Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Тема 5. философия нового времени



РЕНЕ ДЕКАРТ (1596–1650), французский философ, математик и естествоиспытатель, более других ответственный за идеи и методы, отделяющие эпоху Нового времени от Cредневековья. Его целью было описание природы при помощи математических законов. Основные идеи философа намечены в первой опубликованной работе – «Рассуждение о методе», где Декарт предложил метод, который, как он утверждал, позволяет решить любую проблему с помощью человеческого разума и имеющихся в наличии фактов. Чувственный опыт не способен дать достоверное знание, так как мы часто сталкиваемся с иллюзиями и галлюцинациями, а мир, воспринимаемый нами с помощью чувств, может оказаться сном. Не являются достоверными и наши рассуждения, ибо мы не свободны от ошибок; кроме того, рассуждение есть выведение заключений из посылок, и до тех пор, пока у нас нет достоверных посылок, мы не можем рассчитывать на достоверность заключений.

Декарт первым предложил использовать скептицизм в качестве метода исследования. После Декарта среди философов, ученых и историков получило распространение настороженное отношение к недостаточно обоснованным идеям, какой бы источник они ни имели: традицию, авторитет или личные особенности высказывающего их человека.

Но методологический скептицизм, образует только первую ступень. Вторая ступень его философии - достоверность знания. Достоверность Декарт обнаруживает только в знании о своем собственном существовании: cogito, ergo sum («мыслю, следовательно, существую»). Поскольку мы получили эту истину не с помощью чувств или дедукции из других истин, то должен существовать некий метод, который позволил нам ее получить. Это, заявляет Декарт, метод ясных и отчетливых идей (теория «врожденных идей»). Материя существует, поскольку наши идеи о ней являются ясными и отчетливыми. Материя протяженна, занимает место в пространстве, движется или перемещается, в этом пространстве. Это существенные свойства материи, все другие ее свойства вторичны. Подобно этому, сущностью разума является мышление, а не протяженность, поэтому разум и материя совершенно различны. Следовательно, Вселенная дуалистична, т.е. состоит из двух не похожих друг на друга субстанций: духовной и телесной.



Картезианство оказало значительное влияние на развитие науки, однако в то же время породило разрыв между физической наукой и психологией, который не преодолен до настоящего времени.

РАССУЖДЕНИЕ

о методе для руководства разума

и отыскания истины в науках

 

Если это рассуждение покажется слишком длинным, для того чтобы прочесть его сразу, то его можно раз­делить на шесть частей. В первой можно найти раз­личные соображения относительно наук; во второй — главные правила метода, который автор искал; в тре­тьей — некоторые правила морали, которые он извлек из этого метода; в четвертой — основания, которыми он доказывает существование Бога и человеческой ду­ши, составляющие основу метафизики; в пятой — по­рядок физических вопросов, которые он доследовал, и в частности объяснение движений сердца и некоторых иных затруднений, относящихся к медицине; затем так­же различие, существующее между нашей душой и ду­шой животных; и в последней — указание того, что требуется, по мнению автора, для того, чтобы подви­нуться дальше его в исследовании природы, а также те побуждения, которые заставили его писать об этом.

Первая часть.СООБРАЖЕНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ НАУК

Здравый смысл есть вещь, наиболее распростра­ненная в мире, так как всякий считает себя настолько здравомыслящим, что даже те, которые наиболее тре­бовательны к себе в других отношениях, обыкновенно не желают иметь его больше. В этом отношении невероятно, чтобы все заблуждались, это скорее свиде­тельствует, что способность правильно судить и раз­личать истину от заблуждения, которая, собственно, составляет то, что принято называть здравым смыслом или разумом, по природе одинакова у всех людей. Таким образом, различие наших мнений происходит не оттого, что одни разумнее других, но оттого, что мы направляем наши мысли по различным путям и рассматриваем не те же самые вещи. Ибо недостаточно иметь здравый смысл, главное — хорошо приме­нять его. Самые великие души способны как к наи­большим порокам, так и к наибольшим добродетелям; и те, которые идут лишь очень медленно, могут под­вигаться скорее, если они следуют прямым путем, чем те, которые спешат и уклоняются от него.



Что касается меня, я никогда не считал мой ум чем-либо совершеннее обыкновенного. Часто я даже желал иметь такую быструю мысль, такое ясное и отчетливое воображение или такую обширную и жи­вую память, как у некоторых других. Я не знаю иных качеств, кроме тех, которые служат для совершенст­ва ума, ибо что касается разума или осмысленности, то, поскольку это единственная вещь, делающая нас людьми и отличающая нас от животных, я хочу верить, что он целиком заключается в каждом, и хочу следо­вать в этом отношении общему мнению философов, которые говорят, что различие существует лишь между случайными качествами, а не формами (в латинском переводе: formas substantionales — субстанцио­нальные формы) или природами индивидов того же рода.

Но я не боюсь сказать, что, по моему мнению, я имел счастье с юности попасть на некоторые пути, которые привели меня к соображениям и правилам. Из них я образовал метод, посредством которого я могу, как мне кажется, постепенно увеличивать мои знания и довести их мало-помалу до высшей степени, до коей дозволяет ему достигнуть слабость моего ума и краткость моей жизни. Помощью этого метода я уже собрал многие плоды, несмотря на то, что в суж­дении о самом себе стараюсь склоняться более к не­доверию, чем к самомнению. Рассматривая взором фи­лософа различные деяния и предприятия людей, я не могу найти почти ни одного, которое не казалось бы мне суетным и бесполезным. Поэтому я испыты­ваю высокое удовлетворение по поводу успехов, какие я, по моему мнению, уже сделал в отыскании истины, и имею такие надежды на будущее, что, если сре­ди людских занятий как таковых существует хорошее и важное, то смею думать — именно то, которое я избрал.



Однако, возможно, что я ошибаюсь и, может быть, принимаю за золото и алмазы только немного меди и стекла. Я знаю, как мы подвержены заблуждениям в том, что касается нас, и как подозрительно должны мы относиться к суждениям наших друзей, когда они высказываются в нашу пользу. Но я буду рад показать в этом рассуждении, каковы пути, которым я следо­вал, и изобразить мою жизнь, как в картине (в латинском тексте имеется больше: ipse post tabulam delitescens — скрываясь сам за картиной), чтобы всякий мог о ней составить суждение. Из общей мол­вы я узнаю мнения, составленные о ней, и таким об­разом обрету новое средство обучения, которое я при­бавлю к тем, какими я обыкновенно пользуюсь.

Таким образом, мое намерение здесь состоит не в указании метода, которому каждый должен следовать, чтобы правильно руководить своим разумом, но только в том, чтобы показать, каким образом я сам старался руководить собственным разумом. Те, которые реша­ются давать правила, должны считать себя умнее тех, коим они их дают; и, если они ошибаются в малейшей вещи, они достойны порицания. Но, предлагая это со­чинение лишь как историю или, если хотите, как вы­мысел, где среди примеров, коим можно подражать, найдутся, может быть, несколько, которым можно с основанием не следовать, я надеюсь, что оно будет полезно некоторым, не повредив никому, и все будут мне благодарны за мою искренность.

Меня с детства обучали наукам, и так как меня уверяли, что с их помощью можно приобрести ясное и надежное знание полезного в жизни, то я имел сильное желание изучать их. Но как только я окончил курс наук, после которого люди обыкновенно прини­маются в ряды ученых, я совершенно переменил мне­ние, ибо почувствовал себя запутавшимся в стольких сомнениях и заблуждениях, что из моего учения, ка­залось, не извлек другой пользы, кроме той, что бо­лее и более убеждался в своем невежестве. А между тем я учился в одной из наиболее славных школ Ев­ропы и думал, что если существуют где-либо на земле ученые люди, то они должны находиться там. Я изучал там все, что изучали другие, и, даже не доволь­ствуясь науками, какие нам преподавали, я прочел все попавшие в мои руки книги, трактовавшие о вещах наиболее интересных и редких. Вместе с тем я знал суждение других людей обо мне и не замечал, чтобы меня считали ниже моих товарищей, хотя между ни­ми некоторые предназначались к занятию мест наших учителей. Наконец, наш век казался мне не менее цветущим и плодовитым высокими умами, чем какой-либо из предыдущих. Это давало мне право судить по себе о всех других и думать, что такой науки, какой меня прежде обнадеживали, нет в мире.

Все же я не переставал ценить занятия, которые ведутся в школах. Я знал, что языки, изучаемые там, необходимы для понимания сочинений древних; что прелесть мифов пробуждает ум; что памятные истори­ческие деяния его возвышают, а разумное чтение древ­них авторов содействует образованию суждения; что чтение всех хороших книг представляет как бы беседу с авторами их — лучшими людьми прошлых веков, — ученую беседу, в которой они открывают нам лучшие свои мысли; что красноречие обладает несравненной силой и красотой; что поэзия имеет свои тонкости и восхитительные прелести; что математика содержит искуснейшие изобретения, способные служить как для удовлетворения любознательности, так и для облегче­ния искусств и сокращения труда людей; что сочине­ния о нравственности содержат много весьма полезных наставлений и увещаний, склоняющих к добродетели; что теология учит, как удостоиться Неба; что фило­софия дает средства говорить правдоподобно обо всем и внушать удивление менее сведущим; что юриспру­денция, медицина и другие науки приносят почести и богатства тем, которые ими занимаются, и что, нако­нец, полезно изучить все науки, даже наиболее лож­ные и полные суеверий, чтобы знать их истинную цену и остерегаться обмана.

Но я полагал, что посвятил уже довольно времени языкам, а также чтению книг древних с их историями и вымыслами. Беседовать с писателями других веков то же, что путешествовать. Полезно в известной мере познакомиться с нравами других народов, для того чтобы более здраво судить о наших собственных и не считать все несогласное с нашими модами смешным и противным разуму, как это обычно делают люди, ни­чего не видавшие. Но посвящающие слишком мно­го времени путешествиям становятся чуждыми своей стране, а слишком интересующиеся делами прошлых веков остаются обыкновенно несведущими в делах сво­его века. Кроме того, вымыслы заставляют считать возможными такие события, которые на самом деле невозможны (в латинском переводе имеется больше: irritantque nos hoc pacto vel ad ea suscipienda, quae supra vires, vel ad ea spreranda, quae supra sortem nostram sunt — и таким образом побуждают нас к предпри­ятиям свыше наших сил или к надеждам выше нашего положения). И даже в наиболее правдивых повест­вованиях авторы, в случаях, если они не изменяют и не преувеличивают значения событий, чтобы сделать их более привлекательными для чтения, все-таки почти всегда опускают более низкие и менее славные обсто­ятельства. Отсюда происходит, что и остальное не кажется таким, каким было. А потому те, которые руководствуются в своем поведении подобными при­мерами (извлеченными из них), легко впадают в чу­дачества рыцарей наших романов и замышляют затеи, превосходящие их силы.

Я высоко уважал красноречие и был влюблен в поэзию, но я думал, что то и другое скорее дарования ума, чем плоды учения. Те, которые обладают лучшим рассудком и вполне правильно располагают свои мыс­ли, так что они становятся ясными и понятными, могут всегда наилучшим образом убедить в том, что они предлагают, хотя бы они и говорили на нижнебретон­ском наречии и никогда не изучали риторики. Точно так же те, которые одарены наиболее занимательной фантазией и умеют выражаться красочно и нежно, являются лучшими поэтами, хотя бы искусство поэзии им и было незнакомо.

Я особенно интересовался математикой вследствие достоверности и очевидности ее рассуждений; но я не понимал еще ее истинного применения, и, думая, что она применяется только в механических искусствах, я удивлялся, что на таком твердом и прочном основании не построили ничего более возвышенного. Напротив, я сравнивал сочинения древних язычников о нравст­венности с гордыми и великолепными дворцами, по­строенными на песке и грязи. Они высоко превозносят добродетели и показывают их преимущество над всеми вещами в мире, но недостаточно учат, как их узнать, и часто то, что они называют таким прекрасным име­нем, оказывается не чем иным, как бесчувственностью или гордостью, отчаянием или отцеубийством.

Я почитал нашу теологию и надеялся не менее дру­гих удостоиться Неба. Но, узнав как вполне достовер­ную вещь, что путь к нему открыт невеждам так же, как и ученым, и что откровенные истины, ведущие к нему, выше нашего разумения, я не осмелился подвер­гать их слабости моего рассуждения и думал, что для их успешного исследования нужно получить некоторое сверхъестественное содействие и быть более чем че­ловеком.

О философии скажу лишь следующее. Я вижу, как она разрабатывалась в течение многих веков пре­восходнейшими умами и тем не менее не имеет ни одного пункта, который не вызывал бы споров и, следовательно, не был бы сомнительным; поэтому я не нашел в себе такого самомнения, чтобы надеяться достигнуть больших успехов, чем другие. Я принял во внимание, сколько различных мнений об одном пред­мете могут защищать ученые люди — между тем как истинным может быть только одно, — и стал поэтому считать ложным почти все, что представлялось мне лишь правдоподобным.

Что касается далее других наук, то, поскольку они заимствуют свои принципы из философии, я полагал, что нельзя построить ничего прочного на столь шатких основаниях. Почести и выгоды, обещаемые ими, не возбуждали вполне достаточного желания посвятить себя их изучению. Благодаря Богу я не находился в таком положении, которое заставляло бы меня обра­щать науку в ремесло для обеспечения своего благо­состояния. Я, правда, не считал, подобно циникам, своей обязанностью презирать славу, но все же я мало дорожил той, которую мог бы приобрести неправым путем (в латинском переводе больше: hoc est ob scientiarum non verarum cognitionem — то есть благодаря знакомству с ложными науками). Что касается, наконец, ложных учений, то я достаточно знал им цену, чтобы не быть обманутым ни обещаниями алхимика, ни предсказаниями астроло­га, ни проделками мага, ни ухищрениями или хвастов­ством кого-либо из людей, выдающих себя за знатоков того, чего на самом деле не знают.

Вот почему, как только возраст позволил мне выйти из подчинения наставникам, я совершенно покинул изу­чение наук и решился не искать иной науки, кроме той, которую мог бы обрести и в себе самом, и в великой книге мира. Я употребил остаток своей юности на то, чтобы путешествовать, наблюдать дворы и армии, по­сещать людей различных характеров и положений, со­бирать разнообразный опыт, испытать самого себя в приключениях, которые судьба мне посылала, и раз­мышлять повсюду над встречающимися предметами, для того чтобы извлечь из этого какую-либо пользу. Ибо мне казалось, что я мог встретить гораздо боль­ше истины в рассуждениях, которые каждый делает о делах, непосредственно его касающихся, и результат которых, в случае ошибки, немедленно должен его на­казать, чем в кабинетных рассуждениях ученого по по­воду бесполезных спекуляций, имеющих лишь одно по­следствие: он станет тем более тщеславен, чем удален­нее его рассуждение от здравого смысла, так как в этом случае он должен был употребить тем больше ума и искусства, чтобы сделать их правдоподобными. Я же имел всегда сильное желание выучиться различать ис­тину от заблуждения, чтобы ясно видеть свои действия и идти с уверенностью в этой жизни.

Правда, пока я занимался только наблюдением нра­вов других людей, я не находил в них ничего, на что мог бы опереться, и замечал в них почти столько же разнообразия, сколько прежде видел в мнениях фило­софов. Самое важное приобретение, которое я сделал, состояло в следующем: я видел, как многое кажущееся нам весьма необычайным и смешным, является обще­принятым и одобряемым среди других великих наро­дов, — и научился не особенно доверять всему тому, что было мне внушено только примером и обычаем. Таким образом, я мало-помалу освободился от мно­гих заблуждений, которые могут помрачить наш есте­ственный свет и сделать нас менее способными при­слушиваться к голосу разума. Но после того как я употребил несколько лет на такое изучение книги ми­ра и приобретение некоторого запаса опыта, я при­нял однажды решение предаться изучению своего соб­ственного «я» и употребил все силы ума на отыскание пути, которым должен следовать; это, кажется, мне удалось сейчас гораздо лучше, чем если бы я никогда не удалялся из моей страны и от моих книг.

Вторая часть. ГЛАВНЫЕ ПРАВИЛА МЕТОДА

Я жил тогда в Германии, куда привели меня воен­ные события, доныне там еще не оконченные. Когда я возвращался с коронации императора в армию, на­ступившая зима задержала меня на квартире. Не на­ходя там никакой развлекающей беседы и не тревожимый, к счастью, никакими заботами, ни страстями, я оставался целый день дома один, у очага, и имел полный досуг предаваться своим мыслям. Между ними одной из первых было соображение, что часто в про­изведениях, состоящих из многих частей и созданных руками разных мастеров, нет такого совершенства, как в творениях, созданных одним человеком. Так, здания, начатые и оконченные одним архитектором, обыкно­венно красивее и лучше устроены, чем те, которые исправлялись многими и где притом были использова­ны старые стены, построенные для иных целей. Точ­но так же старые города, бывшие вначале деревнями и ставшие с течением времени большими поселениями, почти всегда плохо распланированы в сравнении с правильными площадями, расположенными на равнине по идее одного инженера. Рассматривая здания старых городов, каждое в отдельности, можно часто обнару­жить в них больше искусства, чем в зданиях других городов; однако, видя, как они расположены — то большое, то маленькое — и как они придают улицам искривленную и неровную форму, можно думать, что их скорее расположила так судьба, чем воля людей, обладающих разумом. А если иметь в виду, что во все времена существовали должностные лица, наблюдав­шие за тем, чтобы частные здания служили общему украшению, то станет понятным, как нелегко, работая над чужими произведениями, достигнуть совершенст­ва. Точно так же я думал, что народы, бывшие не­когда полудикими и приобщавшиеся к цивилизации лишь постепенно, а также создававшие свои законы по мере того, как вред преступлений и ссор их к тому принуждал, не могут быть так хорошо управляемы, как те, которые с самого начала возникновения обще­ства соблюдали установления одного мудрого законо­дателя. Так же верно, что истинная религия, повеления которой даны Единым Богом, должна быть несравненно более благоустроена, чем какая-либо другая. Переходя к человеческим делам, я думаю, что Спарта некогда процветала не вследствие разумности каждого отдельного из ее законов, так как многие были очень странны и даже противоречили доброй нравственнос­ти, а вследствие того, что они были изданы одним человеком и все были направлены к одной цели. По­добным образом я думал, что науки, изложенные в книгах, по крайней мере те, основания которых только вероятны и не имеют никаких доказательств, сложив­шись и разросшись мало-помалу из мнений многих разных лиц, не так близки к истине, как простые рассуждения, которые может высказать один здра­вомыслящий человек относительно представляющихся ему вещей. Затем я также думал, что все мы были детьми, прежде чем стали взрослыми, и должны были долго руководствоваться нашими влечениями и настав­никами, которые часто противоречили один другому и не всегда давали нам хорошие советы. Поэтому почти невозможно, чтобы наши суждения были так чисты и прочны, каковы они были бы, если бы мы вполне обладали нашим разумом от самого нашего рождения и руководствовались бы только им.

Правда, мы не наблюдаем, чтобы люди разрушали все дома города с единственной целью перестроить их заново и сделать улицы более красивыми; но все же можно видеть, как многие ломают свои дома, чтобы их перестроить, а иногда они даже вынуждены это сделать, когда дома сами грозят падением и фундамент их недостаточно прочен. На этом примере я убедился, что отдельный человек вряд ли начал бы переустрой­ство государства в целях его восстановления с изме­нения и разрушения его основ; также мало можно таким способом преобразовать совокупность наук или порядок, установленный в школах для их изучения. Что же касается приобретенных мною до сего времени мнений, то я поступил правильнее всего, решившись однажды избавиться от них, чтобы затем заменить их лучшими или теми же, но согласованными с требова­ниями разума. Я был уверен, что этим путем мне удалось бы устроить свою жизнь гораздо лучше, чем если бы я строил ее на старых основаниях и опирался только на те принципы, которые я воспринял в юнос­ти, не разбирая никогда, истинны ли они. Хотя я и предвидел разные затруднения, они все же не были неустранимы и их нельзя было сравнить с теми, ко­торые встречаются при малейшей государственной ре­форме. Большие государственные тела слишком труд­но восстановить после разрушения и удержать, когда они колеблются; их падение сокрушительно. Их несо­вершенства, если такие существуют — а самые раз­личия между ними достаточно подтверждают это, — смягчены, без сомнения, привычкой. Последняя позво­лила нечувствительно устранить и исправить многое, чему бы не могло помочь никакое благоразумие. На­конец, их несовершенства почти всегда легче пере­носимы (в латинском переводе больше: ab assuetis populis – для народов, привыкших к тому), чем их перемены. Так, большие дороги, из­вивающиеся среди гор, становятся мало-помалу из-за частой езды настолько гладкими и удобными, что гораздо лучше следовать по ним, чем ехать более прямым путем, взбираясь на скалы и спускаясь в пропасти.

Вот почему я никак не могу одобрить тех занос­чивых и беспокойных людей, которые, не будучи при­званы ни по рождению, ни по состоянию к управлению общественными делами, все же продолжают строить в уме планы новых преобразований. Если бы я думал, что в этом сочинении есть малейшее основание подо­зревать меня в таком безумии, то был бы очень смущен его опубликованием. Мое намерение никогда не простиралось дальше попытки переделать собственные мысли и строить на основании, вполне принадлежащем мне. Из того, что моя работа мне настолько понрави­лась, что я показываю здесь ее образец, не следует, чтобы я хотел посоветовать кому-либо подражать ей. Те, которых Бог одарил своими милостями больше меня, составят, может быть, более возвышенные пла­ны; но я очень опасаюсь, чтобы мой план не казался уж слишком смелым для многих. Само решение отде­латься от всех мнений, принятых ранее на веру, не является примером, которому всякий должен следо­вать. Мир состоит только из двух сортов умов, из которых мой план не подходит ни одному. Во-первых, из тех, которые считают себя умнее, чем они есть на самом деле. Эти не могут воздержаться от поспешных суждений и не имеют достаточно терпения, чтобы вести свои мысли по порядку; отсюда происходит, что если они однажды приняли решение усомниться в вос­принятых принципах и отступить от привычного пути, то уже никогда не могут держаться стези, ведущей прямо, и блуждают в продолжении всей жизни. Во-вторых, из тех, которые достаточно разумны и скром­ны, чтобы считать себя менее способными различать истину от лжи, чем другие, у которых они могут поучиться. Эти должны, скорее, следовать мнениям других и не заниматься поисками лучших.

Что касается меня, то я, конечно, был бы в числе этих последних, если бы имел только одного учителя и не знал бы существовавшего всегда различия во мнениях ученых. Но я еще в школе узнал, что нель­зя вообразить ничего столь странного и маловероят­ного, что не было бы высказано кем-либо из фило­софов. Затем я убедился во время путешествий, что люди, имеющие чувства, противоположные нашим, не являются из-за этого варварами или дикарями; из них многие владеют своим разумом так же, как мы, или даже больше. Тот же человек с тем же умом, вос­питанный с детства среди французов или немцев, ста­новится иным, чем был бы, если бы жил всегда среди китайцев или каннибалов. То же относится и к модам нашей одежды: та же вещь, которая нра­вилась нам десять лет тому назад и, может быть, опять нам понравится через десять лет, теперь кажет­ся нам странной и смешной. Очевидно, нас убежда­ет больше привычка и пример, чем надежное знание; а поэтому для истин, открываемых с малейшим тру­дом, большинство голосов является ничтожным до­казательством, так как гораздо вероятнее, что истину найдет один человек, чем целый народ. Таким обра­зом, я не мог найти никого, чьи мнения я должен был бы предпочесть мнениям других, и я оказал­ся как бы вынужденным самому стать своим руководителем.

Но как человек, идущий один и в темноте, я ре­шился идти так медленно и с такой осторожностью, что если я мало подвинулся вперед, то, по крайней мере, был обеспечен от падения. Я даже не решился сначала отвергнуть все мнения, которые могли про­красться в число моих убеждений без проверки разу­ма, пока не посвятил довольно времени на составление плана предпринятого (вместо этой фразы в латинском переводе сказано: seel ut veterem domum inhabitantes, non earn ante diruunt quam novae in eius locum exstruendae exemplar fuerunt praemeditati, sic prius qua ratione certi aliquid possim invenire cogitavi; et satis multum temporis impendi in quaerenda vera methodo et cetera — но, так же как живущие в старом доме, не разрушают его, не составив план дома, который должен его заменять, я думал сначала, как найти нечто верное, и потратил много времени на отыскание истинного метода и пр.) труда и на отыскание истинного метода для достижения знания всего того, к чему мой ум способен.

Я в молодости изучал не много: из философских дисциплин — логику, а по математике — анализ гео­метров и алгебру — три искусства, или науки, кото­рые, по-видимому, должны были способствовать мо­ей цели. Но, изучая их, я заметил, что в логике ее силлогизмы и большинство других ее правил служат больше объяснению другим того, что нам известно, или, как в искусстве Луллия, к тому, чтобы говорить без смысла (латинский перевод прибавляет: et copiose – и очень пространно) о неизвестных вещах, вместо того чтобы познавать их. Правда, логика действительно содержит много очень верных и хороших правил, однако к ним приметано столько вредных и лишних, что разделить их почти так же трудно, как создать Диану или Ми­нерву из куска неотесанного мрамора. Что касается анализа древних и алгебры современников, то, кроме того что они относятся к вопросам, весьма отвлечен­ным и, видимо, бесполезным, первый всегда так ог­раничен рассмотрением фигур, что не может упраж­нять мысли, не утомляя сильно воображения; а послед­няя так загромождена разными правилами и знаками, что она превратилась в смутное и темное искусство, затрудняющее наш ум, а не в науку, которая его развивает. По этой причине следовало, по моему мне­нию, искать другого метода, который представлял бы преимущества этих трех и был бы свободен от их недостатков. Подобно тому как обилие законов до­ставляет иногда повод к оправданию пороков и госу­дарство гораздо лучше управляется, когда законов не­много, но их строго соблюдают, так вместо большого числа правил, составляющих логику, я думаю, было бы достаточно четырех следующих, лишь бы я только принял твердое решение соблюдать их без отступ­ления.

П е р в о е п р а в и л о: считать истинным лишь то, что с очевидностью познается мною таковым, то есть тщательно избегать поспешности и предубеждения и принимать в свои суждения только то, что представ­ляется моему уму так ясно и отчетливо, что ни в коем случае не возбуждает во мне сомнения.

В т о р о е п р а в и л о: разделить каждое из рас­сматриваемых мною затруднений на столько частей, на сколько возможно и сколько требуется для лучшего их разрешения.

Т р е т ь е п р а в и л о: мыслить по порядку, начи­ная с предметов наиболее простых и легко познавае­мых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных, допуская существование порядка даже среди тех, которые не следуют естест­венно друг за другом.

П о с л е д н е е п р а в и л о: составлять повсюду на­столько полные перечни и такие общие обзоры, чтобы быть уверенным, что ничего не пропустил.

Те длинные цепи простых и легких рассуждений, которыми обычно пользуются геометры, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне случай представить себе, что все вещи, способные стать предметом знания людей, стоят между собою в такой же последовательности. Если, таким образом, остере­гаться принимать за истинное что-либо, что таковым не является, и соблюдать всегда порядок, в каком следует выводить одно из другого, то нет таких отдаленных вещей, которых нельзя было бы достигнуть, и таких сокровенных, которых нельзя было бы открыть. Мне не стоило большого труда отыскание того, с чего сле­довало начать, так как я знал, что начинать надо с наиболее простого и легко познаваемого. Я сообразил, что среди всех искавших истину в науках только мате­матикам удалось найти некоторые доказательства, то есть некоторые точные и очевидные основания, и не сомневался поэтому, что и мне следовало начать с тех же истин, какие они исследовали. Правда, я не ожидал от этого другой пользы, кроме той, что они приучают мой ум питаться истинами и не довольствоваться лож­ными доводами. Я не задался, однако, целью изучить все те отдельные науки, которые обыкновенно называ­ют математикой. Я видел, что, хотя их предметы раз­личны, тем не менее они все согласуются между собою в том, что исследуют только различные, встречающиеся в них отношения или пропорции, поэтому я думал, что лучше исследовать одни только эти отношения и искать их только в предметах, которые помогли бы мне облег­чить их познание, нисколько их, однако, не стесняя этими предметами, чтобы тем легче применять их потом ко всем другим, к которым они подходят. Затем я за­метил, что для познания их мне придется рассматривать каждую пропорцию в отдельности и лишь иногда удер­живать их в памяти или обнимать сразу несколько. Тогда я подумал, что для лучшего исследования их в частностях нужно предположить их в виде линий, так как не находил ничего более простого или такого, что мог бы более отчетливо представить своему воображе­нию и чувствам. Однако, для того чтобы удержать их в памяти или сосредоточить одновременно внимание на нескольких, надо было выразить их в некоторых, возможно более кратких, знаках. Таким путем я мог за­имствовать все лучшее из геометрического анализа и алгебры и исправить все недостатки одного с помощью другой. Смею действительно сказать, что точное со­блюдение немногих избранных мною правил облегчило мне разрешение всех вопросов, которыми занимаются эти две науки. Начав с наиболее простых и общих и пользуясь каждой находимой истиной как правилом для нахождения новых, я через два или три месяца изучения не только справился со многими вопросами, казавши­мися мне прежде трудными, но наконец стал считать себя способным определить, какими средствами и на­сколько возможно разрешить даже неизвестные вопро­сы. В этом я, быть может, не покажусь вам слишком самоуверенным, в особенности если вы примете во вни­мание, что о каждой вещи существует лишь одна ис­тина и кто нашел ее, знает о ней все, что можно знать. Так, например, ребенок, учившийся арифметике, сде­лав правильно сложение, может быть уверен, что нашел относительно искомой суммы все, что ум человеческий может найти. Ибо метод, который учит следовать ис­тинному порядку и точно перечислять все обстоятель­ства того, что ищут, содержит все, что сообщает до­стоверность правилам арифметики.

Больше всего меня удовлетворяла в этом методе уверенность в том, что с его помощью я во всем пользовался собственным умом если не в совершенст­ве, то, по крайней мере, насколько мог лучше. Кроме того, я чувствовал, пользуясь им, что мой ум мало-помалу приучался понимать предметы яснее и отчет­ливее, и, хотя я свой метод не применил еще ни в одном частном вопросе, я все же надеялся пользовать­ся им так же удачно, как в алгебре и других науках (вариант латинского перевода: in geometricis vel algebraicis — в геометрии или в алгебре).

Это не значит, что при решении трудных проблем я решил немедленно приняться за пересмотр всех представившихся мне наук, так как это противоречи­ло бы порядку, который предписывается методом. Но так как принципы наук должны быть заимствова­ны из философии, в которой я до сего времени не находил ни одного истинного, то полагал, что дол­жен был прежде всего попытаться установить тако­вые. А так как это является наиболее важным де­лом в мире, где поспешность или преждевременность опаснее всего, то я не должен был поспешить с окон­чанием этого дела до того времени, пока не достиг возраста более зрелого, чем двадцать три года, кото­рые я имел тогда от роду, и подождать, пока я не употребил много времени на подготовительную рабо­ту, искореняя в своем уме все дурные мнения, приня­тые мною ранее, накопляя запас опытов, который мог бы потом послужить материалом для моих размышле­ний, и упражняясь постепенно в принятом мною ме­тоде, для того чтобы все более и более утверждаться в нем. […]

(Декарт Р. Рассуждение о методе //Декарт Р. Разыскание истины /Пер.А.Гутермана, М.Позднева, Н.Сретенского, Г.Тынянского. –СПб.,2000. С.63-128)

 

Фрэнсис Бэкон (1561-1626), барон Веруламский, - английский государственный деятель и философ, первый и величайший исследователь природы в Новое время, основатель английского эмпиризма.

Возвыше­ние Бэкона как придворного политика наступило при дворе Якова I Стюарта. Годы придворной службы позволили Бэкону, рано почувствовавшему вкус к философии, в частности философии науки, морали, права, написать и выпустить в свет со­чинения, впоследствии прославившие его как выдающегося мысли­теля, родоначальника философии Нового времени.

1620 г. ознаменован выходом в свет «Нового органона», задуманного как вторая часть труда «Великое восстановление наук». В 1623 г. выходит в свет обширное произведение «О досто­инстве и приумножении наук» — первая часть «Великого восста­новления наук». Бэкон пробует перо и в жанре модной в XVII в. философской утопии — он пишет «Новую Атлантиду». Среди других сочинений выдающегося английского мыслителя следует упомянуть также «Мысли и наблюдения», «О мудрости древних», «О небе», «О причинах и началах», «История ветров», «История жизни и смерти», «История Генриха VII» и др.

Фрэнсис Бэкон утверждал новую ценность науки, полагая, что знания должны приносить практическую пользу и служить повседневной деятельности, улучшая жизнь людей. Выступал против ходячих предрассудков относительно науки, чтобы сообщить научному исследованию высокий статус. Именно с Бэкона начинается смена ориентации в европей­ской культуре. Наука из подозрительного и праздного в глазах многих людей времяпрепровождения постепенно становится важ­нейшей, престижной областью человеческой культуры. Важнейшую задачу науки Бэкон видел в покорении природы. Единственно правильным методом познания он считал индукцию, которая ведет к познанию законов; от них можно снова спуститься к опыту, прийти к изобретениям, которые укрепляют власть человека над природой.

Новый Органон


Просмотров 409

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!