Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






апреля 1930 г. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!



ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

Однодневная газета Ленинградского отдела Федерации объединений советских писателей.

Цена № 5 коп.

В ЗАБОТАХ О ПАМЯТНИКЕ

В 1913 году на одном из больших южнорусских заводов в часы работы случилось несчастье. Рабочий упал в расплавленный жидкий металл. Из сияющей, как неостывшая планета, массы показалась на секунду тоненькая струйка дыма, будто от брошенной папиросы. Человек сгорел, расплавился, - от него ничего не осталось, абсолютно ничего. Владелец завода распорядился не трогать этого металла. Чугунной волне дали остыть и затем похоронили огромную многопудовую глыбу около заводского двора. Чугун, в котором погиб рабочий, хоронили, как человека, - со священником, псалмопениями и дымом кадильниц. На могиле поставлен крест. Владелец завода был или сантиментален или лицемерен. Он был сентиментально-лицемерен, ибо красивым жестом пытался притупить классовое сознание своих рабочих.

Ровно через пятнадцать лет, в первый год пятилетки, на том же заводе произошёл точно такой же несчастный случай. Как и тогда, рабочий свалился в кипящую массу чугуна.

Сейчас же заводские рабочие собрались на дворе у многопудового кипящего металлического озера. В слезах пришли жена и мать погибшего. Глазами, полными горя и скорбного удивления, глядели они на эту бесформенную металлическую груду, в которой погибло тело родного человека. Обычно, когда умирает человек, у его близких, у матери его, жены, друзей есть какой-то час, или день, или сутки, в течение которого они могут в последний раз глядеть на черты покойного, на его деформирующееся лицо, на его темнеющие и сузившиеся губы, на его глаза, в которых смерть выключила свет, как в двух опустевших залах.

На этот раз у матери и жены погибшего даже не было такого часа, такой минуты, чтобы в последний раз отдаться созерцанию покойного.

Здесь же на заводском дворе, на летучей панихиде (какое нелепое, чужое слово!) товарищи покойного наспех говорили речи, в которых было много горечи и боли. Заводской оркестр сыграл какую-то траурную мелодию.



И когда все печальные слова были сказаны, рабочие постановили:

– Пустить чугун, в котором заключено тело погибшего, в работу! Разлить чугун по чушкам!

Мать и жена подняли руки за это предложение. «Страна наша бедна», – сказали мать и жена. «Нам нужен металл для грядущей жизни», – сказали рабочие. «Сейчас не время предаваться сентиментальным рыданиям. Они будут лицемерными».

В этом великолепном акте проявилась не жестокость, нет, – но весь героический и мудрый рационализм нашего сурового, боевого времени. Чугун пошёл в работу! Из него сделали части машин, болты, винты, колёса, двигатели, поршни, шатуны.

Чугун пошёл в работу! Из него сделали сотни разумных и важных предметов, необходимых для построения социализма. Может быть в каждом из этих предметов заключены частицы сердца, мозга, нервов, мышц погибшего пролетария. И эти предметы, вошедшие в арсенал нашего похода, в инструментарий нашей победы, стали лучшим памятником погибшему на стройке.

Когда умирают наши лучшие люди – мы часто предаемся печали и скорби. Но, провожая умерших в могилу, мы никогда не изменяем нашему суровому большевистскому рационализму – мы никогда не забываем взять у умершего лучшее из того, что он создал или завещал для пополнения нашего боевого патронташа. Мы разумно размещаем в нашем снарядном ящике взрывчатое наследство покойного. Мы изучаем его личные качества для того, чтобы сообщить их своим детям. Страна наша бедна, а час суров. Не время предаваться сантиментам и слюнтяйству. Мы говорим: изучим наших умерших бойцов, чтобы быть, как они, в их жизни.



Сейчас в пантеоне пролетарской революции появилась новая урна. От огромного человека, ростом в 6 футов, каким был Маяковский, осталась маленькая двухфунтовая горка пепла, которая может поместиться в трёх чайных стаканах.

И вот, над новой урной кое-кто уже пытается вознести крест пошлости и лицемерия <…> И вот уже пенится подкрашенный клюквенный морс воспоминаний, сантиментальный оранжад некрологов, душевое ситро «мыслей по поводу» и панибратское похлопывание покойника по плечу. В редакции газет и журналов сыплются десятки и сотни мемориальных стихов, безвкусных эпитафий, написанных рукой профессиональных плакальщиков и воспоминателей. В урну Маяковского уже пытаются бросить лирические окурки.

Одним словом, постепенно извлекается весь тот слезливый надгробный прейскурант, врагом которого был Маяковский. Над могилой Маяковского отдельные субъекты пытаются установить лицемерно-сантиментальный, фарисейский, ханжеский крест – лживый и пошлый крест неискренности фальши, подобный тому, о котором мы говорили в начале этой статьи.

Мы должны заявить представителям этих худших мещанских традиций: не так нужно провожать Маяковского. Не так нужно оплакивать Маяковского. Не пошлыми стихами, не лирическим сиропом будет почтена память Маяковского.

Высоким и мудрым рационализмом должна быть почтена эта память. Покойный был певцом революционной рациональности. Похороним же его, как рационалисты, как диалектики, как марксисты. Пустим чугун его строек в работу. Разольём его память, как чугун по чушкам пролетарских сердец и черепных коробок! Разольём его творчество в со пятьдесят миллионов форм!



Страна наша бедна, и ей нужен металл для грядущей жизни. Отдадим строительству стихотворный металл, в котором для нас заключён весь Маяковский. <…>

Труп Маяковского сожжён. Он превратился в пепел. Пусть же пепел Маяковского стучит в наши сердца!

Долой сантиментальность и лицемерие на суровых похоронах!

Поверженный классовый враг – лучший памятник Маяковскому.

 

Колокола плавь,

Да разлей по чушкам!

Жарь! Жарь!

Эй! Копти – пушки!

 

Немое «авва» твоё

в губах иссохлось -

Что недопитая

отрава,

Подсыпанная в вино!

 

Эй! Кто здесь правил!

Павел! Павел!

 

…никто надо мной не поплачет.

 

* * *

По камням спускаясь

Вдоль горного ручейка,

Маленькие ножки

Макая в воду,

Мальчик вспоминал

О великом Риони…

Маленькая Грузия

Это – твоя река…

 

Каменные останки

Величественного храма –

Семнадцатый век

Или весь десятый.

Сюда приходил ты

Маленький-маленький

И бежал по полю –

Отсюда и вниз,

С криком: «мама, мама!..»

 

Танцуя под бубны,

Так, что полы твоего

Костюмчика красного,

Будто крылья взвивались

Выше и выше… «Аас», «Аас»!

Глядел на мельницу

Перед самым закатом…

 

Бежал по земле.

Вдоль круглого глобуса.

По крапиве и по камням.

К небу руки воздев

И крутя

Воображаемой чашей,

Наполняя вином её

Из терпкого солнца…

 

Повзрослев,

Жонглировал апельсинами.

Два апельсина. Три.

Четыре… Восемнадцать.

Много-много круглых

И оранжевых

Кислых ягод…

Всё рассыпалось однажды!

 

Постарел… И старые локоны

Седые, будто пейсы Рэбе

Развевались над горами,

Которых ты не узнавал.

Ты пришёл далеко,

И тебя здесь не знали в лицо…

И здесь совсем-совсем никто

Не радовался тебе.

 

Медвежьими лапами,

Приминая валежник,

Ты, косолапя, спустился в тайгу…

Мама… мама…

Всё уже не будет по-прежнему…

Прости, мамочка!

Прости… но я не могу дальше…

Больше…

 

* * *

В стареньких стенах обугленных временем брёвен

Миром забытая церковка дышит водой

Древнего озера… елё заметен и ровен

Меж небом и морем на год протянувшийся слой.

 

Греет с иконы ладони свои над лампадкой

Дева… а с улицы батюшка, стар и босой,

Грядки для брюквы копает зелёной лопаткой

И поливает из бочки дождём и росой.

 

Но время настало… смени же своё облаченье,

Руки водой окропи и свечей захвати.

Старый обряд возвращает былое значенье.

Скоро придёт человек. И уже он в пути.

 

Кто же приедет?.. открыта дубовая крышка.

Новый покойник не ждал на поминки гостей.

В сиренькой церковке горбится гроб-коротышка,

Тело зажав, меж беззубых своих челюстей.

 

Священнослужитель в торжественном дню одеяньи

Выйдет ко гробу… и вздрогнет невидимый страж:

Нынче и вправду возобновят отпеванье,

Батюшка вслух над усопшим прочтёт «Отче наш!»

 

Что за покойник? Не видно лица очертаний.

Бедный Раб Божий – и твой приступает черёд.

Всем нам предписано… Все мы попали в Писанье!

В книге суровой – суровый за каждым учёт.

 

Вот и пришлец!.. Заскрипели давнишние двери.

На середине обряда вошёл и приник…

Скольких дорог исходил он, да вер переверил,

Прежде, чем в церкви – седой очутился старик.

 

Локонов лунь… И покажутся плечи худыми,

Очи бессветными. И не пойми отчего

Он обездвижил и слышит: «Раб Божий Владимир»!

Ужь то, и правда – сегодня хоронят его!

 

Тихо по комнате духи затеяли ропот:

Самоубивцу ужели положен обряд!

Кто же, всесильный, сумел за него заступиться?

- Знаете?

- Тсс!

- Богоматерь сама, говорят!

 

Смотрит старик… и тихонько пред нею заплачет…

В маленьком гробе

Лежит он – Володенька-мальчик

Будто в утробе…

 

2-7 марта 2008 г.

 


[1] Сокращения при чтении не расшифровывать – (г. Москва читать как «гэ Москва», м-ца – как «мца». Исключение: 2-го – «второго»).


Просмотров 282

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!