Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Экологические последствия техногенного воздействия на природу и самого человека. 1 часть



 

* * *

XX в. – это Новейший период истории, эпоха научно-технической и информационной революций. Научная и технико-технологическая сферы человеческой деятельности вышли за рамки отдельных государств и регионов и приобрели международный характер.

Последняя тема курса относится к периоду второй половины XX в. События этой эпохи не стали еще давней историей, поэтому сложно говорить о соотношении случайного и закономерного, скорее следует показать тенденции при анализе развития человечества.

Однако крайне важно включить события недавнего прошлого в исторический курс, ибо только с позиций современности можно оценить прошлое. Главное – то, что всем очевидно изменение мира в ХХ в., особенно последних двух-трех десятилетий. Очевидна взаимосвязь таких ранее не совместимых процессов, как природные, социальные, психические, научно-технические и т.д. Фактически – это единый процесс.

Следует отметить, что в последнее время в обществе усиливается ощущение тревоги, катастрофы в связи с дисгармоничностью природных и социальных процессов, которые проявляются прежде всего в истощении ресурсов, экологических проблемах, масштабных техногенных катастрофах. Созвучные явления наблюдаются в философии и искусстве – «безумным» смыслом наполняется новое понятие «постмодернизм». Сегодня стало распространенным определение мира как единой системы, где все взаимосвязано, и, как следствие, находясь в системе, невозможно ее «увидеть со стороны», скорее можно ее почувствовать как нечто живое.

Отношение к науке, ее «общественный портрет» может реконструироваться в зависимости от результатов социологических опросов, в том числе и «людей с улицы», или слушаний в парламентах и различных комиссиях, выбора приоритетов и характера финансирования и т.д. Экологические последствия техногенного воздействия на природу могут оцениваться по результатам деградации флоры и фауны, климатическим изменениям.

Специализация современной научно-технической деятельности столь велика, что даже для внутридисциплинарной коммуникации требуются новые специальные формы взаимоотношений ученых, оценка же научно-технического развития, даже для целей управления, носит слишком общий характер. Гуманитарная оценка современного этапа научно-технического развития еще более обща. Поэтому выбор источников для раскрытия темы специфичен и индивидуален.

Предметом рассмотрения являются процессы конца XX в., неопределенные и противоречивые. Естественно, что и точки зрения на происходящие процессы очень противоречивы. Множество взаимоисключающих взглядов на отдельные научно-технические направления второй половины XX в.: ядерная и термоядерная энергетика, генная инженерия, космические исследования, компьютерные технологии и т.д. – представляют большой интерес. Актуальны различные концепции о перспективах человека в новом научно-техническом мире: от полного неприятия науки и техники до умеренно позитивной их оценки. Былых восторгов по поводу научно-технического прогресса уже нет. Наиболее привлекательны взвешенные и рациональные оценки как состояния мира, из которого уже никому нельзя изъять научно-технический компонент, так и возможностей разумного управления процессами экономического, социального и научно-технического развития в условиях ресурсных, экологических, психологических и иных ограничений.



Цель раскрытия темы – общий обзор направлений и тенденций научно-технического развития XX в. как этапов единого исторического процесса.

Раскрытие темы может быть направлено на раскрытие таких проблем, как:

· отличие современного этапа научно-технического развития от предыдущего (по направлениям, степени их интеграции, наличию принципиально новых предметов и уровней исследования, методов и т. д.);

· изменение понимания человека, его места и роли в мировых процессах;

· прогнозирование научно-технического развития (методы, прогнозные оценки, использование) и др.

Не менее интересны сценарии, раскрывающие современные философские подходы к оценке настоящего и ближайшего будущего развития науки и техники в связи с человеком. Предпочтительным может быть сценарий, идущий от общей оценки современной ситуации цивилизационного развития к анализу ее проявления в отдельных научно-технических феноменах.



К середине XX в. в философии науки интерес ведущих ученых сместился от вопроса о структуре естественнонаучного знания к вопросу о механизмах его развития. Была поставлена задача построения логики развития научных теорий на основе тщательного изучения реальной эмпирической истории науки. В результате начался интенсивный рост некумулятивных моделей науки, противостоящих кумулятивным моделям позитивистов.

Неопозитивистский образ науки, сложившийся в 30-е гг. XX в., играл и еще продолжает играть очень значительную роль. Центральной задачей представителей этого течения (Венский кружок – Мориц Шлик, Отто Нейрат, Рудольф Карнап, Филипп Франк, Курт Гедель, Ханс Рейхенбах и др.) было устранение из науки философии – «метафизики» – как выражения всего обскурантского, эмпирически бессмысленного, ненаучного. По словам российского философа Н. Юлиной, научным считалось только такое знание, которое состоит из эмпирических высказываний, имеет четко определенный объект исследования, стабильную систему понятий и законов, содержит строгий критерий истинности, свободно от субъективных и ценностных моментов, несет новую информацию и может быть выражено при помощи математических формализмов, допускает практическое применение и т.д. Поскольку этот образ науки во всех современных концепциях позитивистов является (с теми или иными вариациями) основополагающим, рассмотрим его внимательней. Как отмечают российские ученые В. Порус и А. Никифоров, в качестве основы можно выделить следующие идеализации:

1. Абсолютность, внеисторичность и универсальность критериев научности. Принцип верифицируемости, например, как один из главных критериев научной осмысленности в равной степени приложим к высказыванию средневекового алхимика, философа-кантианца и физика-экспериментатора нашего времени.

2. Эмпирический фундаментализм. Знание, принципиально несводимое к данным органов чувств, не может считаться научным и рациональным. Поэтому, например, логика и математика дают лишь формальный аппарат для организации и анализа научного знания.

3. Полная автономность знания от субъекта. Иначе говоря, субъект может быть заменен машиной, снабженной «органами чувств» и способностью логически обрабатывать полученную чувственную информацию, хранить ее в памяти, пользоваться и обмениваться ею с другими машинами и средой.

4. Качественная однородность научного знания. Наука эволюционирует за счет накопления (кумуляции) хорошо подтвержденных эмпирических обобщений, поэтому каждая последующая историческая эпоха обладает бóльшим запасом знаний, чем все предыдущие. Опровергнутые гипотезы изымаются из научного обращения и помещаются в сферу псевдонауки как пример заблуждений, препятствовавших в свое время научному прогрессу.

5. Науке не нужна философия, т.к. «наука – сама себе философия!».

По убеждению неопозитивистов научное знание имеет внеисторический характер, а потому свободно от конкретно-исторического субъекта. Поэтому у них возникает повышенный интерес к анализу языковой структуры научных знаний как единственной сферы их объективного бытия, а также к разработке логических и логико-семантических теорий как орудий такого анализа. Это логический позитивизм.

Суть кумулятивизма, как его охарактеризовал М. Бунге, заключается в следующем: любая историческая последовательность научных теорий является возрастающей в том смысле, что каждая новая теория включает предшествующие теории. В этом процессе ничто и никогда не теряется. Указанная точка зрения предполагает непрерывный рост в виде аддитивной последовательности теорий, сходящихся к некоторому пределу, объединяющему все теории в единое целое.

Работы историков науки убедительно показали несостоятельность кумулятивистской схемы в попытке понимания и объяснения реальной истории науки. Ликвидация философии и замена ее формально-логическим анализом языка науки окончилась неудачей. Серьезный вклад в понимание причин несоответствия кумулятивизма реальности внесли (кроме уже упомянутых) такие крупнейшие отечественные философы, как И. Нарский, В. Швырев, А. Богомолов и некоторые другие, которые вскрыли философские основания этого образа науки.

Австрийский философ, логик и социолог Карл Раймунд Поппер, также будучи неудовлетворен кумулятивной моделью, отказался от абсолютности и неизменности свойств научных знаний и перенес эту неизменность на принципы, которыми руководствуется ученый в своей профессиональной деятельности. Он считал систему эмпирической и научной только в том случае, если она проверялась или опровергалась опытом. Поппер принимает из 5 вышеуказанных позитивистских идеализаций 1 (с поправкой на принципы), 2, 3 и 5-ю, а четвертую – выворачивает наизнанку. Поэтому вместо накопления «абсолютных истин» идет постоянный процесс отбрасывания ложных представлений, и совершается кумуляция не истин, а лжи.

Таким образом, за исключением отмеченных различий, принципиально не меняющих основу, в фундаменте попперовской «логики научного исследования» лежит неопозитивистский схематизм. В несоответствии этой модели реальности, по мнению сторонников Поппера, виновата не теория, а реальность, которая не всегда и не везде рациональна.

Американский физик, философ и историк науки Томас Кун резко выступил против «кумулятивной модели развития», т.е. «развития через накопления». Взяв в качестве центральной проблему выбора учеными между альтернативными теориями, он, анализируя историю научных революций, связанных с именами Коперника, Ньютона, Лавуазье, Эйнштейна, выдвинул свою некумулятивную модель развития науки, в центре которой – тезис о «несоизмеримости» теорий, конкурирующих между собой в период научной революции. Под несоизмеримостью теорий он подразумевал невозможность сопоставить их друг с другом как истинную и ложную. Основными элементами куновской модели явились «парадигма», «научное сообщество» и деление развития науки на две фазы: «аномальную» (революционную) и «нормальную».

Парадигма и научное сообщество – взаимосвязанные элементы, которые не могут существовать друг без друга. С одной стороны, научные сообщества являются носителями парадигм, с другой – парадигма есть основа самоидентификации и воспроизводства научного сообщества. Под парадигмами Т. Кун понимал признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений. Парадигма располагает обоснованными ответами на вопросы, подобные следующим: Каковы фундаментальные сущности, из которых состоит универсум? Как они взаимодействуют друг с другом и с органами чувств? Какие вопросы ученый имеет право ставить в отношении таких сущностей и какие методы могут быть использованы для их решения? Все это вводится в сознание неофита соответствующим научным сообществом в ходе получения профессионального образования. Картину дополняет шокировавшее многих сведение сути «нормальной» науки к «наведению порядка» и «решению головоломок». Именно наведением порядка, как отмечает Т. Кун, занято большинство ученых в ходе их научной деятельности.

Однако при ближайшем рассмотрении создается впечатление, будто бы природу пытаются «втиснуть» в парадигму, как в заранее сколоченную, тесную коробку. Цель науки ни в коей мере не требует предсказания новых видов явлений. Явления, которые не вмещаются в эту коробку, часто вообще упускаются из виду. Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цель создать новые теории. Исследование в науке направлено на разработку тех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает.

Эти три класса проблем: установление значительных фактов, сопоставление фактов и теории, разработка теории – исчерпывают поле «нормальной» науки, как эмпирической, так и теоретической. Термин «парадигма» тесно связан с понятием «нормальной» науки. Вводя этот термин, Кун имел в виду, что некоторые общепринятые примеры практического применения и необходимое оборудование в совокупности дают модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования.

Научная революция выражается в смене лидирующей парадигмы. В силу несоизмеримости парадигм их конкуренция происходит как конкуренция научных сообществ, и победа определяется не столько внутринаучными, сколько социокультурными или даже социально-психологическими процессами. Сами по себе наблюдения и опыт еще не могут определить специфическое содержание науки; формообразующим ингредиентом убеждений, которых придерживается данное научное сообщество в данное время, являются личные и исторические факторы – так считает Т. Кун. Конкуренция между различными группами научного сообщества – единственный исторический процесс, который эффективно приводит либо к отрицанию ранее принятой теории, либо к отрицанию некоторой другой. Вынесение приговора, которое приводит ученого к отказу от ранее принятой теории, по убеждению Т. Куна, всегда основывается на чем-то большем, нежели сопоставление теории с окружающим нас миром.

Еще дальше в релятивизации научного знания пошел американский философ науки Пауль Фейерабенд, который заменил научное сообщество отдельным индивидом и получил «эпистемологический анархизм». По его мнению, познание представляет собой совокупность взаимно несовместимых (и может быть, даже несоизмеримых) альтернатив. Заметим, что изменение образа науки от универсальных критериев логического позитивизма до индивидуальных критериев научности эпистемологического анархизма по существу происходит на одной и той же философской основе.

Эту критику учитывает венгерский математик, историк и философ науки Имре Лакатос, рассматривающий себя как продолжателя и защитника попперовского «критического рационализма», утверждающего наличие рациональных оснований для выбора конкурирующих теорий. Лакатос поддерживает тезис Куна и Фейерабенда об отсутствии «решающих экспериментов». Лакатосу близок куновский тезис о том, что отказ от какой-либо парадигмы без замены ее другой означает отказ от науки вообще. Но этот акт отражается не на парадигме, а на ученом. Однако Лакатоса не удовлетворяет куновское «сведение философии науки к психологии науки». Оценке подлежит не отдельная теория, а ряд или последовательность теорий. Им вводится логический критерий «прогрессирующего сдвига проблем» (вместо куновского социально-психологического) для смены старой теории новой. Не отдельно взятую теорию, а лишь последовательность теорий можно назвать научной или ненаучной.

Если введение «прогрессирующего сдвига проблем» в ряду теорий дает основание надеяться на решение проблемы рационального сравнения теорий, то другим нововведением Лакатос пытается привести в соответствие с историей науки «критический рационализм». Он согласен с критикой Куна и Фейерабенда относительно того, что «старым» теориям весьма долго удается защищаться от новых эмпирических «опровержений». С его точки зрения – это не результат несоизмеримости теорий, а следствие того, что надо рассматривать более крупные образования – «исследовательские программы», которые состоят из «твердого ядра» и «защитного пояса». Программа складывается из методологических правил: часть из них – правила, указывающие, какие пути исследования нужно избегать; другая часть – правила, указывающие, какие пути надо избирать и как по ним идти (эта изменчивая часть составляет «защитный пояс» «вспомогательных гипотез», интерпретаций и т.п., с помощью которых борются с возникающими «аномалиями»).

Введение «защитного пояса» и «прогрессирующего сдвига проблем» позволяет Лакатосу вывести программу «критического рационализма» из-под огня исторической критики американского постпозитивизма в лице Куна и Фейерабенда. Но выдвигаемые им критерии рациональности и цели науки, по сути, отходят от классического представления об истине как соответствии реальности в сторону эффективности в переработке эмпирического материала. В результате постпозитивистской критики рационалисты получили очень существенный удар. Их позиция перестала быть определяющей.

Не спасает от неадекватного понимания истории науки и переформулировка И. Лакатосом «критического реализма» учителя. В частности, Лакатос выдвигает понятие «научно-исследовательской программы», обладающей, безусловно, сохраняемым «жестким ядром» и «защитным поясом» из совокупности теорий, которые сменяют друг друга и, модифицируясь, позволяют избегать контрпримеров и сохраняют «ядро». При этом происходит «прогрессирующий» или «регрессивный» сдвиг проблем. В первом случае идет развитие науки – решаются конкретные проблемы в рамках программы, а во втором – накопление негативных для программы научных данных. Но даже в последнем случае необходимым условием для отказа от программы является наличие новой, лучшей программы.

Программа складывается из методологических правил: во-первых, из тех, которые указывают, каких путей исследования нужно избегать; во-вторых, из тех, которые рекомендуют, какие пути следует выбирать и как идти по ним. Однако эта гибкая концептуальная конструкция, становясь почти неуязвимой для критики представителями американского постпозитивизма, теряет из вида, как и попперовская «логика научного исследования», стремление ученого к истине – главной движущей силе познания. Без нее наука, действительно, предстает или как игра по правилам, или как спонтанное проявление человеческого духа, и тогда возможна как абсолютизация научного знания, так и наоборот – релятивизм и агностицизм. Слабость своей позиции, очевидно, понимал и сам И. Лакатос, который в одной из последних работ – «История науки и ее рациональные реконструкции» – признавал, что любая рациональная реконструкция является не более чем карикатурой на действительную историю.

И с этим можно соглашаться до тех пор, пока будет господствовать историко-культурная ассимиляция знаний прошлого, как называет Н. Кузнецова нужный и продуктивный процесс поиска и сбора профессионалом-ученым всего важного и значительного, сделанного до него в области данной конкретной науки. Для понимания действительной истории науки необходим «историографический» подход, свободный от индуктивизма, рассматривающего все достижения прошлого как этапы становления настоящего знания, а потому невольно его модифицирующего. Только действительная реконструкция с учетом всех имеющихся сегодняшних знаний об условиях жизни, орудиях, инструментах, культуре и т.п. может дать некарикатурный образ науки прошлого.

Кроме того, реальная наука имеет три достаточно резко различающихся слоя, а именно естественнонаучный, гуманитарный (с социологическим надслоем) и технический (точнее праксиологический), что позволяет конкретнее оценивать применимость различных моделей. Так, например, технические разработки, несомненно, накапливаются; по крайней мере, те из них, которые соответствуют идеалу данных наук: исправно работающее устройство, позволяющее достигнуть той цели, для которой оно создано. В гуманитарной области кумулятивизм основывается на ином источнике. Многообразие представлений о человеке, жизненных целях и смыслах (каждый самостоятельно мыслящий человек «делает» их с самого себя, а люди различны) порождает взаимно дискутирующее, плюралистическое многообразие теоретических конструкций, которое развивается, расширяется и углубляется и, безусловно, должно сохраняться.

Чрезвычайно интересна позиция В.И. Вернадского, формирующаяся в лоне «философии жизни». Вернадский называл себя натуралистом и говорил, что натуралист неизбежно по существу «реалист-эмпирик». Но этот «реалист-эмпирик» существенно отличается от «научного реалиста», ибо вырастает не из эмпирического позитивизма (представители последнего для Вернадского «философы»), а из «философии жизни». Все его представления всегда окажутся в самом основании своем далеко выходящими за пределы так называемых законов природы, математических и логически рационалистических формул, в каких нам представляется окружающий нас мир.

Обычная научная работа заключается в установлении научных фактов. Она сопровождается неизменно за ней следующим установлением научных гипотез, математических и гипотетических построений и моделей, сводящих большую часть научного материала в ту отвлеченную картину научного мировоззрения, которую непрерывно строит наш разум. Они необходимы и неизбежны. Без них научная мысль работать не может, но они преходящи и в значительной, не определимой для современников степени всегда двусмысленны и непрерывно изменчивы.

В дополнение в качестве примера последовательной платоновско-пифагорейской программы можно привести алгебродинамику российского ученого В.В. Кассандрова – одно из продолжений общей теории относительности Эйнштейна. Целью своей теории Кассандров объявляет вывод всех физических уравнений и симметрии лишь из свойств некоторой фундаментальной (мировой) алгебраической структуры. Создание подобной «супертеории» реализует идеи Пифагора, Уильяма Гамильтона, Клиффорда о числах как основе мира. Он считает, что ответ на многие загадки природы можно получить, предполагая, что наша Вселенная в действительности есть не что иное, как физическая реализация (материализация) некоторого общего принципа чисто математического характера. В ее рамках может идти речь об исключении галилеевских инженерных процедур (эксперимента) и внетеоретического этапа за счет отождествления физической модели и эмпирической реальности или неинженерного типа порождения эмпирической реальности. Это требует глобальной перестройки всех естественнонаучных и связанных с ними философских понятий и схем.

Для «постнеклассической науки» в целом характерна ситуация единения физики, химии, биологии. Это единение просматривается на всех уровнях: предметном, методологическом, терминологическом и понятийном. Живое и неживое в Природе уже утратило свою «несовместимость», хотя стало очевидным, что простые системы – физические, более сложные – химические и несопоставимо сложные – биологические.

Новые подходы с самого начала не замыкались одними физическими процессами. Наиболее обоснованное и убедительное привлечение законов неравновесной термодинамики к объяснению механизмов не только функционирования, но и происхождения и эволюции живого было осуществлено австрийским биологом и философом Людвигом фон Берталанфи, биологом и кибернетиком У. Эшби, которому принадлежит термин «самоорганизующаяся система», бельгийским математиком и философом Ильей Романовичем Пригожиным и австрийским физиком-теоретиком Эрвином Шредингером. Физические идеи и понятия для объяснения биологических явлений использовал немецкий физик-теоретик Г. Хакен, которому принадлежит сам термин синергетика (от гр. синергиа – совместное действие). В свою очередь биология ретранслировала эволюционные концепции на все естествознание.

В контексте различных и даже противоречивых концепций можно говорить о новой научной картине мира, создаваемой постнеклассической наукой (термин академика РАН Вячеслава Семеновича Стёпина). Процесс ее создания еще не завершен, но основные контуры очевидны. Необходимо отметить работы таких ученых, как А. Богданов, Н. Винер, Ю. Климантович, Г. Николис, А. Баблоянц, С. Курдюмов и другие. Что это за наука? Прежде всего, это продолжающийся процесс дифференциации научного знания. По имеющимся данным, в настоящее время количество независимых научных дисциплин превысило 15 000. И это – огромное благо для более детального и обстоятельного изучения различных аспектов реальных процессов, предметов и явлений. Но свою настоящую ценность каждая из научных дисциплин получает тогда, когда включается частью или этапом в решение реальных проблем, т.е. в комплексное исследование с рядом других дисциплин, вместе дающих цельную научную картину изучаемого. Согласно анализу известного российского психолога Бориса Герасимовича Ананьева, проведенного им в 60-х гг. XX в., для продуктивного исследования проблемы человека необходимо объединение ученых более 100 различных научных специализаций.

Что лежит в основании этого процесса дифференциации? Очевидно, что в нем отражается сложность мира, в котором мы живем. В концепции В.С. Степина этот момент недооценен, многое излагается так, будто это уже нами хорошо изучено. Блестящее изложение понимания неокончательности любого знания из-за сложности мироустройства можно найти в докладе, прочитанном в УрГУ российским физиком-теоретиком, академиком Сергеем Васильевичем Вонсовским в 1959 г. Он сказал следующее: «Что значит неисчерпаемость материи? Это значит вместе с тем неисчерпаемость тех материальных связей, которые существуют в материальном мире. Это значит, что этих связей существует неисчерпаемое количество, и наше движение вперед, поступательное развитие знания есть расшифровка этих материальных связей. И теперь, когда мы рассматриваем какой-то определенный процесс, определенное явление, мы естественно должны вырвать его из общих связей и в определенной мере несколько индивидуализировать. И когда мы узнаем, что можно произвести своеобразную классификацию или разделение этих материальных связей, то видим, что есть связи, которые являются коренными, определяющими для данного явления. Но не только эти связи существуют, существует бесчисленное множество других связей, может быть известных и неизвестных, – это неизбежно, в том числе связей побочных, не определяющих. Существуя одновременно наряду со связями коренными, определяющими для данного явления, это множество других связей любое явление природы, общества, любое материальное явление всегда окрашивает таким статистическим характером. Эти случайные для данного типа явлений связи, поскольку они существуют, всегда каждому отдельному явлению, наряду с динамическим элементом, придают и элемент объективной случайности, объективной вероятности и т.д.».

В чем же здесь дело? Почему в классической механике этого не было? Дело в том, что в классической механике в качестве коренных связей учитывались лишь те, которые математически выражаются в уравнениях движения Гамильтона или Ньютона. Других связей вообще в природе не существует. Поэтому, с точки зрения механистического материализма, эти законы были чисто детерминистическими. Классическая механика оказалась сугубо статистической наукой».

К сожалению, научная картина мира с неотъемлемой статистичностью, с бесконечным числом связей в каждой точке не стала самым главным, фундаментальным научным представлением, опираясь на которое должны строиться все остальные. Научное сообщество признает статистический мир.

Однако, очевидно, в этом сообществе отсутствует ясное понимание того факта, что подобная статичность, требующая бесконечной связности в каждой точке, может быть осуществлена только в том случае, когда скорости взаимодействия в нашем мире бесконечно велики. Такова альтернатива: либо мир бесконечно связан, но тогда и скорости взаимодействия бесконечны, либо скорости взаимодействия ограничены, как, например, в теории относительности скоростью света, но тогда и мир фрагментарен, дискретен, должен распадаться на куски. Цельность Галактики, Метагалактики, ячеистая структура космоса ясно говорят о бесконечной скорости взаимодействия, т.е. о реальности ньютоновского закона дальнодействия. Но сегодня признаются одновременно неисчерпаемость мира и теория относительности, построенная на постулатах, противоречащих неисчерпаемости. Причиной такого положения, кроме прочего, является тот факт, что статистическая картина мира, в каждой точке которого существует неисчерпаемое количество связей, не содержит на сегодняшний день научного представления о процессах, механизмах, структуре и т.п., реализующих такую неисчерпаемость. Говоря иначе, неисчерпаемость материи и материальных связей просто декларируется. А между декларацией и обеспечивающими декларируемое механизмами, как известно, – дистанция огромного размера. Именно из-за отсутствия моделей взаимодействия имеет место незавершенность теории элементарных частиц, нет объяснения корпускулярно-волновому дуализму, нет общепризнанной теории гравитации, не создана теория единого поля и т.д., в том числе нет объяснения таким феноменам, как ясновидение, телепатия, экстрасенсорика и т.п., многократно наблюдавшимся в жизни и экспериментах.

На связь между земными и космическими процессами обратил внимание еще в начале XX в. российский биофизик и археолог Александр Леонидович Чижевский, который перед Второй мировой войной опубликовал во Франции результаты своих исследований. На русском языке книгу разрешили к публикации лишь в 1976 г. Она получила название «Земное эхо солнечных бурь». А.Л. Чижевский, в частности, отмечал, что, например, бактерии чувствуют очередную вспышку на Солнце сразу, как только она произошла, а не тогда, когда спустя примерно 8,5 минут солнечный свет дойдет до Земли и вспышка становится наблюдаемой.

Отсутствие ясного представления о процессах и частицах, лежащих в основании мира, ведет и к появлению таких картин мира, как, например, в алгебродинамике В. Кассандрова.

Одну из ветвей «постнеклассической науки» составляют термодинамика неравновесных, нелинейных открытых систем (синергетика), универсальный эволюционизм и теория систем. Исходные философские идеи согласно этим теоретическим конструкциям следующие:

· на всех уровнях организации окружающего мира имеет место действие общих законов;

· системное видение в противовес механическому пониманию мира;

· синтез детерминизма, многовариантности и случайности;

· отказ от концепции редукционизма;


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!