Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ДЕЛА В СТРАНЕ, ДЕЛА В ТБИЛИСИ... 7 часть



Что, Синицын, не мог, получив вызов Молотова, тут же известить Лубянку и выехать в тот же день (что он и сделал) в Москву, сообщив о приезде не в НКИД, а в НКВД? И сразу же по приезде поехать туда, доложиться прежде всего Берии, а уж потом испросить у него разрешения отбыть к Молотову.

Да капитан ГБ Синицын это не только мог, он это обязан был сделать! НКИД — это прикрытие. А работа — это НКВД! Посылал его в Финляндию не Молотов, а Берия. И обо всех нештатных ситуациях прежде всего должен был узнавать как минимум начальник ИНО Фитин!

Молотов «временного поверенного» «Елисеева» в зад не колол. «Срочно» — не значит в тот же день, так что Синицын имел возможность (по срокам) вначале уяснить ситуацию «дома», на Лубянке, а уж потом «через десять минут» быть в НКИД. Но, как я полагаю, Синицыну хотелось понравиться Молотову... А вдруг из временных сотрудников НКИД да станешь постоянным! А вдруг Вячеслав Михайлович да заберет «Елисеева» из НКВД от Лаврентия Павловича к себе... В Наркоминделе ведь спокойнее, вольготнее...

Так что Синицын, вспоминая эту давнюю историю, не мог не сместить акценты в сторону, для Берии неблаговидную.

Верить оценкам Синицына надо с большой оглядкой и потому, что он, как и большинство его высокопоставленных коллег, повел себя в годы «катастройки» не очень-то достойным образом и поплыл по тем мутным волнам, которые вовсю гнали «демократы»....

Так, он сам же пишет, что во время работы в львовском консульстве слышал от местных жителей после начала германо-польской войны: «Приходит наш конец. Почему Советский Союз отдает нас немцам?» И у него же (возможно, впрочем, у политкорректировщиков его мемуаров) хватило совести написать, что он-де не знал, что «наши войска посылаются в Польшу для захвата части ее восточных воеводств по договоренности Сталина с Гитлером». Это Синицын так о том воссоединении украинцев с украинцами и белорусов с белорусами, принципиальную необходимость которого признавал даже империалист Керзон еще в 1919

году и подтвердил Верховный совет Антанты на конференции в Спа в 1920 году!

Так что «...не голос, а бич», «вскочил как ужаленный...», «...полулежал и угрюмо осматривал», «тяжело усевшись...», «...выкрикнул» и т.д. — это так, художественные детали для обеспечения должного восприятия читателем образа Берии...

А вот в то, что Лаврентий Павлович был с Синицыным груб и хлестко назвал его «нолем с точкой», я верю! Во-первых, такое не придумаешь...



А во-вторых, повел себя тогда Синицын действительно как дурак. И вразумить его надо было соответственно, то есть быстро и жестко. Ведь Берии с Синицыным предстояло еще много работать, а линию поведения подчиненный избрал не деловую.

Причем, вразумив и получив от него важную информацию, Берия... тут же прихватил Синицына с собой в Кремль, на доклад к Сталину! Так что не проходит и то возможное объяснение, что Берия, мол, хотел-де выслужиться перед вождем, а Синицын ему карты спутал, дал возможность выскочить-де вперед Молотову. Если бы это было так, если бы Берия был интриганом и подлецом, то он бы, выслушав «Елисеева», просто уехал бы в Кремль без него и всю заслугу добывания ценной информации приписал себе. Ведь о том, что эти свежие сведения привез Синицын, не знал никто, в том числе и Молотов.

Но для Берии было важно дело. А для дела было полезнее, чтобы Сталин и услышал все без испорченных телефонов, и мог бы Синицына расспросить. Вот Берия его к Сталину и привез...

ДА, НА ФАКТЫ, сообщаемые мемуаристами об их личном общении с Берией, можно как-то полагаться. Зато очень нечасто можно полагаться на их же общие оценки. Так, Судоплатов в мемуарах писал, что если до прихода Ежова в НКВД не было следственной части (оперативный работник, работавший с агентами и осведомителями, вел и следствие по делу арестованного, готовил обвинительное заключение и т.п.), то, мол, при Ежове и Берии была создана специальная

следственная часть, которая, как он утверждает, «буквально выбивала показания у арестованных... не имевшие ничего общего с реальной действительностью».

Здесь налицо неправомерное соединение в один двух разных НКВД — Ежова и Берии. Причем Судоплатов пишет о том, к чему сам отношения не имел — он был не следователем, а разведчиком.



В действительности же Следственной части НКВД при Ежове не было! Она была создана (вначале во главе с Богданом Кобуловым) уже наркомом Берией, и это его нововведение 12 декабря 1938 года санкционировал сам Сталин. И вот как оценивает новшество Берии член Общества изучения истории отечественных спецслужб профессор Владимир Константинович Виноградов: «Это был первый шаг за многие годы существования советских спецслужб, когда функции розыска и следствия были разделены в интересах их квалифицированного ведения».

Сей казус, уважаемый читатель, типичен! Берии как прегрешение приписывают то, что на деле является его заслугой. В том числе — и заслугой перед не попранной беззаконием справедливостью.

Хотя уж, справедливости ради, сообщу, что впервые этот вопрос перед Сталиным поставил действительно Ежов. В апреле 1937 года он написал Сталину письмо, где в конце были и такие строки:

«Следователь, принимая от любого оперативного отдела ГУГБ для реализации агентурное дело, будет требовать достаточно веских и законных оснований для ареста, и добиваться того, чтобы передаваемое ему агентурное дело было бы в достаточной мере доработано и документировано».

Нет, и из Ежова — при внимательном рассмотрении — «кровожадного палача» не получается.

ПАВЕЛ Судоплатов в своих мемуарах (а возможно, политкорректировщики его мемуаров) частенько злоупотребляет прямой речью, в том числе и вкладывая ее в уста Берии. За редкими исключениями я в аутентичность прямой речи в мемуарах не верю вообще, а в случаях, касающихся Берии, — тем более. Но то, как Берия реагировал 'на одну из

ситуаций в конце 1938 года, Судоплатов передал, думаю, верно — и текстуально, и по духу.

В 4 часа утра накануне октябрьских торжеств его разбудил звонок начальника секретариата Иностранного отдела Козлова, который сообщил о срочном вызове на Лубянку и об аресте начальника ИНО Пассова.

Встретив Судоплатова, Козлов провел его к Меркулову, тогда заместителю начальника ГУГБ, а тот направился вместе с Павлом Анатольевичем к Берии.

Нарком официальным тоном сообщил, что Пассов и Шпигельглас арестованы за обман партии и что Судоплатову надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника ИНО. Судоплатов, возможно с недосыпа, возразил, что он, мол, не может войти в кабинет Пас сова, поскольку тот опечатан.

Ответ Берии был коротким, конкретным, внятным и блестящим: «Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову такой ерундой. Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы».

Три фразы — всего-то!

Но Берия сразу:

а) дает Судоплатову понять, что он теперь — лицо, облеченное не только высокой ответственностью, но и немалыми правами;

б) определяет стиль и суть их будущих взаимоотношений: не мелочиться, а брать сразу быка за рога;

в) призывает подчиненного не бояться ответственности — мол, если ты тут пасуешь перед печатями на дверях кабинета уже не Пассова, а своего собственного, то как же ты, братец, будешь серьезные дела решать?

г) еще и выволочку подчиненному делает, но так стремительно, без ругани и без унижения, что тому остается только окончательно проснуться и в полную силу немедленно включаться в работу.

Это и есть тот высший класс компетентного управления, который Берия демонстрировал везде и всегда. И я сразу же приведу еще одну историю, относящуюся уже к 1940 году и рассказанную опять-таки Судоплатовым. Для тех, кто ис-

кренне верит в образ Берии — «монстра» и «вурдалака», она может показаться невероятной, но произошла на самом деле.

Дело было так...

В конце июня 1940 года к СССР была присоединена Северная Буковина, и Судоплатов (естественно, с санкции Берии) направил в Черновцы группу капитана ГБ Адамовича, куда входил, между прочим, и Вильям Фишер, ставший много позднее знаменитым под именем Рудольфа Абеля. Фишера увольняли (всего лишь увольняли!) из НКВД за связь с невозвращенцем Орловым-Фельдбингом, но после проверки Берия вновь принял его в кадры.

Адамович должен был провести инструктаж четырех агентов, направляемых за кордон, а Фишер — обучить их основам радиосвязи. У Адамовича был и комплект фотографий сотрудников разведки, действовавших в Варшаве, Данциге, Берлине и Кракове под прикрытием дипломатических структур, торгпредств, журналистской работы, с которыми агенты должны были войти контакт. И вдруг после прибытия на место Адамович исчез, о чем узнал нарком внутренних дел УССР Иван Серов. Он тут же доложил о ЧП Хрущеву, не информировав Берию.

И вот Судоплатов в кабинете Берии, разъяренного тем, что Судоплатов не отследил ситуацию с Адамовичем. Раздается звонок по ВЧ — из Киева звонит Хрущев. И Судоплатов имеет возможность слышать, как украинский первый секретарь начинает попрекать Берию за вмешательство-де в работу украинского НКВД, во-первых, и за посылку на Украину «изменника» Адамовича, во-вторых. «По данным» Хрущева, он уже «перебежал к немцам».

В ответ на ругань Хрущева Берия мягко и вежливо отвечает, что рядом стоит майор ГБ Судоплатов, заместитель начальника разведки, и он все может объяснить. После этого передает трубку Судоплатову.

Хрущев, недослушав разъяснений насчет того, что Адамович-де компетентный работник, хорошо знающий Польшу, грубо обрывает Судоплатова и заявляет, что сломает ему карьеру, если он будет упорствовать и «покрывать бандитов и негодяев». А потом бросает трубку. Это — любимый демократами автор будущей гнилой «оттепели».

Нелюбимый же ими «палач» Берия сухо и официально дает Судоплатову два дня на розыски Адамовича, предупреждая: «В случае невыполнения указания члена Политбюро вы будете нести всю ответственность...»

Начинается горячка чрезвычайного розыска, но и через два дня — пусто. И тут Судоплатов сделал то, с чего, пожалуй, надо было начать, — позвонил Адамовичу на дом, жене... И жена, польщенная вниманием начальства мужа, поблагодарила за заботу и сообщила, что мужу уже легче... Он лежит дома два дня с сотрясением мозга, и к нему, спасибо, приезжали из поликлиники НКВД.

Итак, оказалось, что Адамович...

Нет, уважаемый читатель, я так просто не могу... Я прежде воспользуюсь советом инопланетянина-голована Щекна из романа Стругацких и попрошу: «Читай внимательно, понимай правильно, запоминай надолго»...

Оказалось, что Адамович... напился в вокзальном ресторане в Черновцах, ввязался в пьяную драку в туалете, получил сильнейший удар по голове, потерял конверт с фотографиями агентов (его потом обнаружили на вокзале сотрудники местного НКВД), сумел сесть в московский поезд и укатил домой, никому не сообщив о случившемся.

И вот Судоплатов опять в кабинете шефа.

«Докладывая Берии, — вспоминал он, — как обычно в

конце дня, я сообщил, что Адамович... в Москве.

— Под арестом? — спросил Берия.

— Нет, — ответил я и начал объяснять ситуацию.

Мы были в кабинете одни. Он грубо оборвал меня, употребляя слова, которых я никак не ожидал услышать от члена Политбюро (Берия вообще-то был тогда еще кандидатом в члены. — С.К.). Разъяренный, он описывал круги по своему огромному кабинету, выкрикивая ругательства в адрес меня и Адамовича, называя нас болванами, безответственными молокососами (а как их еще называть? — С.К.), компрометирующими НКВД в глазах партийного руководства.

— Почему вы молчите? — уставился он на меня, неожиданно прервав свою тираду.

Я ответил, что у меня страшная головная боль...»

В «демократическом» киносценарии о Берии после такого ответа Судоплатова должна была бы следовать примерно следующая реплика Берии:

— Ах, у тебя голова болит? Да я тебе сейчас ее оторву вместе с х..., в окно выброшу и в лагерную пыль сотру...

В жизни же все было иначе:

«— Тогда немедленно, сейчас же, — бросил Берия, — отправляйтесь домой...

На следующее утро позвонил секретарь Берии. Он был предельно краток и деловит — нарком приказал оставаться дома три дня и лечиться, добавив, что хозяин посылает мне лимоны, полученные из Грузии».

Это, уважаемый читатель, не случайное барское благоволение, а норма — для Берии. Через много лет, стоя уже во главе урановой проблемы, на просьбе ведущих теоретиков проекта Юлия Харитона и Якова Зельдовича об отпуске он, дополнительно к разрешающей визе, дает указание о том, чтобы их еще и хорошенько подлечили.

А Адамович? Его просто выгнали из органов, сплавив куда-то в наркомат иностранных дел. Судоплатов как-то столкнулся с ним в начале 50-х на театральной премьере в Москве.

Берия был непримирим к врагам. Адамович же оказался просто прохвостом, и Берия от него всего лишь избавился. Это ведь был не Хрущев с его склонностью к самодурственной жестокости, настаивавший на расстрелах и тогда, когда Берия видел возможность смягчения приговора.

Берия действительно был предельно внимателен к тем, кто этого заслуживал. Когда в Мексике арестовали Меркадера, то Берия объявил Судоплатову, руководившему операцией по ликвидации Троцкого, что для защиты Меркадера не будут жалеть никаких средств, а адвокаты должны будут доказать, что произошедшее — результат внутренних троцкистских склок.

А ведь если бы Берия был тем монстром, которым его выставляют негодяи, то решение было бы противоположным — убрать сделавшего свое дело Меркадера, а то вдруг он заговорит. Через два с лишним десятка лет самые демократичные демократы в самой демократической стране мира так, между прочим, и поступят вначале с якобы убийцей президента Кеннеди Ли Освальдом, а потом — с реальным

убийцей Освальда — Джеком Руби. О Рамоне же Меркадере по указанию Берии, действовавшему и после его отхода от дел НКВД, заботились в тюрьме и далее.

А чтобы читатель лучше понял, как в деликатных случаях может стать роковой всего лишь оплошность, болтливость, я сообщу, что личность Меркадера спецслужбы установили в 1946 году после побега из Москвы на Запад одного из видных деятелей Компартии Испании. А тому о роли Рамона в казни Троцкого рассказала в эвакуации в Ташкенте мать Меркадера — Каридад. Она была убеждена, что ее знакомый все будет держать в секрете.

Но вот — не только не удержал, но сознательно и подло выдал. Так что недоверие, которое Берия нередко проявлял в делах разведки, имело под собой основания — иногда простая болтовня в таком деле может обернуться невольным преступлением даже против собственного сына.

Но Берия умел, как мы уже знаем, и верить. И те, кому он верил, как правило его доверия были достойны. Оказался его достоин и Александр Коротков... В 1940 году он опять активно работал и в июле был отправлен в Германию в месячную командировку, которая затянулась почти на полгода. В декабре он опять возвращается в рейх, и на имя «легального» резидента НКВД в Берлине Амаяка Кобулова, заместителем которого назначался Коротков, ушло письмо:

«Основным его заданием на первое время согласно указаниям т. Павла будет работа с Корсиканцем и детальная разработка всех его связей...

Одновременно Вам следует использовать его как Вашего основного помощника по всем организационным и оперативным внутренним делам резидентуры... для активизации всей работы в вашей конторе... »

Товарищем Павлом был Берия.

И он действительно был старшим товарищем для тех своих сотрудников, кто готов был работать так, как он сам — живя порученным делом.

СТАНИСЛАВ Ваупшасов в своих воспоминаниях цитировал одного из любимых героев Хемингуэя: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь

срок». Ваупшасов был профессиональным чекистом. Берия — тоже. Но Ваупшасов всю жизнь так и делал одно свое чекистское дело, а у Берии их, крупных жизненных дел, каждое из которых можно было назвать главным, оказалось несколько. И чекистская линия в его жизни не стала единственной путеводной, хотя и здесь он успел очень много и как оперативный работник, и как организатор и реформатор советской спецслужбы.

Однако его главные успехи были зримыми в том смысле, что были достигнуты в открытых сферах жизни страны — в прямом ее социалистическом строительстве. Оно шло все более успешно, причем строились не только заводы и фабрики, электростанции и новые города. Строился и новый человек.

В этом общегосударственном строительстве роль и значение Берии к 1941 году стали уже очень значимыми — вскоре он будет назначен еще и заместителем Председателя Совета Народных комиссаров СССР. И, принимая на себя все больший груз обязанностей, он работал не для умножения личного состояния, не для возможности получить редкие удовольствия, мало кому доступные, а работал во имя создания мощной державы, подвластной ее народам. И так же, как он, работали тогда миллионы и миллионы его сограждан.

В 1935 году Аркадий Гайдар написал одно из самых светлых произведений мировой литературы — рассказ «Голубая чашка». А в 1938 году он же закончил киносценарий по своей повести 1934 года «Военная тайна» и приписал к нему несколько советов режиссеру-постановщику, где о главной героине Натке Шегаловой говорилось так:

«НАТКА ШЕГАЛОВА — только что выросла. Человек она умный. У нее чувство легкой иронии, и оно проявляется не только по отношению к другим (что встречается часто), но и к самой себе.

Она культурная советская девушка — такая, каких сейчас еще не так много, но зато через три-четыре года будет уйма».

1938 + 3...4 = 1941...1942.

Итак, в 1942 году перспективную ситуацию в стране должны были определять молодые парни и девушки, полностью сформированные новым строем. Это было поколение

уже не первых энтузиастов, а поколение детей первых энтузиастов. На них и рассчитывал Сталин, как на опору незыблемого могущества державы. Они смогли бы обеспечить в конце 1941 года альтернативные выборы и доломать «партократию», и они никому не позволили бы манипулировать их сознанием и ставить под сомнение их право быть хозяевами своей судьбы и своей страны.

В 1940 ГОДУ посетителей главного павильона Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, ВСХВ (предшественницы ВДНХ), встречала огромная надпись над входом в павильон: «Завидую внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1941 году, идущую впереди просвещенного мира.

Виссарион Белинский, 1841 год».

Это была не совсем точная цитата, Белинский в 1840 году писал так: «Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году — стоящею во главе образованного мира, дающею законы и науке, и искусству и принимающею благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества».

Но организаторам выставки вполне можно было простить некоторые неточности в целях краткости и большей устремленности в будущее. Относительно главного все было сказано точно: следующий, 1941, год мог вполне оправдать многие из надежд «неистового Виссариона», высказанных им сто лет назад.

Глава 13


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2018 год. Все права принадлежат их авторам!