах достигает расцвета, а в Риме нахо­дит свою смерть, и более позднему — североевропей­скому, или современному, — который всюду следует непосредственно за первым, во многих отношениях порождается и поддерживается им. Это однотипное развитие мы обнаруживаем в необычайном разнооб­разии фактов и условий, и в рамках равномерного универсального процесса, в котором участвуют все элементы, каждый из элементов обладает своей более глубинной, самобытной историей, которая отчасти испытывает влияние первой, отчасти же, вытекая из своих собственных причин, сама вмешивается в ее ход, препятствуя ей или способствуя. — Опираясь на предложенные понятия и приобретенные знания мы надеемся понять те течения и противоборства, кото­рые, зародившись в последние столетия, продолжают­ся в современную эпоху и распространяются за ее пределы. В виду этого мы мыслим германскую культу­ру, — выросшую на развалинах римской империи и ставшую ее наследницей в условиях повсеместного перехода к исповеданию христианской религии и плодотворного влияния церковной власти, — как ох­ваченную постоянным прогрессивным, но в то же время и регрессивным развитием, и именно в этом развитии порождающую те противоположности, ко­торые легли в основу вышеизложенного воззрения. При этом нашим подлинным, и даже необходимым исходным пунктом, в противоположность всякой ис­тории, дедуцируемой из глубин прошлого, будет тот момент времени, когда современному наблюдателю дается ничем не заменимое преимущество: своими глазами, сквозь призму собственного опыта он может увидеть совершающиеся изменения и, даже будучи прикованным к скалам времени, почуять приближе­ние дочерей Океана (Эсхил, Прометей, 115).


25 Ф. Теннис


II


А. Ф. Филиппов

МЕЖДУ СОЦИОЛОГИЕЙ И СОЦИАЛИЗМОМ: ВВЕДЕНИЕ В КОНЦЕПЦИЮ ФЕРДИНАНДА ТЕННИСА

I

Что Фердинанд Теннис — один из основоположников клас­сической социологии, а главное его сочинение — Gemeinschaft und Gesellschaft, знает, наверное, любой студент. Собственно, этого почти достаточно, чтобы умертвить живой интерес к книге. Классика стала элементом начального социологического образования, предваряющего постижение науки изучением ее истории. И в школьной перспективе дело представляется именно так: кто занимается наукой, тот обращается к действи­тельности и, не довольствуясь собственными усилиями, опи­рается на результаты современников — современников той же самой действительности. Кто занимается историей науки, тот пренебрегает действительностью, будь то действительность своего опыта или опыта современников. Он обращает свой взор в прошлое, в случае с классикой — заведомо далекое про­шлое, предаваясь занятию, быть может, и почтенному, но не­посредственно бесполезному, оправданному даже не целями образования (что нового откроет учащемуся оригинал в срав­нении с учебником?), а лишь тоскливым утверждением его ни­кчемности — «нас мало, избранных...». Отношение к истории социологии испорчено школьным подходом, методически пра­вильно с методичным упорством отделяющим историю от про­чих областей дисциплины. Отношение к классике испорчено школьным преподаванием истории социологии, методически и методично проводящим хронологический принцип: сначала Конт, потом Спенсер, а потом Теннис, после которого...



Историк социологии мог бы сказать, конечно, что занятия классикой потому, например, небесполезны, что позволяют воспитать культуру теоретического мышления. И значит, чи­тать классические сочинения необходимо полностью — не в отрывках, не в учебных переложениях, — но проходя шаг за


шагом все этапы аргументации знаменитых авторов. А это тре­буется, пожалуй, не столько тому, кто приступает к изучению дисциплины, сколько тому, кто собирается всерьез усовершен­ствоваться в ней, кто, миновав собственно школьный период, испытывает потребность вышколить, дисциплинировать свое мышление.

Но что же делает сочинение классическим — давность, из­вестность, какое-то особое высокое качество? Что значит ка­чество применительно к науке, которая должна двигаться через отрицание, через преодоление, не просто уточнение, но опровержение предшествующих результатов? Или достаточно того, что она выстраивается на фундаменте, заложенном клас­сическими работами, так что мы можем сослаться на какое-ни­будь открытие Тенниса или Дюркгейма, Зиммеля или Макса Вебера, подобно тому как ссылаемся на теоремы и формулы классиков других дисциплин? Но известно ведь, что в социоло­гии теорем не бывает1, не было и нет согласия между ведущи­ми теоретиками, нет, стало быть, и прямой линии преемствен­ности, прогресса науки в полном смысле слова. Что же тогда может означать определение «классический» и формула «куль­тура мышления»?



Классическими, — говорит Джефри Александер, — назы­ваются те сравнительно ранние работы, которым придается привилегированный статус по сравнению с более поздними трудами в той же области. «Привилегированный статус озна­чает, что современным представителям той же самой дисципли­ны изучение этих ранних сочинений представляется не менее важным, чем изучение трудов своих современников».2 Иначе говоря, некоторое время назад некоторыми авторами были на­писаны труды более существенные, чем позднейшие сочине­ния в той же области, — разумеется, с сегодняшней точки зре­ния. Классическая традиция — это то, что определяется как классика сегодня, с позиций современной социологии. Значит, понятие классики меняется от эпохи к эпохе,3 и, кроме того, соперничество современных теоретиков переносится на уро-

1 За исключением, может быть, теоремы Томаса, которая, стро­
го говоря, и теоремой-то не является.

2 Jeffrey С. Alexander. The Centrality of Classics // Social Theory
Today / Ed. by A.Giddens & J.H.Turner. Stanford (Cal.): Stanford Uni­
versity Press. P. 11 f.

3 О том, что в эпоху, которую мы теперь называем классичес­
кой, у социологии были совсем другие классики, см.: Connel R. W.
Why is classical theory classical? // American Journal of Sociology.


вень рецепции и интерпретации классических текстов. Клас­сики актуализируются в современных дискуссиях, они утвер­ждаются как таковые одними авторами, оспариваются други­ми, игнорируются третьими. И все-таки ориентация на класси­ку составляет важную — хотя и не исключительную — особенность современного социологического теоретизирова­ния, теоретической культуры в социологии. Никлас Луман, иронически называя классиков «пятизвездными героями дис­циплины», объяснял их статус следующим образом: «Авторы становятся классиками, если установлено, что написанное ими не может быть правильным; ведь тогда приходится искать какое-то иное основание, чтобы ими заниматься, а таким осно­ванием может быть лишь то, что ими занимаются другие».4 Но у Лумана есть и более емкое утверждение: «...Классики суть классики, потому что они классики. В современном употребле­нии для них характерна самореференция».5 Это значит, что со­временная социология (которую можно, конечно, оценить и в высшей степени критически) есть та социология, которая выбра­ла себе таких классиков, т.е. нынешнее представление о теории именно таково, что в прошлом изыскиваются соответствующие ему фигуры, на которые потом можно указать, обосновывая со­стоятельность современных концепций. Иначе говоря, речь идет не о прогрессе знания, но о круге самообоснования, где призна­ние особого статуса предшественников позволяет выстроить линию преемственности, и специальные усилия нужны, чтобы вырваться из этого круга, научиться относиться к классикам сво­бодно и непредвзято, — не покидая при этом пределов своего цеха. Напротив, напряженное, активное отношение к классике, стремление вновь и вновь вводить ее в оборот как источник по меньшей мере равноправный с новейшими публикациями весьма специфическим образом формирует облик дисциплины.

Вот, например, в Германии уже четверть века продолжает­ся эпоха «полных собраний». Полное собрание сочинений М. Вебера, полное собрание сочинений А. Гелена, полное собрание сочинений Г. Зиммеля,6 подошла и очередь Тенни-

1997. V. 102. N 6. Р. 1511 — 1557 (1512 ff, 1542 f). См. также по­лемику: Collins R. A sociological guilt trip. Comment on Connel // American Journal of Sociology. 1997. V. 102. N 6. P. 1558—1564.

4 Luhmann N. «Was ist der Fall?» und «Was steckt dahinter?» Die
zwei Soziologien und die Gesellschaftstheorie. Bielefeld, 1993. S. 5.

5 Luhmann N. Soziale Systeme. GrundriB einer allgemeinen Theo-
rie. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1984. S. 7.

6 Мы называем только социологов.


са.7 Сколько классики может выдержать непредвзятый ум, для того ли это издается, чтобы все все читали? И сколь­ко жизней нужно социологу, чтобы освоить классическое наследие, хотя бы только собранное в этих монументаль­ных многотомных изданиях? И можно ли согласиться, что сквозное чтение полных собраний, а также статей, ком­ментариев, монографий,8 написанных в связи с этими полны­ми собраниями, не менее ценно, чем чтение современных работ?

Попробуем найти здесь не общенаучный, но специально социологический смысл. Будем исходить из того, что социоло­ги — это группа, в которой, собственно, и происходит призна­ние статуса: как признание членства за живыми участниками группы, так и признание статуса основателя или классика за теми, кто жил намного раньше. Группа социологов неоднород­на, в ней существуют большие кланы, находящиеся в постоян­ном соперничестве между собой. Классики же оказываются ритуальными фигурами кланов: признание их статуса («отда­дим должное такому-то») есть позитивный ритуал; регулярные

7 Полное собрание сочинений Тенниса выходит с 1998 г. Пер­
вым вышел двадцать второй том, в котором напечатаны самые
поздние его работы. См.: Ferdinand Tonnies Gesamtausgabe / Im
Auftrag der Ferdinand-Tonnies-Gesellschaft e.V. herausgegeben von
Lars Clausen, Alexander Deichsel, Cornelius Bickel, Rolf Fechner,
Carsten Schluter-Knauer. Bd 22. 1932—1936. Geist der Neuzeit.
Schriften. Rezensionen. Berlin: De Gruyter. (Выход этого тома отме­
чен и в отечественной печати. См: Шпакова Р.П. К выходу в свет
22-го тома полного собрания сочинений Фердинанда Тенниса //
Социологический журнал. 2001. № 1). Далее последовали: Band 9:
1911—1915. Leitfaden einer Vorlesung uber theoretische Nationaloko-
nomie. Englische Weltpolitik in englischer Beleuchtung. Schriften. Re­
zensionen / Hrsgg. v. Arno Mohr in Zusammenarbeit mit Rolf Fechner
и Band 15: 1923—1925. Innere Kolonisation in PreuBen. Soziologische
Studien und Kritiken. Erste Sammlung. Schriften, 1923 / Herausgege­
ben von Dieter Haselbach. Оба тома вышли в том же издательстве
в 2000 г. Но дело не ограничивается, разумеется, собранием тру­
дов, и не столь уж недавнего происхождения эта активность. Есть
«Общество Фердинанда Тенниса» (Ferdinand-Tonnies-Gesellschaft),
основанное сорок пять лет назад, есть журнал «Теннис-форум»
(Tonnies-Forum), который выходит уже десять лет.

8 Лучшая монография о Теннисе последних лет: Merz-Benz P,-
U.
Tiefsinn und Scharfsinn: Ferdinand Tonnies' begriffliche Konstrtuti-
on der Sozialwelt.Frankfurt a. M: Suhrkamp, 1995.


 

■II

ll

I


попытки поставить под сомнение ту или иную классическую работу или группу идей — негативный ритуал; попытки утвер­дить нового классика — ритуал оплакивания, но не безвремен­но ушедшего, а несправедливо забытого члена группы. Это можно рассматривать также как попытку поиска нового тоте­ма, мифического предка, некогда (возможно) умерщвленного (вовремя не признанного, недооцененного, несправедливо и слишком рано забытого) группой. Самоидентификация чле­нов группы совершается путем возведения своей научной ге­неалогии к мифическому предку, выступающему как тотем клана. Изучение классических текстов, сложных, запутан­ных, изложенных архаичным по нашим меркам языком (пред­ставления о хорошем научном стиле сильно меняются со временем), часто посвященных полемике с теми, чьи имена давно вышли из научного оборота, есть проявление науч­ной аскезы (к которой относится воздержание от критики, от понимающего усвоения, от чтения более доступных, со­временных и непосредственно полезных источников и т.п.) — ритуал инициации, позволяющий стать полноправным чле­ном племени социологов. А вместе эти ритуалы служат укреп­лению солидарности, чувства взаимной принадлежности к единой группе, а значит, и сохранению группы как тако­вой.

Перечисляя виды и функции ритуалов мы, разумеется, опи­раемся, в основном, на классическую работу Эмиля Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни».9 Такое описа­ние — это квинтэссенция социологизма: мы отвлекаемся от конкретного содержания верований и ритуалов и сосредоточи­ваемся на природе группы, на характеристиках статуса, на групповой солидарности и механизмах ее обеспечения. Социо­логизм торжествует: нам не приходится задавать вопрос о науке и прогрессе знания, мы не дискутируем сложно разре­шимый вопрос о качестве, мы легко справляемся с многообра­зием классических фигур. Сам принцип социологии таков: со-

9 Durkheim E. Les formes elementaires de la vie religieuse. Le sys-teme totemique en Australie (1912). Quatrieme Edition. Paris: PUF, 1960. Небольшая примесь Фрейда не меняет сути дела: аргумент носит отчетливо социологистический характер. Пример подобно­го же аргумента, в котором, однако, Фрейд подмешивается не к Дюркгейму, а к социальной психологии толпы Лебона и Тарда, а область применения ограничивается политикой, см. в кн.: Моско-вичи С. Век толп. М.: Центр психологии и психотерапии, 1996. С. 424 и ел.


циальные явления объясняются социальными причинами, т.е. причинами, лежащими в области социального (дело только за тем, чтобы определить социальное). Вот она — самореферент-ность, находящая выражение в своеобразной аутологии: ис­тинное объяснение статуса есть объяснение, идущее не от ис­тины (добытых авторами истин), но от статуса (возводимого к процедуре признания). Так может ли быть правильным (истин­ным) то, что писали классики, может ли это быть основанием, «чтобы ими заниматься»?

Но попробуем посмотреть по-другому. Ведь странное ощу­щение, которое поневоле возникает при взгляде на чрезмерное почитание классиков в ущерб позитивным разработкам, связа­но в немалой степени с тем, что социологии верят на слово, принимая ее за ^дну из «позитивных наук». А если социология и социологическое объяснение — это нечто иное, не сводимое к таким простым схемам (социология не исчерпывается ни по­зитивной научностью, ни социологизмом), и социологическая классика находится к последующей социологии в отношении, не характерном для науки (предшественники — последовате­ли), но и не сугубо ритуальном? Что, если это напоминает, ско­рее, философию — и отношение к классикам философии? И тогда можно сказать так: новое зрение дают нам классики, новую оптику — и простые определения науки здесь отказы­вают. Созданная как наука, заявлявшая себя как наука, класси­ческая социология — бессмертная на время нашего почита­ния — потому и сохраняет свое значение, что только наукой она никогда не была.10 Точнее не определяемый (не определи­мый?) жанр социологического теоретизирования сохраняется. Классика выступает для сегодняшних социологов и как фунда­ментальная диспозиция, и как образец стиля, и как — наука для науки — богатый ресурс понятий, описаний и схем, а не­редко и собственно позитивных результатов. Непреодоленная, она останется непреодолимой, пока мы сохраняем эту оптику, пока школим и дисциплинируем свою теоретическую способ­ность классическими текстами, ориентируясь на парадигмати­ческие образцы, сколько бы мы ни продвинулись вперед в деле позитивного знания. Но подлинно продуктивное отношение предполагает свободу, актулизированная классика может быть только живой, не мумифицированным священным объектом,

ю в своих знаменитых описаниях истории классической социо­логии Вольф Лепениес помещает ее «между литературой и нау­кой». См.: Lepenies W. Die drei Kulturen. Soziologie zwischen Lite-ratur und Wissenschaft. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt, 1988.


не тотемом.11 Отдать ей должное, значит принимать всерьез — критически, а не на веру, — ее ресурсы, ее претензии, ее ре­зультаты. Критически — не только в смысле прогресса науки, предлагающей вскарабкиваться на ллечи гигантов, чтобы смотреть на них сверху вниз. Критически — это также и в смысле философской критики, уяснения классических осново­положений как результатов определенного выбора, теорети­ческого решения, оправданного лишь его последующей пло­дотворной экспликацией. Но решение, представленное как ре­шение, показывает не только самое себя, но и другое: те значимые альтернативы, отказ от которых и предопределяет архитектонику научного построения как замкнутой системы. Критическое осмысление могло бы позволить снова разомк­нуть ее навстречу иным возможностям, демонстрируя тем самым и непреодолимые ограничения, и неиспользованные ре­сурсы классического текста. Классики суть классики, потому что они классики — все так. И мы, сегодняшние, их признаем и, критически тематизируя классическое наследие, настолько же воспроизводим привычный облик дисциплины, насколько и меняем его.


мый перевод), выходит в 1935 г., за год до смерти ученого, ли­шенного нацистами пенсии за симпатии к левым и членство в СДПГ. О чем же пишет Теннис? О социализме, коммунизме и формах культуры или о чистой социологии и ее основных по­нятиях? И настолько ли сильно изменено второе издание по сравнению с первым, чтобы оправдать решительную перемену подзаголовка — вместе с сохранением заголовка как такового? И что значит, собственно, сам заголовок?

Вопросов слишком много, а ответы на каждый могли бы со­ставить предмет отдельных статей. Но, пожалуй, последний из них может вызвать наибольшее недоумение. Как же так? Ведь мы держим в руках перевод, небезосновательно претендую­щий на точность и внятность. Правда, кому-то все еще более привычно некогда устоявшееся «Община и общество»,14 кто-то предпочтет более поздний вариант «Сообщество и общест­во»,15 а кто-то ничего иного не предполагал: «Общность и об­щество»16 — как же иначе?! Мы видим, что в русских перево­дах меняется только первое слово, второе не вызывает разно­чтений. Сравним это с переводами на другие языки. Без затей сделан перевод на французский: «Communaute et societe».17


 


II

Подзаголовок первого издания знаменитой книги Ферди­нанда Тенниса: «О коммунизме и социализме как эмпиричес­ких формах культуры».12 Через четверть века выходит второе, как указано, «сильно измененное и дополненное» с подзаго­ловком «Основные понятия чистой социологии».13 Этот подза­головок сохраняется и далее, во всех прижизненных изданиях, которых после первой мировой войны становится необыкно­венно много — последнее, восьмое (по нему сделан публикуе-

1! Впрочем, и тотемом может быть не только классик. Клановая организация социологии допускает поклонение и недавно умер­шим (Луман), и еще недавно живым авторитетам (Бурдье). Класси­ка и здесь выступает как образец: культу классиков соответствует культ современников.

12 Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Abhandlungen des
Communismus und des Socialismus als empirischer Culturformen.
Leipzig: Fues, 1887.

13 Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Grundbegriffe der rei-
nen Soziologie. 2., erhebl. veraenderte u. vermehrte. Aufl. Berlin: Cur-
tius, 1912.


14 См., например: Ионин Л. Г. Социологическая концепция Фердинанда Тенниса // История буржуазной социологии XIX — начала XX в. / Под ред. И. С. Кона. М. : Наука, 1979. С. 164—179. Впрочем, уже здесь отмечено, что «понятие „Gemeinschaft" пере­водится на русский язык по-разному: как „община" и как „об­щность". Первый термин подчеркивает исторический прообраз этого типа отношений — древнюю общину, второй — формаль­ное значение понятия, относящегося к любой «органической» об­щности» (Указ. соч. С. 166. Сноска 1).

13 См., например, наши статьи в словаре «Современная запад­ная социология». М.: Политиздат, 1990 («Фердинанд Теннис» и (совместно с Ю. Н. Давыдовым) «Сообщество и общество»).

16 См.: Теннис Ф. Общность и общество / Пер. А. Н. Малинки -
на // Социологический журнал. 1998. № 3/4. В примечании пере­
водчика дается серьезный терминологический разбор сложностей
передачи на русский язык ряда основных понятий Тенниса.

17 См.: Tonnies F. Communaute et societe: categories fondamenta-
les de la sociologie pure. Paris: Presses universitaires de France, 1944.
А ведь еще в 1889 г. Эмиль Дюркгейм с сожалением писал о том,
что оба термина Тенниса невозможно перевести. За неимением
источника мы не можем судить, как относились издатели к этой
проблеме. Подробнее о позиции Дюркгейма в отношении к Тен­
нису см. ниже.


 




26 Ф. Теннис


Зато с переводами на английский все непросто. В 1955 г. вы­ходит перевод Ч. Лумиса «Community and association»,18 двумя годами позже его же перевод называется «Community and so­ciety».19 Но тем дело не ограничивается. «Community and asso­ciation» вновь выходит в 1963 г.,20 а ближе к нашему времени переиздается вариант 1957 г.21 Наконец, совсем недавно появ­ляется новый перевод — с новым названием: «Community and civil society»22. Таким образом, если при переводе на русский язык проблемы возникают со словом «Gemeinschaft», то при переводе на английский — со словом «Gesellschaft», которое с колебаниями передается то попросту как «общество», то как «ассоциация», то — в новейшем переводе — как «гражданское общество».23

Это очень поучительная история, куда более поучительная для нас, чем для переводчиков на английский и французский. Ведь они вполне логично прибегают для перевода немецкого «Gemeinschaft», образованного от «gemein» — «общий», к сло­вам, родственным латинскому «communis», к которому восхо­дят не только «commun», «common», «communaute» и «commu­nity», но и «коммунизм» (вот он, «коммунизм как форма куль­туры»!). Немало оттенков немецкого «Gemeinschaft» здесь теряется, а все-таки меньше, чем в любом из русских перево-

18 См.: Tonnies F. Community and association (Gemeinschaft und
Gesellschaft) / Translated and supplemented by Charles P. Loomis.
London: Routledge & Paul, 1955.

19 См.: Tonnies F. Community & society (Gemeinschaft und Gesel­
lschaft) / Translated and edited by Charles P. Loomis. East Lansing,
Michigan State University Press [1957].

20 В нью-йоркском издательстве «Harper and Row».

21 См.: Tonnies F. Community & society / With a new introduction
by John Samples. New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1988.

22 См.: Tonnies F. Community and civil society / Ed. by Jose Har­
ris / Transl. by Jose Harris and Margaret Hollis. Cambridge; New
York: Cambridge University Press, 2001.

23 Вот еще характерный пример: Вернер Канман, один из луч­
ших знатоков Тенниса, предпочел вообще не переводить на
английский эти термины, поскольку буквальный перевод «commu­
nity and society» оказывается двусмысленным. Точно так же он
предпочел не переводить производные прилагательные «gemeinsc-
haftlich» и «gesellschaftlich». См.: Cahnman W. J. A note on transla­
tion and Abbreviation // Ferdinand Tonnies. A new evaluation. Essays
and documents / Ed. by W. J. Cahman. Leiden: E. J. Brill, 1973. P. 28.
Этому образцу последовали и мы в данной статье.


дов (каждый из которых по-своему правилен). Не так много проблем у европейских переводчиков и со вторым словом. И «societe/society», и даже «association» восходят к латинскому «socius», что может значить «общий», но также (и это в неко­тором роде поясняет его более тонкое отличие от «communis»): «товарищ», «спутник», «союзник». И, между прочим, отсюда как раз происходит слово «социализм» (тоже «форма культу­ры», если следовать подзаголовку первого издания) и слово «социология».24 Вот почему при чуть более внимательном рас­смотрении нас уже не удивит название завершающего параг­рафа книги — «О коммунизме и социализме». Вопреки привы­чному употреблению этих терминов, у Тенниса (состоявшего, заметим, в переписке с Энгельсом и позже написавшем биог­рафию Маркса) они служат обозначению семейной общности в противоположность индивидуализму городского общения.25

Наш родной язык служит нам скверную службу. У нас все эти слова однокоренные: «общий», «общество», «сообщество», «общение», «сообщник», «община», «общность». Общение то­варищей-союзников и общность общинников никак не диффе­ренцируются, потому что совместность общения (в немец­ком — «Gesellschaft» от «gesellen» — «общаться»)26 не отли­чается у нас от общности общего, общности общины (из «gemein» происходит ведь не только «Gemeinschaft», но и «Ge-meinde» — «община», и совершенно непереводимое «Gemein-wesen», которым также широко пользуется Теннис и которое самым приблизительным образом может передаваться на рус­ский, например, как «строй общей жизни»). Мы слышим срод­ство там, где его не слышит европеец, мы только знаем о пос­тулируемой противоположности, но не прочувствуем ее, пока усилия образования не сделают нас когда-нибудь совершенно глухими к родной речи. Но, может быть, в этом — наше еще не утраченное преимущество, которое только требуется исполь­зовать как ресурс, чтобы создать некоторую теоретическую схему? Кто знает.

А «эмпирические формы культуры»... Похоже, что и это было очень по-немецки. Через полстолетия Норберт Элиас вы-

24 Удивительное творение О. Конта, умудрившегося соединить
латинский корень с греческим, легко прижилось в Англии и США,
но долго отторгалось немцами.

25 Или можно сказать еще так: коммунизм в этом понима­
нии — «первобытный коммунизм», социализм — современный
капитализм марксистов.

26 Ср. также немецкое «Gesellung» и английское «socializing».


сказался о немецком отношении к культуре весьма определен­но. В отличие от англичан и французов, для которых словом, адекватно выражающим их национальную гордость, служит «цивилизация», для немцев таким словом является «культура»: «Французское и английское понятие „цивилизация" может от­носиться к политическим или хозяйственным, к религиозным или техническим, к моральным или общественным фактам. Немецкое понятие „культура" относится по существу к духов­ным, художественным, религиозным фактам, причем здесь очень сильна тенденция проводить жесткое различение, между, с одной стороны, фактами этого рода и, с другой сторо­ны, фактами политическими, хозяйственными и общественны­ми».27 Конечно, Элиас не совсем точен: Гизо пишет «Историю цивилизации в Европе», Бокль — «Историю цивилизации в Англии», но предмет их описаний — преимущественно именно культура. В свою очередь, в Германии «науками о культуре» в известной традиции именовался весьма широкий крут дисцип­лин, так что не случайно Макс Вебер еще и ко времени выхода второго издания Gemeinschaft und Gesellschaft предпочитал этот термин термину «социология». Впрочем, в главном Элиас, наверное, прав, и тем более примечательно, что Теннис, пере­издавая свой труд через четверть века, наконец идентифици­рует его именно как социологическое сочинение. Это даже и биографически вполне объяснимо: незадолго до этого (в 1909 г.) он становится одним из основателей Немецкого социологи­ческого общества и на долгие годы (до 1933 г.) — его бессмен­ным президентом. Социология — и как занятие, и как тер­мин — постепенно перестает быть в Германии диковиной. А в Gemeinschaft und Gesellschaft мы читаем, что Gemeinschaft'у со­ответствует «культура народности», Gesellschaft'у — «цивили­зация государственности».28 Пожалуй, действительно стоило более точно и в духе времени обозначить жанр переиздавае­мой книги: если различать культуру и цивилизацию, то речь надо вести уже не об «эмпирических формах культуры», но о более широкой и менее привязанной к содержаниям системе описаний — о понятиях чистой социологии. Однако мы еще увидим ниже, что устойчивое предпочтение философии куль­туры перед социологией, характерное для раннего Тенниса,


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!