Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Воспитывать нужно не детей, а самих воспитателей 5 часть



Мать сказала ей, что вязание оплачивается очень плохо. "Не думаю,- сказал она,- что даже такая ловкая в этой работе девушка, как ты, сможет вязанием зарабатывать себе на жизнь, если учесть пропитание, одежду и квартиру". Кэтхен с этим не была согласна, заявив, что в вязании она более ловка, чем думает мать. Мать с этим категорически не согласилась. Девочка стала горячо доказывать свою правоту, забылась на какое-то мгновенье и выпалила, что позавчера она, например, за это же время смогла сделать в два раза больше.

"Как прикажешь это понимать? - спросила мать.- Ты же мне вчера сказала, что позавчера ты связала только половину чулка". Кэтхен покраснела, ее взгляд стал блуждающим. "Кэтхен,- произнесла мать строго, но участливо,- неужели белая лента не помогла? Ты меня обидела, и я ухожу". Она сразу же встала и с серьезным видом вышла из комнаты. Кэтхен хотела было бежать за ней, но мать даже не обернулась в ее сторону. Кэтхен осталась в комнате наедине со своими слезами и своим горем.

Следует заметить, что Кэтхен уже не в первый раз пыталась ввести в заблуждение своих приемных родителей. Мать, поговорив с ней, приказала ей носить в волосах белую ленту. "Это цвет чистоты и невинности,- сказала она ей.- Когда будешь смотреться в зеркало, он напомнит тебе о необходимости держать свои помыслы в чистоте и всегда говорить правду. Ведь ложь - грязь, которая пачкает твою душу". Мать и дочь договорились, что это останется между ними. "Но если ты солжешь еще хотя бы раз, я буду вынуждена рассказать обо всем отцу", - предупредила мать. Какое-то время это средство помогало, но затем Кэтхен вновь провинилась. И вот матери не оставалось ничего другого, как раскрыть их маленькую тайну и обратиться за помощью к отцу. Ведь она всегда исполняла свои угрозы.

Господин Виллих целый день был задумчив и ходил с угрюмым видом. Все дети заметили это, но именно для Кэтхен его мрачные взгляды были как нож в сердце. Всю вторую половину дня ее мучило ожидание предстоящего разговора.



Вечером отец позвал Кэтхен к себе в комнату. Его лицо сохраняло все то же мрачное выражение. Он прямо заявил: "Сегодня со мной произошла очень неприятная вещь. Среди моих детей я обнаружил лгунью".

В ответ Кэтхен горько заплакала и не могла вымолвить ни слова, после чего отец произнес следующие слова: "Я очень испугался, т.к. мать сказала мне, что ты уже не первый раз пятнаешь себя этим грехом. Объясни мне, ради Бога, как ты дошла до жизни такой. (После паузы.) Только не плачь. Вытри слезы и раскрой мне душу. Что произошло позавчера? Мы вместе подумаем, как нам быть, как справиться с этим пороком".

Кэтхен подробно рассказала обо всем, не умолчав даже о том, на какую хитрость она пошла, чтобы ввести в заблуждение сестер, время от времени заглядывавших в ее комнату. После этого господин Виллих произнес доверительным тоном: "Кэтхен, ты мне сейчас рассказала горькую правду. Когда же мать вчера вечером проверяла твою работу, ты обманула ее, сказав, что весь вечер ты прилежно работала. Нет никакого сомнения, что прилежание красит человека, т.е. в глазах матери ты хотела предстать в выгодном свете. Скажи мне, когда ты почувствовала облегчение: вчера, когда ты сказала матери красивую ложь или сегодня, когда я узнал от тебя горькую правду?"

Кэтхен согласилась, что этим признанием она облегчила свою душу, что ложь - это нечто гнусное.



[...] Кэтхен: Я понимаю, что поступила глупо, простите же меня, милостивый отец.

Виллих: О прощении даже речи быть не может. Меня ты не слишком оскорбила, а вот себя и, возможно, мать... И запомни: теперь я все о тебе знаю, и меня ты не обманешь, как ни старайся. Отныне я буду поступать с твоими словами, как с деньгами, в подлинности которых я сомневаюсь. Я буду самым тщательным образом проверять их. Нет у меня больше к тебе доверия. Ты стала для меня как надломленная трость, на которую нельзя больше опереться.

Кэтхен: Ах, дорогой папочка, я...

Виллих: Не думай, дитя мое, что я преувеличиваю или шучу. Если я не уверен в твоей искренности, то кто мне гарантирует, что я не потерплю убытка, поверив тебе? И знай, что, если хочешь истребить в душе склонность ко лжи, тебе придется победить двух врагов. Знаешь каких?

Кэтхен (ласкаясь к отцу и явно настроенная чересчур легкомысленно): О да, дорогой отец!

Виллих: Но есть ли у тебя достаточно душевной силы и внутренней твердости, чтобы их победить? Не хочется тебе об этом напоминать, но то, что я тебе говорил, ты часто пропускала мимо ушей...

Кэтхен (более серьезно): Нет, я внимательно слушаю и все запомню. Виллих: Бедная девочка, как бы я хотел, чтобы все было не так серьезно! (После некоторой паузы.) Первого твоего врага зовут недомыслие. Ведь перед тем, как украдкой положить книжку в карман, тебе следовало хорошенько подумать. Почему ты не сказала нам ни слова о своем занятии? И как можно вообще додуматься до того, чтобы читать тайно? Если ты полагала, что в чтении нет ничего предосудительного - а так оно и есть - ты могла бы просто попросить нас разрешить тебе читать тем вечером, тем более что ты днем раньше связала больше, чем тебе было задано. Неужели ты путаешь, что мы бы не выполнили твою просьбу? Или ты полагала, что совершаешь что-то недозволенное, и поэтому хотела скрыть это от нас? Конечно, нет, ведь ты не настолько коварна. [...] Твой второй враг, дорогая моя,- это ложный стыд. Ты стыдишься признаться в том, что поступила неверно. Отбрось страх. Твой враг побежден. Не бойся признаться даже в самых незначительных прегрешениях. Открой свою душу нам, впусти в нее сестер. Ты ведь еще не совсем испорченная девушка, чтобы стыдиться признаться себе самой в том, что ты делаешь. Поэтому будь всегда, в каждой мелочи правдива с самой собой. Даже ради шутки никогда не говори неправду.



Мать, как я погляжу, убрала из твоих волос белую ленту. Ты утратила на нее право, и тут уж ничего не поделаешь. Ты запятнала душу ложью, но теперь ты смыла с себя свой грех. Ты рассказала мне о своем проступке так искренно, что я не думаю, что что-то осталось недосказанным или было изложено превратно. Ты еще раз доказала свою честность и искренность, дитя мое. Поэтому можешь вновь носить белую ленту, вот она. Но, как видишь, эта лента уже не такая красивая, что и понятно - ведь ты же совершила проступок. Но, дитя мое, знай: главное - не как эта лента выглядит, а чего стоит тот, кто ее носит. Если ценность этого человека увеличится, то я ему с большим удовольствием в знак признания вручу дорогую ленту, отделанную серебром.

После этого господин Виллих отпустил приемную дочь, испытывая все же некоторые опасения по поводу ее излишней живости и темпераментности, кои и могут явиться причиной повторения позорных поступков. Впрочем, он верил в то, что ее ясный ум и его педагогическое умение все же выведут девушку на путь истинный и что она приобретет достаточную душевную твердость, чтобы решительно расправиться с пороком.

К сожалению, через некоторое время Кэтхен опять солгала. [...] Дело было вечером, и мать спрашивала детей, как они в течение дня выполняли свои обязанности. Каждый нашел, чем похвастаться, и Кэтхен не была исключением. Она перечислила все то, что сделала в этот день добровольно, а не по необходимости. Однако она забыла заштопать чулки, но, когда мать ее спросила, выполнена ли работа, обманула ее, ответив утвердительно, надеясь на то, что завтра утром она, как обычно, встанет раньше других девочек и наверстает упущенное.

Но это оказалось невозможным. Дело в том, что по своей невнимательности Кэтхен забыла убрать чулки, и они попались на глаза матери, которая, увидев, что они не заштопаны, сразу же положила их в шкаф. Таким образом, задавая ей вопрос о том, выполнено ли задание, она хотела проверить ее честность. Как хотелось ей повторить вопрос или хотя бы строго посмотреть на дочь! Но она хорошо помнила запрет мужа уличать Кэтхен во лжи прилюдно и не нарушила его. Однако в душе она была глубоко обижена тем, что девочка, и глазом не моргнув, опять ей нагло лжет.

На следующий день мать встала тоже раньше, чем обычно, т.к. она догадывалась о планах дочери. Войдя в ее комнату, она обнаружила, что Кэтхен давно встала, оделась и что-то в растерянности ищет. Она попыталась протянуть матери руку в знак приветствия и придать своему лицу дружелюбное выражение. Вот тут-то мать и поняла, что наступил самый благоприятный момент. "Зачем ты лжешь мне своим взглядом и выражением лица? - сказала она.- Это ни к чему. Твои уста мне вчера уже солгали. Вот здесь, в шкафу, лежат твои чулки со вчерашнего обеда, как видишь, совершенно незаштопанные. Как ты смела мне вчера опять лгать?"

Кэтхен: Ах, мама, я не имею права жить на этом свете.

Мать (холодно и отчужденно): Вот твои чулки. Я не хочу тебя сегодня видеть. Можешь идти на уроки, можешь не идти - мне все равно; ты подлая девчонка.

После этого мать вышла из комнаты, а Кэтхен, всхлипывая, села за стол и принялась штопать, чтобы как можно быстрее наверстать то, что нужно было сделать еще вчера. Но едва она принялась за дело, как в комнату вошел господин Виллих. На его лице были написаны одновременно строгость и печаль. Отец принялся молча ходить по комнате из угла в угол.

Виллих: Ты плачешь, Кэтхен, что случилось?

Кэтхен: Ах, отец, Вы уже все знаете.

Виллих: Я хочу услышать это от тебя.

Кэтхен (пряча лицо в платок): Я опять солгала.

Виллих: Бедный ребенок. Что же, ты совсем не можешь контролировать свои поступки?

Кэтхен ничего не смогла ответить из-за слез и испытываемой душевной горечи.

Виллих: Я не буду много говорить, дитя мое. Ты давно знаешь, что лгать - это отвратительно, а я знаю, что время от времени, когда ты не вполне контролируешь себя, ты все же говоришь неправду. Как же нам быть? Ты должна действовать, Кэтхен, и я как друг тебе помогу.

Вот ты вчера опять оступилась, пусть сегодняшний день будет днем траура. Возьми эту черную ленту и носи ее сегодня целый день. Закрепи ее в волосах, пока твои сестры еще не встали.

"Успокойся,- продолжал господин Виллих после того, как Кэтхен выполнила его указание.- Я твой верный друг и помогу тебе справиться с твоим пороком. И, чтобы ты повнимательнее относилась к себе самой и своим поступкам, приходи каждый вечер перед сном в мою комнату и записывай в книгу, которую я уже приготовил, следующие слова: "Я сегодня ни разу не солгала" или "Я сегодня солгала".

Не бойся упреков с моей стороны. Их не будет, даже если ты будешь вынуждена записать неприятные для тебя вещи. Надеюсь, уже одно воспоминание о том, что ты была нечестна, надолго отобьет у тебя охоту ко лжи. Но я должен сделать еще кое-что, что поможет тебе в течение дня не грешить и благодаря чему ты будешь записывать вечером в мою книгу только приятные вещи. Я запрещаю тебе, начиная с сегодняшнего вечера, когда ты снимешь знак траура вообще носить в волосах какую-либо ленту. Этот запрет будет действовать неопределенное время, пока твои записи не убедят меня в твоей серьезности и искренности. Я должен убедиться, что ты полностью поборола в себе склонность ко лжи. И тогда ты уже сама сможешь решать, какого цвета ленты тебе носить" (J.Heusinger, Die Familie Wertheim, 1800-(2), цит. по: Rutschky, S.192).

Несомненно, Кэтхен убеждена в том, что такой порок свойственен только ей - низко падшему созданию. Понять же, что доброму и великодушному воспитателю сказать правду подчас не менее мучительно, чем ей самой и что именно поэтому он так ее и третирует, Кэтхен сможет, лишь пройдя курс психоанализа.

А как обстоят дела с отцом маленького Конрада? Не страдает ли он теми же психическими расстройствами, что и многие отцы в наше время?

"Я твердо решил воспитывать его, не прибегая к побоям, но из этого ничего не получилось. Вскоре я был вынужден взяться за розги.

Произошло следующее: как-то к нам пришла Кристль и принесла куклу. Конрад тут же захотел поиграть с ней, а потом никак не отдавал ее назад. Как же поступить в такой ситуации? Если бы я ему принес книжку с картинками и сказал, чтобы он вернул куклу хозяйке, он, наверное, сделал бы это. Но мне это не пришло в голову, а если бы и пришло, то не знаю, поступил бы я таким образом или нет. Ибо я вдруг осознал, что пришло время дать понять Конраду, что он обязан беспрекословно повиноваться отцу. Я сказал: "Конрад, отдай, пожалуйста, куклу Кристль!" "Нет!" - ответил он возбужденно. "Но ведь Кристль тоже хочет играть", - настаивал я. "Нет!" - упорствовал он, прижал куклу к груди и повернулся ко мне спиной. Тогда я еще раз повторил свое требование серьезным тоном: "Конрад, ты должен немедленно отдать куклу Кристль, я этого хочу".

Тогда он с размаху швырнул куклу девочке прямо под ноги.

Боже, как я испугался! На мгновение мелькнула мысль, что даже если бы пала моя лучшая корова, это не вызвало бы у меня такого страха. Я не позволил Кристль поднять куклу и велел сыну самому сделать это. "Нет! Нет!" - закричал Конрад. Тогда я принес розги и показал их ему. "Подними куклу или я ударю тебя", - пригрозил я. Ребенок по-прежнему упорствовал: "Нет!"

Я замахнулся, уже хотел ударить его, и, надо же, это увидела моя жена. Она закричала: "Прошу тебя, не надо, ради Христа!"

Я как бы оказался меж двух огней и после короткого раздумья поднял куклу, отвел ребенка в другую комнату, запер дверь, чтобы жена не могла войти, швырнул куклу на пол и медленно, подчеркивая каждое слово, произнес: "Или ты поднимешь ее, или я ударю тебя". Но мой Конрад по-прежнему, как заведенный, твердил: "Нет, нет, нет".

Я ударил его легонько, но это не подействовало.

И только когда я хорошенько выпорол его, он поднял куклу. Я взял его за руку, отвел обратно и приказал: "Верни куклу Кристль!" Он повиновался.

Затем он с плачем бросился к матери и хотел было зарыться головой в ее колени. Но у моей жены хватило ума оттолкнуть его со словами: "Убирайся прочь и не приходи, пока не исправишься!" Правда, она сказала это со слезами на глазах, и потому я попросил ее уйти. Конрад еще покричал полчаса, а потом более-менее успокоился. Должен признаться, что сам я тоже пребывал в довольно угнетенном состоянии частью потому, что мне было жаль сына, частью потому, что я был расстроен его упрямством. Я даже не притронулся к еде во время обеда, и только визит к пастору успокоил меня. "Вы поступили совершенно правильно, господин Кифер, - сказал он. - Крапиву нужно рвать, пока она не выросла. Позже это будет сделать труднее и есть риск, что корни останутся в земле. Дурные привычки у детей - та же крапива. Чем дольше им попустительствуешь, тем труднее потом от них избавиться. Ваш сын не забудет взбучку полгода.

Если бы Вы выпороли его не так крепко, это было бы хуже, поскольку Вы не достигли бы желаемого результата, более того, если бы продолжали и далее бить его вполсилы, он бы легко привык к боли. Вот почему дети не боятся матерей: у них не хватает мужества как следует выпороть свое чадо. В конце концов, из этих детей выходят страшные упрямцы, которым порой любая порка нипочем. [...]

Поскольку Ваш Конрад еще не забыл о наказании, советую Вам использовать это время для его же блага. Нужно как можно чаще командовать им. Вы можете заставлять мальчика приносить себе трубку, ботинки и сапоги, а потом отправлять его с этими вещами обратно, приказать перекладывать во дворе камни с места на место и постепенно добьетесь превосходных результатов"" (C.G. Salzmann, 1796, цит. по: Rutschky, S.158).

Разве пастор мог так успокаивать обеспокоенного отца лишь в далеком прошлом? Разве мы не узнали в 1979 г., что две трети немцев одобряют телесные наказания? В Англии они не только не запрещены, применение их в интернатах даже считается нормой. И против кого обратится гнев униженных в детстве? Обуздать этот гнев не помогут, видимо, никакие тюрьмы и исправительные колонии. Ведь далеко не каждый выпускник школы может стать учителем и тем самым отомстить за причиненные ему душевные и физические страдания...

 

Выводы

 

Эти многочисленные цитаты я привела в своей книге для того, чтобы охарактеризовать взгляды, более или менее открыто высказываемые отнюдь не только сторонниками фашистской идеологии. Презрение к слабому, беззащитному ребенку, насилие над ним, запрет на творчество и проявление эмоций, подавление как его, так и своего подлинного Я настолько характерны для многих сфер нашей жизни, что мы теперь почти не замечаем этого. Мы все (кто-то более, кто-то менее настойчиво) стремимся как можно скорее избавиться от тех черт, которые характерны для ребенка, т.е. хотим из беспомощных, зависимых от других созданий превратиться в умных, сильных, независимых, уважаемых людей. И, если вдруг в наших детях явственно проявляются черты, свидетельствующие о внутренней силе, мы так же, как когда-то наши родители, с ними беспощадно боремся, лицемерно называя эту борьбу "процессом воспитания".

В дальнейшем для обозначения этой системы взглядов я буду использовать термин "черная педагогика", причем из контекста будет видно, какой из перечисленных ниже аспектов этой системы наиболее важен для меня в тот или иной момент. Саму систему можно построить на основе анализа приведенных выше цитат. Итак, для "черной педагогики" характерно следующее:

1. Взрослые выступают по отношению к детям не в роли слуг, а в роли господ.

2. Взрослые, подобно богам, судят, что справедливо, а что нет.

3. Взрослые часто гневаются (хотя их гнев порожден их же собственными внутренними проблемами, о чем они не знают).

4. Вину за свои проблемы взрослые возлагают на ребенка.

5. Взрослые полагают, что родителей всегда следует защищать.

6. Взрослые думают, что живая душа ребенка представляет для них опасность.

7. Взрослые стремятся как можно скорее "обезволить" ребенка.

8. Вообще, воспитатель полагает, что нужно как можно раньше начать "воспитывать" ребенка, чтобы он ничего не заметил и не разгадал намерения взрослого.

Для подавления живого начала применяются следующие средства: заманивание в западню, ложь, хитрость, искажение истинного состояния дел, запугивание, выражение недоверия, лишение родительской любви, изоляция, унижение, презрение, издевательство, упреки и открытое насилие, вплоть до применения пыток.

Неотъемлемой чертой "черной педагогики" является стремление создать у ребенка неверные представления. Эти представления передаются из поколения в поколение, хотя с научной точки зрения они не выдерживают никакой критики. Вот некоторые установки, которые воспитатели пытаются создать у ребенка:

1. Неукоснительное исполнение обязанностей способно породить любовь.

2. Запретами можно убить ненависть.

3. Родители априори заслуживают уважения только потому, что они родители.

4. Дети же, в свою очередь, априори не заслуживают ни малейшего уважения.

5. Послушание делает сильным.

6. Чрезмерное самоуважение вредно.

7. Заниженная самооценка, напротив, способствует хорошим отношениям с людьми.

8. Ласковое обращение с ребенком (слепая любовь) оказывает на него пагубное воздействие.

9. Удовлетворение потребностей ребенка также плохо влияет на него.

10. Суровое обращение - наилучший способ сделать ребенка жизнестойким.

11. Неискренняя благодарность лучше искренней неблагодарности.

12. Главное - благопристойное поведение, а не подлинные ощущения.

13. Родители не перенесут причиненной им обиды, и Бог жестоко покарает за это ребенка.

14. Тело есть нечто грязное и омерзительное.

15. Бурное проявление чувств вредно.

16. Родители - совершенно невинные создания, напрочь лишенные каких-либо неконтролируемых инстинктов.

17. Родители всегда правы. Если вспомнить, какую волну террора породила идеология, основанная на этих педагогических принципах, и как в начале века она во многом определяла тенденции дальнейшего общественного развития, то стоит ли удивляться, что Зигмунду Фрейду, благодаря рассказам своих пациентов неожиданно понявшему механизм совращения детей родителями, пришлось разработать целую научную теорию, позволившую ему приемлемым для общества способом объяснить известные ему факты. Ведь нарушить табу было просто невозможно. Во времена Фрейда ребенок под угрозой строжайших санкций не должен был замечать того, что делали с ним взрослые. Если бы ученый изложил в своей теории истинные причины сексуальных домогательств, ему бы пришлось опасаться гнева своих родителей, чьи установки маленький Фрейд перенял в результате интроекции. Более того, его наверняка клеймили бы на всех перекрестках и постепенно превратили бы в общественного изгоя. Хотя бы из чувства самосохранения он обязан был создать теорию, позволявшую не разглашать тайну, объяснявшую все "злое", "греховное" и "несправедливое" просто разгулом детской фантазии. Родители же - только экран, на который дети подсознательно проецируют свои сокровенные чувства и желания. Однако данная теория по вполне понятной причине никак не объясняет, почему родители со своей стороны не только проецируют на детей свои сексуальные и порожденные агрессивными импульсами потребности, но даже удовлетворяют их за счет детей. Именно отказом ученого от сколько-нибудь внятного объяснения этого феномена и обусловлена приверженность многих педагогов-профессионалов учению Фрейда, сопровождающаяся нежеланием трезво взглянуть на поведение собственных родителей. Именно фрейдизм, сводивший поведение людей к формам проявления первичных, в первую очередь, половых инстинктов и разделявший структуру личности на "Оно", "Я" и "сверх-Я" дал возможность родителям и воспитателям сохранить верность принципу: "Чтобы ни делали с ребенком отец и мать, он не должен замечать этого"[9]. Истоки этой приверженности следует, однако, искать в раннем детстве.

 

Влияние "черной педагогики" на теорию и практику психоанализа представляется мне настолько важным, что я намерена гораздо более основательно заняться этой проблемой (см. предисловие).

Пока же я вынуждена удовлетвориться кратким изложением своих мыслей с целью пробудить (пусть хотя бы поверхностный) интерес к поднятой проблеме. Ведь глубоко укоренившееся в сознании родителей желание сберечь детей как нельзя лучше подходит для того, чтобы отец и мать скрывали от ребенка жизненно важные истины или даже обращали их в свою противоположность, за что детям потом приходится расплачиваться серьезными невротическими расстройствами.

Что же происходит, когда усилия педагогов дают нужный результат?

В традиционной педагогике детство считалось самым счастливым временем в жизни человека. Отношение к нему начало меняться только у представителей современного молодого поколения. Ллойд де Моз стал, видимо, первым ученым, тщательно изучившим историю детства, не приукрашивая факты и не принижая тенденциозными комментариями значение собственных выводов. Этот специалист по психоистории способен понять чувства других людей, и ему не нужно закрывать глаза на истину, вытесняя ее в подсознание. В своей книге (1977) он откровенно говорит о подлинном положении дел, которое производит совершенно гнетущее впечатление, но одновременно дает шанс изменить ситуацию к лучшему. Описанные в книге дети сами стали взрослыми. Читатель получает представление о том, как обращались с ними в детстве, и осознает истинную причину зверств, творившихся на протяжении всей нашей новейшей истории. Он видит, где и когда "черная педагогика" посеяла семена, давшие такие страшные всходы, и это хотя бы позволяет надеяться, что человечество не навечно обречено и дальше страдать из-за этой жестокости. Понимание истинных причин действий власть имущих и способов придать им внешне благопристойный характер даст человечеству возможность разорвать порочный круг.

В наше время принципы воспитания, несомненно, изменились, и родители это осознают. Воспитание беспрекословного послушания, принуждение, суровое обращение и эмоциональная глухота уже не считаются абсолютными ценностями. Однако воплощению в жизнь новых идеалов зачастую препятствуют воспоминания о перенесенных в детстве страданиях, сохранившиеся в подсознании, что опять же приводит к недостаточной эмпатии. Речь идет о тех, кого воспитывали примерно так же, как Кэтхен и Конрада, и кто, совершая насилие над детьми, думает, что это в порядке вещей, или, по крайней мере, преуменьшает его опасность, поскольку у них самих было, якобы, "счастливое" детство. Но неспособность понять чувства других доказывает как раз прямо противоположное: именно в детстве этим людям пришлось, стиснув зубы, многое претерпеть. Людям, выросшим в эмпатическом окружении (случай крайне редкий, т.к. еще до недавнего времени мало кто знал, какие душевные муки порой испытывает ребенок), или тем, кто позднее смог найти объект для эмпатии в собственном внутреннем мире, легче понять страдания других или хотя бы признать, что таковые могут иметь место. Тем самым создается необходимая предпосылка для исцеления старых ран. При отсутствии ее "излечивать" раны приходится за счет своих же детей или воспитанников.

 

 


Просмотров 314

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!