Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Взгляд со стороны: описание и истолкование



Как следует подходить к описанию человека? В 1984 и 1987 годах Миллер (J. G. Mil­ler, 1984,1987) изучала описания негативно и позитивно оцениваемого поведения знакомых, сделанные североамериканцами и индийцами-индуистами, представ­лявшими четыре возрастные группы (8-, 11- и 15-летние дети и взрослые). Иссле­дование показало, что в целом, по сравнению с индийцами, испытуемые из Север­ной Америки составляли более диспозициональные описания и реже прибегали к контекстуальной интерпретации. Однако склонность к диспозициональной интер­претации у жителей Северной Америки становилась более выраженной с возрастом, чего не наблюдалось у индийцев. У них с возрастом становилось более явным стремление к контекстуальной интерпретации, чего не отмечалось у испытуемых североамериканского происхождения. Кроме того, Миллер сообщает и о том, что из четырех групп испытуемых-индийцев, которые участвовали в исследовании, большая склонность к диспозициональной интерпретации наблюдалась у англо­индийской группы по сравнению с тремя группами индийцев-индуистов, хотя не­которые представители индуистских групп получили образование западного типа и вели соответствующий образ жизни. Миллер также предъявляла нескольким группам испытуемых из Северной Америки перевод описаний поведения, данных индийскими испытуемыми. И в этом случае интерпретация североамериканцев отличалась ориентацией в первую очередь на внутреннюю предрасположенность, а не на контекст, хотя описания поведения были взяты из рассказов индийцев-ин­дуистов. Последний факт явно свидетельствует о том, что культурные различия в подходах к интерпретации определяются не характером изложения материала. В целом исследование Миллер показало, что интерпретация североамерикан­цев отличается от интерпретации индийцев-индуистов. Сделанный ею вывод о том,

что стиль интерпретации, свойственный культуре, становится более явно выражен­ным с возрастом, является веским аргументом в пользу значимости культурного фактора для подхода к истолкованию поведения.



Исследование 2, которое провели Моррис и Пенг (Morris & Peng, 1994), также говорит о культурных различиях в подходах к истолкованию поведения индиви­да. Они провели кодировку текста газетных статей о преступниках, совершавших массовые убийства в США (один из них был американцем, а другой — китайцем); статьи были опубликованы в англоязычной газете «Нью-Йорк Тайме» и в газете на китайском языке «Уорлд Джорнал», которые издаются в Нью-Йорке и читают­ся во всем мире. Для каждой из статей было подсчитано количество фрагментов, содержащих диспозициональные и контекстуальные объяснения. Было установ­лено, что в обоих случаях англоязычные статьи чаще интерпретировали поведение убийц с точки зрения внутренних склонностей по сравнению со статьями на ки­тайском языке (сходная тенденция была выявлена другой группой исследователей, см. работу F. Lee, Hallahan & Herzog, 1996). На уровне 0,05 в обоих случаях не было выявлено достоверных сведений о различиях в контекстуальных объяснениях.

В исследовании 3 Моррис и Пенг (Morris & Peng, 1994), используя иной метод, просили американских и китайских аспирантов-физиков из Гонконга, КНР и Тай­ваня определить уровень относительной значимости нескольких диспозициональ-ных и контекстуальных объяснений, касающихся двух случаев убийства (испыту­емым не нужно было предлагать собственные объяснения). В среднем американ­ские участники считали несколько более важными диспозициональные причины, чем китайские участники, когда речь шла об убийце-китайце. Однако такого раз­личия не наблюдалось в случае с убийцей-американцем. Напротив, контекстуаль­ные причины участники-американцы считали менее важными в обоих случаях. Моррис и Пенг обнаружили свидетельства того, что американцы более активно .предлагают диспозициональные объяснения, хотя по части приведения объясне­ний контекстуального характера между испытуемыми нет-существенных различий. Китайские испытуемые, по сравнению с американцами, придавали большее значе­ние контекстуальным факторам, хотя, оценивая диспозициопальные причины, они практически не отличались от американцев (Моррис и Пенг подчеркнули сход­ство).



Интересно отметить, что Моррис и Пенг (Morris & Peng, 1994) пришли к по­добным выводам и в ходе проведенного ими исследования 1. Они демонстрирова­ли американским и китайским школьникам и выпускникам два мультфильма, в одном фильме взаимодействовали неодушевленные объекты (перемещения чер­ного круга как реакция на движения квадрата), а в другом — одушевленные (рыб­ка реагировала на перемещения стайки рыб). Испытуемым предлагалось оценить, в какой степени движения объекта связаны с диспозициональными и контексту­альными факторами. Как и ожидалось, в оценке причинной обусловленности пе­ремещения неодушевленных объектов не было выявлено культурных различий. Что касается одушевленных объектов, то ответы школьников соответствовали ожидаемой модели, а ответы выпускников не показали никаких культурных раз­личий. Китайские школьники придавали большее значение, чем американцы, контекстуальным факторам для всех перемещений рыбки. Однако, оценивая

значение диспозициональных факторов, китайские школьники лишь в одном слу­чае из трех дали им более низкую оценку, чем американцы.



Почему люди описывают окружающих так, а не иначе. Почему жители Восточ­ной Азии или Северной Америки подходят к описанию другого человека опреде­ленным образом? Обычно на этот вопрос отвечают, что это происходит из-за куль­турных различий, связанных с индивидуализмом и коллективизмом или же из-за независимого или взаимозависимого Я-конструирования. Тем не менее данных, которые подтверждали бы такое объяснение, на удивление мало. Если роль при­чины мы отводим независимому или взаимозависимому Я-конструированию, то есть полагаем, что распространенность и активность определенного типа лич­ности в восточной или западной культуре должны объяснить существование куль­турных различий в описаниях личности и интерпретации ее поведения, "нам сле­дует выявить критерии, которые позволят оценить Я-конструкции и доказать, что культурные различия исчезают при условии статистического контроля Я-кон-струкций (гипотеза Я-конструкции как опосредующего фактора). Однако, как от­мечает Мацумото (Matsumoto, 1999), исследования, которые приняли этот подход, не обнаружили эмпирических доказательств опосредующей роли Я-конструкций. Очевидно, гипотеза Я-конструкции как опосредующего фактора нуждается в бо­лее основательной проверке с использованием более совершенных критериев оцен­ки. Альтернативой ей может быть гипотеза существования культурных представ­лений, которые влияют на психологические процессы, связанные как с самопозна­нием, так и с восприятием окружающих (гипотеза культурной «теории»).

Разграничить эмпирически два эти подхода нелегко, но в прошлом подходу с точки зрения культурной теории уделялось определенное внимание. В 1992 году в Австралии и Японии И. Кашима, Сигал, Танака и Кашима (Y. Kashima, Siegal, Tanaka & Kashima, 1992) изучали роль имплицитных народных представлений о взаимосвязи установок и поведения. Они доказали, что в англоязычных странах, где ценится искренность и прямота (Thrilling, 1972), люди стремятся к тому, что­бы подлинные чувства и их проявления соответствовали друг другу, тогда как су­ществующее у японцев представление об ornate и ига (передний план и задний план, соответственно) предполагает, что людям следует выражать свои чувства соответ­ственно ситуации (Doi, 1986). Поэтому австралийцы больше японцев убеждены в том, что поведение и внутренние установки соответствуют друг другу. Атрибуции установки у японских и австралийских студентов были проверены с помощью па­радигмы Джонса и Харриса (Jones & Harris, 1967). Испытуемым было предложе­но прочитать эссе гипотетического субъекта деятельности, касающееся проблем окружающей среды. Кашима с коллегами обнаружили, что в целом австралийцы придают большее значение внутренним установкам, чем японцы. Тем не менее культурные различия в этой связи определяются степенью, в которой японцы и австралийцы различаются в своей убежденности во взаимосвязи между внутрен­ними установками и поведением. Если уровень влияния убежденности во взаимо­связи между внутренними установками и поведением контролируется статисти­чески, воздействие культуры на атрибуцию установки становится несуществен­ным. Интересно отметить, что в ходе более поздних исследований по атрибуции установки, при сравнении американцев с корейцами (Choi & Nisbett, 1998) и жи-

телями Тайваня (Krull et al., 1999) не было обнаружено культурных различий в том, в какой мере испытуемые объясняют поведение субъекта деятельности его уста­новками.

В недавно проведенном исследовании Чиу, Хонг и Двек (Chiu, Hong & Dweck, 1997) показывают, что на склонность к диспозициональным атрибуциям оказыва­ют влияние имплицитные народные «теории* личности. Согласно утверждению Двека (Dweck, 1999), люди придерживаются имплицитных «теорий» о природе личности. Кто-то полагает, что характеристики личности устойчивы и неизменны («теория сущности»), тогда как другие считают, что личность динамична, она мо­жет развиваться и изменяться. В ходе четырех исследований Чиу и коллеги пока­зали, что по сравнению со сторонниками «теории динамичности» приверженцы «теории сущности» в большей степени склонны обобщать, полагая, что индивид, ведущий себя определенным образом в конкретной ситуации, поведет себя подоб­ным образом и в другой (исследование 1), что можно прогнозировать поведение индивида, исходя из его личностных характеристик (исследование 2) и делать выводы о наличии определенных внутренних склонностей и установок на основа­нии однократных наблюдений за поведением в определенной ситуации (исследо­вание 3). Манипуляция бытующими в народе имплицитными «теориями» в ходе исследования 5 дала подобные результаты. В ходе исследования 4 изучалась связь между имплицитной «теорией» и склонностью к вынесению суждений на основа­нии присущих личности особенностей и склонностей у жителей Гонконга и США. . В обеих культурах имплицитная «теория» прогнозировала диспозициональные атрибуции. При этом американцы продемонстрировали более устойчивую склон­ность к дисгюзициональной атрибуции, чем китайцы из Гонконга. Однако данные культурные различия не были связаны с имплицитными «теориями» личности. Обе выборки продемонстрировали одинаковый уровень приверженности «теории сущности».

Учет ограничений, которые налагает ситуация. Даже если культуры различа­ются в диспозициональной атрибуции, это не всегда означает, что они различают­ся в степени учета ограничений, налагаемых ситуацией. В исследовании 2, кото­рое проводили Кашима с коллегами, в одном случае испытуемым было сказано, что автор написал эссе в условиях свободного выбора, а в другом — что он написал эссе, повинуясь указаниям своего учителя. Джонс и Харрис (Jones & Harris, 1967) утверждали, что если поведение автора эссе определялось указаниями вышестоя­щего лица, то не следует объяснять поведение автора его внутренними установка­ми, и, следовательно, разумный наблюдатель не станет в этом случае искать соот­ветствия между установками и поведением.

Тем не менее их исследование (а также и другие, см.: Jones, 1979) показало, что люди склонны объяснять поведение внутренними установками, невзирая на огра­ничения, налагаемые ситуацией. Склонность умалять значение ограничений, налагаемых обстоятельствами, получила название предрасположенности к анало­гии (correspondence bias) (Gilbert & Malone, 1995). Воспроизводя исследование Джонса и Харриса (Jones & Harris, 1967), И. Кашима и соавторы (Y. Kashima et al., 1992) обнаружили, что и японцы, и австралийцы не учли ограничений, налагаемых

обстоятельствами на автора эссе. Подобным образом Чой и Нисбетт (Choi & Nisbett, 1998; исследование 1) обнаружили в США и Корее, а Крулл и с соавторами (Krull etal., 1999; исследование 1) в США и на Тайване незначительные различия в пред­расположенности к аналогии, используя парадигму атрибуции установки; авторы последнего исследования не обнаружили культурных различий, воспроизведя ис­следование Росса, Амабайла и Штейнмеца (Ross, Amabile & Steinmetz, 1977) в США и Гонконге (исследование 2).

И все же Чой и Нисбетт (Choi & Nisbett, 1998) показали, что корейцы учитыва­ют эту информацию в большей степени, чем американцы, когда ситуационные ограничения бросаются в глаза. В исследовании 2 авторы использовали парадиг­му атрибуции установки Джонса и Харриса (Jones & Harris, 1967). Испытуемым сказали, что в одном случае студент написал эссе в ситуации свободного выбора, а в другом — не имея возможности выбора, после чего со случаем явного наличия ситуационных ограничений работали на двух уровнях. В одном случае испытуе­мым давали возможность испытать давление обстоятельств, в которых находился автор эссе на собственном опыте (то есть они должны были написать эссе в ситуа­ции отсутствия выбора), а в другом — испытуемые ставились в те же обстоятель­ства и получали при этом набор аргументов, которые они должны были исполь­зовать при написании эссе. Чой и Нисбетт объединили данные по ситуации от­сутствия выбора в исследовании 1 и данные исследования 2 и обнаружили, что очевидность ситуационных ограничений снижает уровень предрасположенности к аналогии у корейцев, но не оказывает влияния на американцев. Возможно, это означает, что корейцы (а может быть, и жители Восточной Азии в целом) при опре­деленных обстоятельствах более восприимчивы к ограничениям, налагаемым ситуацией, чем американцы. Или же корейцы более чуткие и им проще поставить себя на место другого человека, чем американцам. Заметьте, что в ходе эксперимен­та испытуемые должны были испытать давление обстоятельств на себе и учесть личный опыт при оценке автора эссе. Есть определенные данные, свидетельствую­щие в пользу такой интерпретации. В работе Чоя и Нисбетта, так же как и в работе Кашимы с соавторами (Y. Kashima et al., 1992), установки испытуемых из Кореи и Японии позволяют прогнозировать установки, приписываемые автору эссе, с большей вероятностью, чем установки испытуемых, принадлежащих к выборкам из США и Австралии.

Концептуализация Я

Нерегламентированные самоописания. Результаты кросс-культурных исследова­ний самоописаний в свободной форме показывают, что они в значительной мере отражают подход к описанию окружающих. Когда жителей Северной Америки просили описать самих себя, они обычно использовали слова и выражения преиму­щественно абстрактного характера, не связанные с определенным контекстом. В ходе рассмотренных здесь исследований, как правило, применялся Тест двадца­ти высказываний (ТДВ) (Kuhn & McPartland, 1954) или его варианты. При выпол­нении этого теста испытуемого просят ответить на вопрос «Кто я?», закончив 20 предложений, которые начинаются словом «Я — ...»

Бонд и Чеунг (Bond & Cheung, 1983) провели одно из первых исследований, изучая самоописания, сделанные студентами из Гонконга, Китая, Японии и США по образцу ТДВ, и обнаружили, что самоописания японцев включали меньше пси­хологических определений общего характера (то есть слов, которые обозначали черты характера), чем самоописания американцев, тогда как между китайцами и японцами в данном отношении не было обнаружено различий. Последующие исследования по сходной методике показали, что в Малайзии (Bochner, 1984) и в Индии (Dhawan, Roseman, Naidu, Thapa & Rettek, 1995) самоописания содержат меньшее количество характеристик личности, чем в англоязычных странах (Австра­лия и Англия в исследовании Bochnqr; США в исследовании Dhawan и др.). При этом англоязычные испытуемые из Индии могли использовать отвлечённые лич­ностные характеристики не реже, чем испытуемые из Англии и Болгарии (Lalljee

& Angelova, 1995).

Казинс (Cousins, 1989) использовал несколько видоизмененный метод. Снача­ла он применял ТДВ и изучал все высказывания, которые включало самоописание, наряду с отдельным изучением пяти высказываний, которые испытуемые выдели­ли в качестве самых важных. Он сообщает о результатах исследования пяти наи­более важных позиций самоописания, поскольку расхождения были незначитель­ными. Было обнаружено, что самоописания студентов из США включали большее количество отвлеченных личностных характеристик (58%), чем самоописания, составленные японскими испытуемыми (19%); однако японские студенты чаще (27 %), чем американцы (9 %), использовали характеристики социального характера, такие как социальные роли, принадлежность к определенным организациям и т. п.

Сразу после проведения обычной процедуры тестирования с применением ТДВ Казинс (Cousins, 1989) обращался к испытуемым с просьбой: «Опишите себя в следующих ситуациях: дома, на занятиях, с близкими друзьями» (р. 126). При этом работа Казинса не дает полного и определенного описания задания, в ходе которо­го предлагалось дать версию самоописания с учетом определенного контекста. Непонятно, например, сколько раз испытуемые должны были составлять письмен­ное самоописание, просили ли их составить его определенное количество раз для каждого из трех предложенных случаев (дома, на занятиях, с близкими друзьями), или условия не регламентировались. Тем не менее были получены весьма любо­пытные данные. Казинс говорит о том, что они были полной противоположностью данным, полученным в ходе проведения ТДВ. Японские испытуемые использова­ли отвлеченные характеристики чаще (41%), чем американцы (26%). При состав­лении самоописания с учетом ситуации американцы чаще (35%) использовали уточнения отвлеченных характеристик (например, «обычно я откровенен со сво­им братом»), чем японцы (22 %). Лейерс и Сонода (Leuers & Sonoda, 1996) в основ­ном получили те же данные, что и Казинс, изучая японских и ирландских испыту­емых.

По мнению Казинса (Cousins, 1989; см. также Shweder & Bourne, 1984), эти дан­ные можно интерпретировать как свидетельство того, что концепции личности, которые определяются культурой, в США и Японии различны. Склонность япон­цев описывать себя в'рамках определенного контекста при помощи отвлеченных

характеристик показывает, что они в не меньшей степени способны к абстрактно­му самоописанию, чем американцы или ирландцы. Казинс утверждает, что Я-кон-цепция японцев более тесно увязана с контекстом и ситуацией.

Ри, Ульман, Ли и Роман (Rhee, Uleman, Lee & Roman, 1995) изучали самоопи­сания корейцев, американцев азиатского происхождения и американцев европей­ского происхождения, применяя ТДВ. Кроме того, группу американцев азиатско­го происхождения они разделили на три группы: те, кто упоминал как свою этни­ческую (например, выходец из Азии), так и национальную (например, китаец, индиец) принадлежность (двойная идентификация); те, кто упоминал либо свою этническую, либо национальную принадлежность (единичная идентификация); и группа, члены которой не упоминали ни того, ни другого (отсутствие идентифи­кации). Доля отвлеченных личностных характеристик повышалась, начиная с корей­цев (17 %), за которыми следовала группа американцев азиатского происхождения с двойной идентификацией (24 %), а затем американцы азиатского происхождения с единичной идентификацией (31%) и американцы европейского происхождения (35 %), как это и ожидалось. Интересно было то, что группа американцев азиатско­го происхождения с отсутствием идентификации дала наибольшую долю отвлечен­ных личностных характеристик (45 %). Затем исследователи подсчитали долю ав­тономных, социальных, абстрактных и конкретных характеристик. Выше всего доля абстрактных характеристик была у американцев азиатского происхождения с отсутствием идентификации, за которыми следовали американцы европейского происхождения, затем группа с единичной идентификацией, группа с двойной идентификацией, а затем корейцы (относительная доля конкретных характерис­тик выстраивала эту же последовательность в обратном порядке). Как полагают Триандис, Кашима, Шимада и Виллареал (Triandis, Kashima, Shimada & Villareal, 1986), те, кто глубоко усвоил нормы новой культуры (американцы азиатского про­исхождения с отсутствием идентификации), вероятно, стали в большей степени американцами, чем те, кто изначально принадлежал к этой культуре. Любопытно, что корреляция между абстрактными характеристиками и автономными характе­ристиками была самой высокой в группе американцев европейского происхожде­ния и в группах с отсутствием идентификации и с единичной идентификацией (от 0,77 до 0,74), тогда как в других группах она была гораздо ниже (от 0,58 до 0,34). Кросс-культурные вариации в корреляциях говорят о концептуальных различиях между абстрактным эго и эго, которое является субъектом деятельности.

Структурированные параметры Я-коицепций. Имеется меньше непосредствен­ных доказательств культурных различий при применении структурированных параметров (Takano, 1999) для оценки Я-концепции. Первым, кто привел данные такого рода, был, вероятно, Сингелис (Singelis, 1994). Он показал, что показатели американцев азиатского происхождения выше в отношении взаимозависимого Я и ниже по независимому Я, чем показатели американцев европейского происхож­дения на Гавайях, и что различия в стремлении американцев азиатского и европей­ского происхождения объяснять поведение обстоятельствами можно объяснить разницей в Я-конструировании. Эти данные были получены при обследовании американских испытуемых, имеющих разный культурный опыт.

Кашима с соавторами ( Kashima et al., 1995) также приводят свидетельства куль­турных различий в Я-концепции, исследуя две страны в Восточной Азии (Японию и Корею), две западные страны (Австралию и США) и Гавайи. Авторы разработа­ли критерии оценки четырех различных параметров Я-концепции. Два были свя­заны с субъектом деятельности и самоуверенностью, то есть оценивали, в какой степени эго воспринимается как ориентированный на достижение определен­ной цели субъект деятельности или стремящийся к самоутверждению индивид (индивидуалистический аспект); один из параметров показывал, в какой мере эго воспринимается через отношения с другим индивидом (относительный аспект); а последний параметр оценивал эго кАк члена мы-группы (коллективный аспект). Четыре параметра личности обнаружили незначительную корреляцию в Австра­лии, США, на Гавайях, в Японии и Корее. Основные культурные различия были обнаружены в отношении двух индивидуалистических аспектов эго. Австралий­ские и американские студенты имели более высокие показатели данных парамет­ров, чем студенты из Кореи и Японии, а те, кто проживал на Гавайях, занимали про­межуточное положение. Хотя в отношении коллективного аспекта эго были выяв­лены незначительные культурные различия, неожиданными были результаты по относительному аспекту эго, где корейские и японские испытуемые дали соответ­ственно самые высокие и самые низкие показатели. Кроме того, в связи с относи­тельным аспектом эго были выявлены значительные различия между полами: показатели женщин при оценке относительного аспекта эго в большинстве вы­борок были выше, чем у мужчин.

Я в контексте. Теоретики предположили, что индивидуалистические и коллек­тивистские склонности (например, Triandis, 1995) и Я-концепции, поддающиеся идентификации (например, Triandis, 1989), являются контекстно-обусловленны­ми. Хотя восприимчивость к контексту рассматривалась рядом исследователей (например, Fijneman, Willemsen & Poortinga, 1996; Matsumoto, Takeuchi, Andayani, Kouznetsova & Krupp, 1998; Rhee, Uleman & Lee, 1996) и был разработан ряд пара­метров оценки данных конструктов с учетом контекста (например, Matsumoto, Weissman, Preston, Brown & Kupperbusch, 1997), остается непонятным, какие куль­турные различия в Я-концепции связаны с контекстом. Возможно, коллективное эго в большей степени поддается выявлению, чем индивидуалистическое, в любом контексте коллективистской культуры, подобной культурам Восточной Азии, а в индивидуалистической культуре, например в Северной Америке, более доступ­ным и очевидным является индивидуалистический аспект Я (теория общности). Существует и предположение, что индивидуалистический и коллективистский аспекты Я выявляются в разных культурах в различных контекстах (теория взаи­модействия контекста и культуры). В отношении поведения в сфере обмена ресур­сами, Пуртинга и его коллеги (Fijneman et al., 1996; Poortinga, 1992; van den Heuvel & Poortinga, 1999) постулировали гипотезу универсального характера взаимодей­ствий. По мнению этих исследователей, существует универсальная модель обмена ресурсами, в соответствии с которой определенные виды ресурсов скорее всего будут обмениваться на другой, также определенный, вид ресурсов; при этом суще­ствуют некоторые культурные вариации этой модели в конкретных контекстах (см. также Kroonenberg & Kashima, 1997).

Ульман, Ри, Бардоливалла, Семин и Тояма (Uleman, Rhee, Bardoliwalla, Semin & Toyama, 1999) пошли дальше. Они создали новый инструмент оценки относи­тельного Я, обратившись к испытуемому с просьбой описать, насколько тесно его Я связано с конкретными окружающими его людьми, включая ближайшее семей­ное окружение, родственников и близкого друга с точки зрения общей близости, эмоциональной близости, взаимной поддержки, идентичности, репутации, подо­бия и гармонии. Степень близости определялась взаимным пересечением двух окружностей, как на диаграмме Венна. Данные были собраны по американцам ев­ропейского происхождения, американцам азиатского происхождения, голландцам, туркам и японцам (все испытуемые были студентами университетов). Вариацион­ный анализ Культура х Пол х Объект х Близость показал, что самым значитель­ным в отношении взаимодействия двух факторов был эффект типа Объект х Бли­зость, что свидетельствует о важности специфики контекста для относительного Я. Для исследования значимых взаимовлияний типа Культура х Объект х Бли­зость были подсчитаны показатели отклонения средних значений типа Объект х Близость по каждой культуре от среднего значения по всем культурным группам и проведен кластерный анализ этих показателей отклонения. Результаты показа­ли, что группы американцев европейского происхождения и голландцев формиру­ют компактный индивидуалистический кластер, а группы японцев и турков — дру­гой, менее однородный коллективистский кластер, при этом американцы азиатс­кого происхождения вошли в последний.

Когнитивные аспекты саморепрезентации. Кросс-культурные исследования проводились не только в отношении самоописания, но и в связи с когнитивными аспектами самопрезентации. Трафимов с соавторами (Trafimow et al., 1991) пред­положили, что различные типы самопрезентации могут иметь разную локализацию в памяти. В частности, они исследовали две модели, одна из которых предполага­ла, что хранение информации об индивидуалистическом и коллективистском самопознании имеет одну и ту же локализацию (теория одной корзины), а другая — что хранение этой информации имеет разную локализацию (теория двух корзин). Теория двух корзин утверждает, что стимулирование одного типа Я-концепции повышает степень доступности только Я-концепции того же типа. Теория одной корзины предполагает, что как индивидуалистическое, так и коллективистское Я становятся более доступными при стимуляции как коллективистских, так и инди­видуалистических представлений о Я. Согласно Трафимову и соавторам, теория одной корзины предполагает, что обращение к одному типу самопознания с рав­ной степенью вероятности может стимулировать активизацию любого другого типа самопознания. При этом теория двух корзин говорит о том, что обращение к одному типу самопознания скорее всего будет стимулировать именно этот тип са­мопознания. Иными словами, если теория двух корзин верна, условная вероятность поиска информации по индивидуалистической саморепрезентации после обраще­ния к индивидуалистической саморепрезентации выше, чем условная вероят­ность поиска информации по коллективной саморепрезентации, и наоборот, то есть

В исследовании 1 Трафимов и его коллеги (Trafimow etal., 1991) стимулирова­ли как американских студентов европейского происхождения, так и студентов,

имеющих китайские фамилии, для которых английский не является родным язы­ком, предлагая им в течение 2 минут подумать, что отличает их от родственников и друзей (стимуляция на индивидуалистическом уровне) и что у них общего с род­ственниками и друзьями (стимуляция на коллективистском уровне), а затем прой­ти ТДВ в течение 5 минут. Эксперимент проводился на английском языке. Хотя все испытуемые продемонстрировали более высокую продуктивность в отношении индивидуалистической саморепрезентации, чем в отношении коллективной, склон­ность к индивидуалистическому самопознанию была более выраженной у студен­тов из Северной Америки, чем у китайских студентов. В соответствии с теорией двух корзин, стимулирующая манипуляция оказала разное воздействие на инди­видуалистическое и коллективистское самовосприятие. Кроме того,-условная вероятность, подсчитанная на основе ТДВ, выявила^модель, которая, по мнению авторов, согласуется с теорией двух корзин. В ходе исследования 2 они стимули­ровали индивидуалистическое и коллективистское самопознание иным способом (испытуемым предлагалось прочесть рассказ, в котором на первом плане были либо личные качества, либо взаимоотношения в семье). Испытуемыми были американ­ские студенты. В ходе данного исследования были получены те же данные, что и в результате исследования 1. Трафимов, Сильверман, Фан и Лоу (Trafimow, Silverman, Fan & Law, 1997) провели эксперимент подобного рода. Испытуемыми были анг­личане и китайцы из Гонконга и китайские студенты-билингвы. В этом экспери­менте были использованы оба метода стимуляции, которые применяли Трафимов и его коллеги (Trafimow et al., 1991), кроме того, использовались условия отсут­ствия стимуляции. Данные по англоязычным испытуемым в значительной степе­ни соответствовали данным, полученным Трафимовым и его коллегами (Trafimow et al., 1991). Однако в случае с испытуемыми, говорившими по-китайски, стиму­ляция не оказывала никакого воздействия на результаты, хотя показатели услов­ной вероятности соответствовали модели двух корзин.

Гардинер, Габриэль и Ли (Gardiner, Gabriel & Lee, 1999) продолжили работу Трафимова и его коллег (Trafimow et al., 1991), исследуя эффект стимулирования индивидуалистического и коллективистского эго не только в связи с самоописа­нием, но и в связи с суждениями ценностного и нравственного характера. В ходе эксперимента 1 они показали, что два способа стимуляции индивидуалистическо­го и коллективистского эго (Trafimow et al., 1991; Brewer & Gardiner, 1996) оказа­ли ожидаемое воздействие на ответы североамериканских студентов на ТДВ, так же, как на индивидуалистические и коллективистские ценностные ориентации, и на ту степень, в которой обязанность помогать тем, кто нуждается в помощи, вос­принималась как универсальная. Кроме того, было доказано, что опосредующим фактором воздействия стимуляции на привлечение определенных ценностей яв­ляется самоописание. Испытуемыми в эксперименте 2 были американские и гон­конгские студенты, владеющие английским языком. Стимуляция по методике Трафимова и его коллег (Trafimow et al., 1991) сопровождалась работой с опрос­ником по ценностным ориентациям. При отсутствии предварительной стимуляции американцы отдавали устойчивое предпочтение ценностям индивидуалистиче­ского характера по сравнению с коллективистскими ценностями, а жители Гонкон­га демонстрировали противоположные предпочтения. Однако в условиях стиму-

ляции коллективистского эго американцев, они начинали оказывать предпочтение ценностям коллективистского характера; при этом стимуляция индивидуалистиче­ского начала не оказала влияния на ценностные ориентации. Предварительная стимуляция индивидуалистического начала у китайских студентов из Гонконга приводила к тому, что они начинали оказывать предпочтение ценностям индиви­дуалистического характера по сравнению с коллективистскими ценностями; сти­муляция же у них коллективистского начала не оказала влияния на ценностные предпочтения. Нам еще предстоит узнать, будут ли получены сходные данные при изучении китайских испытуемых (см. Trafimow et al., 1997).

Проблемы, связанные с исследованиями саморепрезентации. В ходе исследова­ний саморепрезентации возникают как методологические, так и теоретические проблемы. С методологической точки зрения, несмотря на популярность ТДВ, при его использовании возникает множество проблем. Уайли (Wylie, 1974) выражает определенные сомнения в отношении конструктной валидности схем кодирования ответов. В настоящее время при использовании этого теста предлагается множе­ство схем кодирования. Триандис (Triandis, 1995) предложил использовать для оценки аллоцентризма (конструкт, соответствующий коллективизму на личност­ном уровне) долю высказываний социального характера S%. Трафимов и коллеги (Trafimow et al., 1991) относят ответы по ТДВ к одной из двух категорий: индиви­дуалистические и коллективистские. Бокнер (Bochner, 1984) оперирует тремя категориями ответов: индивидуалистические, относительные, коллективистские. Уоткинс с коллегами (Watkins, Yau, Dahlin & Wondimu, 1997) предлагают схему, включающую четыре категории: идиоцентрические ответы (идиоцентризм — кон­структ, соответствующий индивидуализму на личностном уровне), связанные с большой группой (например, половая или профессиональная принадлежность), связанные с малой группой (например, семья) и аллоцентрические ответы (напри­мер, «Я общительный»). Остальные исследователи (например, Cousins, 1989; Dhawan et al., 1995) используют более сложные схемы кодирования. Ри и коллеги (Rhee et al., 1995; см. также Parkes, Schneider & Bochner, 1999) разработали схему, в которой для кодирования самоописаний используется множество категорий, которые затем объединяются в два совокупных показателя: абстрактность (как оппозиция конкретному) и автономия (как оппозиция социальному), Такая схема кодирования соответствует современной теории атрибуции, которая разграничи­вает диспозициональную атрибуцию и атрибуцию, связанную с субъектом деятель­ности (как излагалось выше). Некоторые исследователи используют только часть полученных 20 высказываний (например, Bochner, 1984; Cousins, 1989), тогда как другие используют все 20. Однако такие методологические различия могут повли­ять на выводы, касающиеся культурных различий, о чем говорят Уоткинс и соав­торы (Watkins et al, 1997).

С ТДВ связаны и другие проблемы. Не только его характер, не предполагаю­щий связи с контекстом (например, Cousins, 1989), но и использование в нем сло­ва «Я» в качестве «команды вызова» является спорным. Как отмечают Е. С. Каши-ма и Кашима (Е. S. Kashima & Kashima, 1997, 1998), в разных языках существует различный набор местоимений первого лица, при этом в некоторых языках есть несколько личных местоимений для обозначения первого лица (как, например,

в японском). Поэтому возникает сложный вопрос, какое личное местоимение сле­дует использовать в ходе кросс-культурных сравнений (см. также Leuers & Sonoda, 1999). По этому вопросу не проводилось систематических исследований. И нако­нец, Триандис, Чан, Бхавук, Ивао и Синха (Triandis, Chan, Bhawuk, Iwao & Sinha, 1995) говорят о том, что в выборке жителей США показатели аллоцентризма (лич­ностный уровень коллективизма), определенные при помощи ТДВ, не обнаружи­вают корреляции со структурированными показателями аллоцентризма. Послед­нее говорит о том, что психологические процессы, которые определяют исполь­зование релевантных в социальном отношении дескрипторов при составлении самоописания, могут быть не связаны с критериями для оценки установок и цен­ностных ориентации, которые определяются при помощи структурированных опросников.

В связи с исследованиями саморепрезентации возникают и теоретические про­блемы. Принимая модель социальной идентичности, предложенную До (Deaux, 1993; Deaux, Reid, Mizrahi & Ethier, 1995), Рейд и До (Reid & Deaux, 1996) поста­вили под сомнение теорию двух корзин. Согласно До, структура самовосприятия обличается более глубокой интеграцией, чем предполагает теория двух корзин. Женщина может воспринимать самое себя с точки зрения семейка-ролевыхфунк­ций как сестру или дочь, с точки зрения профессиональной принадлежности как адвоката или партнера более значимого лица. С каждым случаем социальной иден­тификации (коллективное Я) может быть связан целый набор психологических определений (индивидуальных Я), таких как снисходительная и сообразительная для сестры или дочери, или трудолюбивая, энергичная и толковая для адвоката. Интегральная модель подразумевает, что коллективные эго связаны друг с другом к индивидуальные эго связаны друг с другом, как и предполагает теория двух кор­зин. Кроме того, модель социальной идентичности До предполагает, что индиви­дуальные эго также связаны с коллективными эго.

Рейд и До (Reid & Deaux, 1996) проверили предложенную До модель в усовер­шенствованном воспроизведении эксперимента. В течение нескольких недель было проведено три сессии. Во время первой каждый из 57 испытуемых перечис­лил качества, характеризовавшие его как члена социального класса или группы (см. S. Rosenberg & Gara, 1985). Неделю спустя во время второй сессии каждый ис­пытуемый должен был оценить относительную важность самоописаний индиви­дуального и коллективного характера, входящих в индивидуализированный спи­сок. После выполнения 5-минутного отвлекающего задания каждому испытуемому предлагалось воспроизвести позиции, включенные в список. Несколько недель спустя после второй сессии 29 испытуемых из 57 оценивали, в какой степени ин­дивидуальные эго (психологические определения) связаны с коллективными Я каждого из них (социальной идентичностью). Рейд и До установили, что показа­тели условной вероятности соответствовали модели, выявленной Трафимовым и соавторами (Trafimow et al., 1991), и исследовали скорректированное соотношение показателей кластеризации, с помощью которого определялась степень кластери­зации позиций по отношению к определенной теме (Roenker, Thompson & Brown, 1971). Скорректированное соотношение показателей кластеризации по индивиду­алистическим и коллективистским темам (что соответствует теории двух корзин)

составляло 0,23, а скорректированное соотношение показателей кластеризации для социальной идентичности (что соответствует интегральной модели) было 0,34. Оба показателя были значительно выше нуля. Хотя последний показатель выше, чем первый, статистическая проверка в отчете об исследовании не упоминается. Услов­ная вероятность воспроизведения информации, касающейся индивидуального Я, при условии предшествующего воспроизведения информации, связанной с кол­лективным Я, и условная вероятность воспроизведения информации, касающей­ся коллективного, Я, при условии предшествующего воспроизведения информа­ции, связанной с индивидуальным Я, точно соответствовала ожиданиям, основан­ным на прочности взаимосвязи между коллективными и индивидуальными Я, которая определялась в ходе кластерного анализа (DeBoeck & Rosenberg, 1988). Авторы пришли к выводу, что в целом результаты исследования лучше-согласу­ются с интегральной моделью, чем с теорией двух корзин.

И все же следует быть осторожными, интерпретируя данные, полученные Тра­фимовым и его коллегами (Trafimow et al., 1991, 1997), и данные Рейда и До. Не следует забывать, что авторы обоих исследований использовали условную вероят­ность как критерий наличия в памяти взаимосвязи коллективной и индивидуаль­ной саморепрезентаций. Сковронски и его коллеги (Skowronski, Betz, Sedikides & Crawford, 1998; Skowronski & Welbourne, 1997) показали, однако, что условная вероятность может давать искаженную оценку наличия взаимосвязей в памяти. Это происходит потому, что ожидаемая условная вероятность зависит от общего количества индивидуальных и коллективных саморепрезентаций. Проблему, ко­торую ставят Сковронски и его коллеги, предстоит решать в ходе будущих иссле­дований. Хотя результаты по скорректированным соотношениям показателей кла­стеризации, полученные Рейд и До, возможно, и не содержат таких искажений, в отчете отсутствуют данные о статистической проверке, о чем уже говорилось выше. Пока слишком рано делать окончательный вывод о валидности этих моделей.

Самооценка

Позитивное самовосприятие. Несмотря на значимость понятия самоуважения в Се­верной Америке, в культурах Восточной Азии оно может вовсе не занимать централь­ного места. Хайне, Леман, Маркус и Китаяма (Heine, Lehman, Markus & Kitayama, 1999) считают, что жители Восточной Азии, и в частности японцы, вопреки пред­положениям современной социальной психологии, не ощущают сильной потреб­ности в позитивной самооценке. По их мнению, североамериканцы стремятся к самоутверждению, тогда как японцы стремятся к самосовершенствованию. Севе­роамериканцы стараются найти позитивные атрибуты эго (в частности, способно­сти) и пытаются сохранить и повысить самооценку путем самоутверждения, когда их самооценке угрожает опасность (например, когда они не могут справиться с выполнением задачи). Японцы стремятся выявить расхождения между своим иде­альным образом и тем, как они воспринимают себя сами, и пытаются устранить эти расхождения. Иными словами, как жители Северной Америки, так и японцы стре­мятся к идеалу, но первые сосредоточиваются на позитивных аспектах и пытают­ся приблизиться к идеалу, тогда как вторые уделяют первоочередное внимание негативным аспектам и стараются не отставать.

Хайне с коллегами (Heine, Lehman, Markus & Kitayama, 1999) считают, что самоутверждение и самосовершенствование функционируют, соответственно, в культуре независимости и культуре взаимозависимости. В культуре, в которой люди рассматривают себя как независимых субъектов деятельности и стремятся отделить себя от других людей, функциональным является акцент на уникально­сти индивида и представление о его превосходстве над рядовым человеком. В куль­турах, в которых люди воспринимают себя как взаимозависимых по отношению к окружающим и стремятся к принадлежности к мы-группе, индивид обретает ощу­щение принадлежности, пытаясь достичь идеала, общего для членов значимой для него мы-группы. Для такой культурьгфункциональным является скорее стремле­ние не отстать от остальных, нежели 'стремление превзойти их. Это согласуется и сданными о том, что испытуемые из Японии последовательно демонстрируют более низкий уровень самооценки, чем жители Северной Америки, как показала работа М. Розенберга (М. Rosenberg, 1965) по определению уровня самооценки. О том же самом говорит и тот факт, что уровень самооценки японцев, посетивших Северную Америку, как правило, возрастает, тогда как уровень самооценки аме­риканцев, посетивших Японию, обычно снижается. Ряд исследований свидетель­ствует о том, что у японских студентов отсутствует ярко выраженное у американ­цев стремление сохранить свою самооценку.

В качестве примера можно привести так называемую предрасположенность к нереалистическому оптимизму (обзоры см. в работе Greenwald, 1980; Taylor & Brown, 1988). Хайне и Леман (Heine & Lehman, 1995) показали, что канадские сту­денты европейского происхождения обнаруживают более высокий уровень опти­мизма, чем японские студенты. В исследовании 1 авторы использовали два спосо­ба оценки предрасположенности к оптимизму. Один (внутригрупповой) метод состоял в том, что испытуемых просили оценить вероятность событий позитивно­го и негативного характера в их жизни (например, вероятность заниматься люби­мым делом или вероятность стать алкоголиком), по сравнению с вероятностью тех же событий в жизни некоего среднего студента того же возраста и пола, обучающе­гося в одном с ними университете. В ходе применения второго (межгруппового) метода одна группа испытуемых оценивала процентную вероятность того, что определенные события могут произойти с ними безотносительно к вероятности того, что те же самые события могут произойти со средним студентом, а другая группа оценивала процентную вероятность того, что те же самые события могут произойти со средним студентом того же пола, что и они сами, обучающимся в одном с ними университете. При применении обоих методов показатели канад­ских студентов свидетельствовали о наличии предрасположенности к оптимизму, поскольку они преувеличивали вероятность приятных для них событий позитив­ного характера и преуменьшали возможность того, что с ними случится что-то не­приятное, сравнивая себя со средним студентом. При этом показатели японских студентов носили совсем иной характер. В исследовании 2 Хайне и Леман прове­ряли уровень оптимизма канадских и японских студентов в отношении негатив­ных событий, связанных с независимой (например, вероятность стать алкоголи­ком) и взаимозависимой (например, опозорить свою семью) составляющими Я.

И вновь канадцы продемонстрировали нереалистический оптимизм, тогда как японцы выразили меньший оптимизм в ходе применения внутригруппового мето­да оценки, и даже пессимизм при использовании межгруппового метода.

Более низкий уровень оптимизма жителей Восточной Азии по сравнению с се­вероамериканцами подтверждается и другими исследованиями. В исследовании И. Т. Ли и Селигмана (Y. Т. Lee & Seligman, 1997) максимальный уровень оптимиз­ма продемонстрировали американцы европейского происхождения, за которыми шли американцы китайского происхождения, а затем китайцы из Китая, уровень оптимизма которых был самым низким. Подобным образом И. Кашима и Триан-дис (Y. Kashima & Triandis, 1986) показали, что японские студенты по сравнению с американскими меньше стремятся к атрибуциям, способствующим самоутвержде­нию, в результате достигнутого успеха или после того, как терпят неудачу. Япон­ские студенты, которые учатся в США, чаще американских студентов объясняют свои неудачи при выполнении задач, требующих определенного уровня интеллекта, недостатком способностей. При этом важно отметить, что более низкий уровень оптимизма у жителей Восточной Азии не обязательно присущ любой коллективи­стской культуре. Чандлер, Шама, Вольф и Планшар (Chandler, Shama, Wolf & Planchard, 1981) изучали стиль атрибуции в пяти культурах (Индия, Япония, Южная Африка, США и Югославия) и обнаружили наличие самоутверждающей атрибуции во всех культурах, включая коллективистские (Индия).

Одним из возможных объяснений склонности японцев к самосовершенствова­нию является предрасположенность к скромности. То есть наедине с собой япон­цы столь же склонны к самоутверждению, как и американцы, но публично они де­монстрируют свою скромность, стремясь держаться в тени. Однако имеющиеся факты не подтверждают такую точку зрения. Так, Кашима и Триандис (Kashima & Triandis, 1986) изучали атрибуции успехов и неудач у американских и японских студентов как в присутствии других людей, так и наедине и не обнаружили разли­чий при изменении условий. И все же данное исследование не представляет собой достаточно основательной проверки приведенной гипотезы, поскольку размер выборки был слишком мал. Позднее Хайне, Таката и Леман (Heine, Takata & Lehman, 2000) показали, что склонность японцев к негативной оценке своих спо­собностей имеет место даже в обстановке эксперимента, при котором самопрезеп-тация достаточно проблематична.

Любопытно, что даже у японцев, судя по всему, присутствует определенная неявно выраженная позитивная самооценка. Китаяма и Карасава (Kitayama & Karasawa, 1997) обнаружили, что у японских студентов имеет место эффект букв имени, который заключается в том, что буква, которая является частью имени ин­дивида, оценивается им более позитивно, чем буквы, которые не имеют отноше­ния к его имени. Это свидетельствует, что у испытуемых имеет место определен­ный уровень позитивного отношения к тому, что связано с ними самими. Хетте и соавторы (Hetts et al., 1999) также рассказывают о ряде экспериментов, в ходе ко­торых самооценка выявлялась косвенным образом. В ходе исследования 1 они оце­нивали отношение американцев азиатского происхождения, американцев европей­ского происхождения и иммигрантов, которые в недавнем прошлом прибыли

из стран Азии, к индивидуальному и коллективному Я. В задании требовалось решить, является ли слово, сопровождаемое словом-стимулом «я» или «мы», «плохим» или «хорошим». Чем быстрее дается позитивный ответ по сравнению с негативным, тем более позитивно оценивается слово-стимул. В уровне позитивно­го отношения к «я* между группами обнаружились значительные различия, самым высоким он был в группе американцев азиатского происхождения, следом за ними шли американцы европейского происхождения. Восприятие «я» у иммигрантов азиатского происхождения вообще было негативным. В уровне позитивного отношения к «мы» группы расположились в обратном порядке (см. Rhee et a]., 1995, где приводятся аналогичные данные в отношении прочно усвоивших новую куль­туру американцев азиатского происхождения).

В исследовании 2 (Hetts et al., 1999) американцы азиатского и европейского происхождения, а также недавно приехавшие иммигранты из Азии, выполняли задание на завершение слова. Участники должны были завершить слово, в то вре­мя как они реагировали на другое задание, призванное стимулировать индивиду­альное либо коллективное Я. Количество завершенных слов с позитивным значе­нием по сравнению с количеством слов с негативным значением использовалось для измерения имплицитной самооценки. Результаты были идентичны результа­там исследования 1.

В ходе исследования 3, проведенного Хеттсом и его коллегами (Hetts et al., 1999) с помощью метода, использованного в исследовании 1, определялась само-.оценка японских студентов. Японские слова «ваташи» (я), «ваташитахи» (мы) и «джибун» (эго) использовались в качестве стимула. Результаты говорят о том, что японские студенты, никогда не жившие за пределами Японии, продемонстрирова­ли позитивную реакцию на «ваташитахи» и «джибун», при нейтральной реакции на «ваташи». Реакция была иной у тех студентов, которые прожили не менее 5 лет подряд в США или Канаде. Они позитивно реагировали на «ваташи» и негативно на «ваташитахи» и «джибун». Однако в ходе исследования в целом эксплицитные показатели самооценки (например, система определения уровня самооценки, пред­ложенная в работе М. Rosenberg, 1965) были одинаковыми в разных группах и не изменялись вместе с изменением показателей косвенного характера, что говорит о расхождении между имплицитной и эксплицитной когнитивной деятельностью. При этом имплицитные показатели самооценки в исследованиях 1 и 2 обнаружи­ли устойчивую корреляцию с продолжительностью проживания в США.

Существуют две разновидности объяснений культурных различий в самооценке (self-regard). Одна из них дается теорией внутреннего расхожления (self-discrepancy}, предложенной Хиггинсом (Higgins, 1987; Higgins, Klein & Strauman, 1985). Инди­вид оценивает себя позитивно в топ мере, в какой его самовосприятие (актуальное Я) соответствует его идеальным представлениям о себе (идеальное Я). Значитель­ное расхождение между актуальным и идеальным Я вызывает депрессию и подав­ленное состояние. В эту схему интерпретации укладываются полученные Хайне и Леманом (Heine & Lehman, 1999) данные о том, что у японских студентов расхож­дение между актуальным и идеальным Я больше, чем у европейских студентов и канадских студентов азиатского происхождения. И все же такое объяснение нуж-

дается в более основательной проверке, поскольку было обнаружено, что корреля­ция расхождения между актуальным и идеальным Я и показателями Опросника для выявления депрессии путем самоотчета (Self-Report Depression Inventory), предло­женного Цунгом (Zung, 1965), в разных культурах выражена в разной степени. Наиболее высокой она оказалась для канадцев европейского происхождения, за которыми следуют канадцы азиатского происхождения и японцы. Это может означать, что используемые критерии имеют разный уровень достоверности в раз­ных культурах, Что культурные различия объясняются иными факторами или что применимость теории внутреннего расхождения различна для разных культур.

Интерпретацию более дистальногр характера предложили Китаяма, Маркус, Мацумото и Норасаккункит (Kitayama, Markus, Matsumoto & Norasakkunkit, 1997). Они утверждают, что каждая культура создает ситуации, дающие людям возможность вести себя так, как принято в их культуре. Именно тип ситуаций в определенной культуре ведет к закреплению определенных психологических раз­личий между людьми. Для подтверждения этого тезиса они использовали новый метод отбора ситуаций. Он включает два этапа. Сначала японцы и американцы описывали ситуации, в которых, по их мнению, падала или росла их самооценка. Из 400 описаний, составленных представителями каждой из культур (группы муж­чин и женщин из Японии и Северной Америки), методом случайной выборки были отобраны 50 описаний ситуаций по каждому из двух типов (повышение или пони­жение самооценки). Заметьте, что план факторного эксперимента включал Пол х Культуру х Дополнительные условия, при этом каждая ячейка включала 50 ситу­аций. Билингвы перевели описания ситуаций японцами на английский язык, а опи­сания американцев — на японский, отредактировав их в соответствии с потребно­стями адекватного кросс-культурного восприятия. На втором этапе 400 описаний ситуаций служили стимулами для других выборок японских (японцев из Японии и японцев, обучающихся в США) и американских студентов европейского проис­хождения. Испытуемым задавали следующие вопросы: а) повлияла бы данная си­туация на их самооценку; б) если да, то каким образом (повышение или пониже­ние); и в) насколько данная ситуация могла бы повысить или понизить их само­оценку. Степень, в которой ситуация могла повлиять на самооценку, определялась двумя способами. Путем перекрестного анализа для каждого испытуемого подсчи­тывалась доля ситуаций, отобранных из 50 предложенных, при этом был проведен также анализ, в ходе которого единицей анализа являлся отдельный испытуемый. Приведенные ниже данные получены в результате использования обоих методов.

По сравнению с японцами американцы отобрали большее количество ситуаций, связанных с их самооценкой. При этом наблюдалась склонность представителей каждой из культурных групп отбирать в первую очередь те ситуации, которые были составлены представителями их же культуры. То есть американцы в первую оче­редь обращались к описаниям ситуаций, составленным американцами, а не япон­цами, и наоборот. Кроме того, американцы оказывали предпочтение ситуациям позитивного характера, считая их более релевантными для их самооценки, чем негативные ситуации. Обе выборки японских студентов обнаружили противопо­ложную склонность.

Китаяма с коллегами (Kitayama et al., 1997) исследовали, кроме того, оценку испытуемыми той степени, в которой описанные обстоятельства повышают или понижают их самооценку. Большинство американских испытуемых считали, что ситуация повышает их самооценку, безотносительно к ее характеру. Большинство японских студентов из Японии реагировали противоположным образом, считая, что во всех предложенных ситуациях их самооценка понизится. При этом япон­ские студенты, обучающиеся в США, продемонстрировали склонность к самоутвер­ждению в ситуациях, которые были описаны американцами, но одновременно с этим в ситуациях, описанных японцами, они оценивали себя критически. Кроме того, все испытуемые оценили ситуации, описанные американцами, как в большей степени способствующие самоутверждению и в меньшей степени вызывающие критическое самовосприятие, чем те ситуации, которые описали японцы. В целом полученные результаты говорят о том, что, в соответствии с теорией Китаямы и его коллег, культура предполагает наличие культуро-специфичных ситуаций, которые благоприятствуют определенным видам психологической деятельности. Понятно, что представители определенной культуры реагируют на ситуации, специфичные для их культуры, более остро, но и представители иной культуры могут реагиро­вать на те же ситуации подобным образом. При этом если тот, кто принадлежит к одной культуре, усваивает нормы другой культуры, может иметь место бикуль-турная реакция, то есть индивид реагирует на нормы новой для него культуры как представитель этой культуры, сохраняя модели поведения, свойственные его род­ной культуре.

Дополнительные вопросы, связанные с исследованиями чувства собственного достоинства. В связи с вышеизложенным возникают еще два вопроса. Во-первых, самоуважение в сегодняшнем понимании, возможно, не является универсальным психологическим понятием, но представляет собой феномен, специфичный для со­временной культуры Северной Америки. Свидетельства тому можно найти в ли­тературе о взаимосвязи между самоуважением и субъективным благополучием, которое представляет собой когнитивную оценку человеком своей жизни и аффек­тивную реакцию на нее (жизнь) (обзор на эту тему см. Diener, 1984; Diener, Suh, Lucas & Smith, 1999). Хотя самоуважение и представляет собой значимый прогно­стический фактор субъективного благополучия в Северной Америке (A. Campbell, 1981), судя по всему, она не играет такой роли в других культурах. Кросс-культур­ные различия во взаимосвязи самоуважения и субъективного благополучия гово­рят о том, что понимание самоуважения может быть различным в разных культу­рах, если отношение человека к жизни (то есть субъективное благополучие) — это та отправная точка, от которой зависит осмысление прочих психологических поня­тий (эта посылка, однако, тоже спорная, поскольку субъективное благополучие об­наруживает корреляцию с уровнем индивидуализма: Diener, Diener & Diener, 1995).

Динер и Динер (Diener & Diener, 1995) провели опрос среди сту дентов универ­ситетов в 31 стране; уровень удовлетворенности жизнью в целом и, среди прочего, уровень удовлетворенности эго оценивались испытуемыми по 7-балльной шкале. Была определена корреляция между уровнем удовлетворенности самим собой и уровнем удовлетворенности жизнью раздельно для обоих полов в каждой из стран, с последующим преобразованием корреляции в значение г, которое было сопостав-

лено с уровнем индивидуализма в стране. Уровень корреляции по разным странам как для мужчин, так и для женщин был 0,53. Эти данные говорят о крое с-культур­ных различиях во взаимосвязи самоуважения и субъективного благополучия (в связи с этим см. работу Suh, Diener, Oishi & Triandis, 1998).

В ходе более поздней работы Кван, Бонд и Сингелис (Kwan, Bond & Singelis, 1997) исследовали взаимосвязь самоуважения по Розенбергу (Rosenberg, 1965) и гармонии взаимоотношений (степень, в которой индивид ищет гармоничных вза­имоотношений со значимыми для него окружающими) с субъективным благопо­лучием. Для оценки гармонии взаимоотношений каждого испытуемого просили составить список из пяти человек, отношения с которыми для него наиболее важ­ные, и охарактеризовать отношения с каждым из перечисленных в списке с точки зрения гармонии. Используя метод моделирования структурных соотношений, они показали, что в США самоуважение оказывает большее влияние на субъективное благополучие по сравнению с гармонией взаимоотношений, однако в Гонконге эти два фактора имели почти одинаковое воздействие. Хотя это и достаточно основа­тельный довод, тем не менее следует проверить, насколько то же самое верно в отношении других коллективистских культур.

Во-вторых, возможно, современная концепция самоуважения слишком узкая. Тафароди и Сваин (Tafarodi & Swann, 1995) предложили два отдельных параметра для определения самоуважения — самоэффективность (self-competence) и при­язнь к себе (self-liking). Самоэффективность является результатом успешных ма­нипуляций в ходе взаимодействия с окружением и отражает восприятие себя как умелого, успешного и владеющего ситуацией. Приязнь к себе определяется уровнем социального признания и одобрения и отражает общее восприятие себя как полу­чившего признание со стороны абстрактно-обобщенного ближнего или как соот­ветствующего собственным ценностным ориентациям. Тафароди и Сванн показа­ли, что их инструмент, Шкала для определения приязни к себе/самоэффективно­сти, оценивает два коррелирующих, однако отдельных фактора. Кроме того, они установили определенную дискриминантную валидность приязни к себе и само­эффективности, продемонстрировав дифференциальную взаимосвязь показате­лей данной шкалы с оценкой индивидом своих способностей и его воспоминания­ми о том, как с ним обращались родители. Речь идет о том, что приязнь к себе име­ет более выраженную корреляцию с отношением родителей, чем с оценкой своих способностей; при этом самоэффективность имеет более явную корреляцию с оценкой своих способностей, чем с отношением родителей.

Тафароди с коллегами (Tafarodi, Lang & Smith, 1999; Tafarodi & Swann, 1996) предположили, что в разных культурах приязнь к себе и самоэффективность ме­няются местами. То есть в индивидуалистических культурах индивид может ока­зывать предпочтение самоэффективности в ущерб гармонии межличностных от­ношений со значимыми окружающими, поскольку личный контроль окружения представляется более важным; однако в коллективистских культурах акцент мо­жет стоять на приязни к себе, тогда как сравнительное значение самоэффективно­сти снижается. В соответствии с этой логикой Тафароди и Сванн показали, что уровень самоэффективности оказался выше в индивидуалистической культуре (США), чем в коллективистской (материковый Китай), а приязнь к себе — выше,

чем в коллективистской культуре, чем в индивидуалистической культуре. Оценка без статистического контроля показала, уровень самоэффективности и приязни к себе у американцев выше, чем у китайцев.

Тафароди и соавторы (Tatarodi, Lang & Smith, 1999) продолжили проверку сво­ей гипотезы, сравнив личностный уровень индивидуализма-коллективизма у бри­танских и малазийских студентов (INDCOL, Hui, 1988). Их данные не только под­твердили гипотезу о том, что в разных культурах приязнь к себе и самоэффектив­ность меняются местами, но свидетельствовали о том, что данные культурные различия становятся несущественными при условии статистического контроля дан­ных INDCOL. Это говорит о том, что различия в приязни к себе и самоэффектив­ности можно объяснить личностным уровнем индивидуализма-коллективизма.

Несмотря на то что весьма тесная связь приязни к себе и самоэффективности вызывает некоторые сомнения в адекватности Шкалы для определения приязни к себе/самоэффективности в качестве инструмента, теоретическое обоснование раз­граничения между приязнью к себе и самоэффективностыо представляется весьма любопытным. Более того, эта шкала позволяет получить теоретически прогнози­руемые данные после устранения пересекающихся вариаций. И, наконец, Тафароди (Tafarodi, 1998) представил доказательства возможности разграничения приязни к себе и самоэффективности не только в ходе выполнения письменных тестов, но также в связи с оценкой обработки социальной информации. Продолжение исследования таких составляющих самоуважения, как приязнь к себе и самоэф­фективность, имеет самые серьезные основания. В частности, весьма насущной проблемой, требующей изучения, представляется взаимосвязь между приязнью к себе/самоэффективностыо, независимой и взаимозависимой Я-конструкцией, гармонией взаимоотношений и субъективным благополучием.


Просмотров 312

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!