Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЕСНА и ЛЕТО приходят, как всегда, ДАЖЕ на ВОЙНЕ



САЖАЙ ТЕПЕРЬ!

Во главе комнаты расположился отдельный стол, который сейчас пустовал. Но через минуту после того, как Вив села на место, сдернула с машинки чехол и принялась за работу, из кабинета мистера Арчера выглянула мисс Гибсон. Она осмотрела комнату, удостоверилась, что все девушки печатают напропалую, и вновь скрылась.

Едва дверь затворилась, Вив почувствовала, как нечто маленькое и легкое ударило ее в плечо и отскочило на пол. Со своего места, футах в десяти, Бетти кинулась скрепкой.

– Спящая красавица, – беззвучно проартикулировала она, когда подруга оглянулась.

Вив показала язык и вернулась к работе.

Она печатала таблицу калорийности продуктов питания – дело кропотливое, поскольку вначале приходилось печатать столбцы, оставляя между ними зазор, а затем вставлять листы горизонтально и пропечатывать разделительные линии. Причем надо было следить, чтобы страницы не разъехались, иначе первая выйдет нормально, а в копиях – полная ерунда.

Хлопотливая работа в шуме и духоте навевала мысль, что с таким же успехом можно вкалывать на заводе, изготавливая прицелы для самолетов. Там хотя бы платят больше. Однако окружающих впечатляло, что ты служишь машинисткой в министерстве, где полно девушек-аристократок с именами вроде Нэнси, Минти, Фелисити, Дафна, Фэй. С любой из них общего у нее было мало. Даже Бетти, которая жевала резинку и разговаривала в манере официантки-оторвы из американского фильма, закончила пансион благородных девиц и денег имела что грязи.

Вив же получила работу после секретарских курсов в колледже Бэлхем – повезло с инструктором, которая рекомендовала подать прошение. Сейчас ничто не мешает, сказала она, девушке вашего происхождения устроиться как человеку из именитой семьи. Еще посоветовала взять уроки дикции, и потому три месяца кряду Вив каждую неделю моталась в Кенсингтон, где в подвальной комнатке престарелой актрисы полчаса краснела, читая стихи. Она до сих пор помнила отрывки из Уолтера де ла Мара:

Эй, живые, откликнитесь, есть кто-нибудь?



Дверь дрожала под мощной рукой.

Конь почуял, что Странник ослабил узду,

И, понурясь, захрупал травой.35

В день собеседования наружность и выговор благовоспитанных девиц, собравшихся в приемной министерства, перепугали ее насмерть. Одна из них беспечно сказала:

– Да все это мура, девочки! Они лишь хотят убедиться, что мы не красим волосы и не употребляем ужасных слов вроде «папаша» и «сортир».

Вообще-то собеседование прошло гладко. Но с тех давних пор Вив всякий раз вспоминала этот день и ту девушку, когда слышала слово «сортир».

О беде, разразившейся с Дунканом, она никому не сказала. Никто, даже Бетти, не знал, что у нее вообще есть брат. В начале войны девушки из общежития в бесцеремонной проходной манере, обычной для подобных вопросов, интересовались: «У тебя нет брата, Вив? Вот же повезло! Братцы – это такая гадость, я своего терпеть не могу!» Впрочем, теперь уже никто благоразумно не спрашивал о братьях, приятелях и мужьях.

Закончив печатать таблицу, Вив принялась за новую. Сидевшая впереди девушка по имени Милисент откинулась на спинку стула и тряхнула головой. На лист в машинке Вив упал волос: длинный, темный и пересушенный завивкой, но с сальным, похожим на булавочную головку корешком. Вив сдула волос на пол. Если присмотреться, пол усыпан такими волосками. Иногда вдруг в голову приходила мысль о невероятном клубке спутанных волос, который собирался на вениках уборщиц, когда те подметут все здание. Сейчас эта мысль, появившаяся в довершение к вони и духоте комнаты, окончательно испоганила настроение. Как же остогидило бабское общество! От близости стольких женщин уже тошнит! От этой пудры! Духов! Следов помады на ободках чашек и кончиках карандашей! Бритых подмышек и ног! Пузырьков с верамоном и пачек аспирина!



Последнее напомнило об аспирине в собственной сумочке, и мысль перепрыгнула к открытке Реджи. Вив представила, как он ее писал, потом отправлял... Увидела его лицо, услышала голос, вспомнила его прикосновения и ужасно затосковала. Стала подсчитывать все затрапезные гостиничные номера, в которых они лежали в постели. После чего ему нужно было отправляться к жене и теще. Как бы мне хотелось, чтобы дома меня ждала ты, вечно говорил он. Она знала – не врет. Бог ведает, что о том думала его жена. Вив не позволяла себе интересоваться. Она никогда не расспрашивала его о семье, не шпионила, не вынюхивала. Когда-то давно она видела фотографию жены с малышом. Может, потом встречала их на улице! Вполне возможно столкнуться с его семейством в автобусе или поезде и разговориться: «Какие прелестные детки!» – «Правда? Они просто вылитый отец. Сейчас покажу карточку...»

«Молоко, яйца, сыр, зараза», – напечатала Вив. Увидев, что вышло, быстро выдернула лист и вставила новый.

Интересно, что делает Реджи вот в эту секунду, когда она прокручивает валик? Думает о ней? Вив мысленно к нему потянулась. «Любимый», – позвала она. Живьем она его так не называла. «Любимый, любимый мой...» Вив защелкнула фиксатор листа и принялась печатать; печатала она быстро, и преимуществом – а может, недостатком – ее умелости было то, что пальцы бегали по клавиатуре, а мысли неслись вскачь. Раздумья подхватывали ритм машинки и стучали, будто колеса поезда... Сейчас они катились с образом Реджи. Вот он в ее объятьях. Теперь проводит рукой по ее бедрам. Воспоминания отдавались в пальцах, груди, губах и между ног... Какой стыд – так ярко представлять подобное среди всех этих аристократок и сухого «трах-тарарах» уймы печатных машинок. Но... Вив огляделась. Ведь кто-то же из этих девушек влюблен? По-настоящему, как она – в Реджи? Ведь даже мисс Гибсон кто-нибудь когда-нибудь целовал. Мужчина, который ее желал и, лежа с ней на полу спальни, сдергивал с нее трусики, входил в нее и толкал, толкал...



Вновь распахнулась дверь в кабинет мистера Арчера, и мисс Гибсон явилась собственной персоной. Вив покраснела и спряталась за машинкой. «Свинина, бекон, говядина, ягнятина, птица, – печатала она. – Сельдь, сардины, лосось, креветки...»

Однако мисс Гибсон успела перехватить ее взгляд и окликнула:

– Мисс Пирс! – В руке она держала шаблон для копирования. – У вас, как вижу, избыток времени. Будьте любезны, отнесите это в копировальную и попросите сделать двести копий. Как можно быстрее, пожалуйста.

– Хорошо, мисс Гибсон, – сказала Вив. Взяла шаблон и вышла.

Копировальная находилась двумя этажами ниже, в конце еще одного мраморного коридора. Вив обратилась к копировщице – некрасивой очкастой девице, которую все недолюбливали. Поворачивая рукоять станка, та взглянула на шаблон и с величайшим презрением сказала:

– Двести штук? Мне надо сделать тысячу для мистера Брайтмена. Вот же народ! Думают – свистнул, и копии враз появятся. Нет уж, сами делайте. Когда-нибудь работали на станке? А то прошлый раз одна тут напортачила – барабан к черту полетел.

Однажды Вив показывали, как укладывать шаблон, но давно. Она возилась с рамой, а копировщица, не отрываясь от станка, смотрела испепеляющим взглядом и покрикивала:

– Не так! Глядите! Вот как!

Наконец шаблон, бумага и чернильная паста нашли свои места, и осталось лишь двести раз повернуть рукоять... Грудь чутко отзывалась на каждое движение. Вив вспотела. А тут еще приперся мужик из соседнего отдела и с улыбкой на нее уставился.

– Мне ужасно нравится смотреть, как девушки это делают, – сообщил он, когда Вив закончила. – Ну прям молочницы, что взбивают масло.

Ему было нужно всего несколько копий. Пока Вив ждала, чтобы просохли отпечатанные экземпляры, а затем их пересчитывала, мужчина уже все сделал и на выходе неловко придержал для нее дверь – мешала палка, с которой он ходил. Вив знала, что в начале войны он служил пилотом и охромел после какой-то аварии. Он был молод и довольно симпатичен – о таких девушки говорят: «У него красивые глаза» или «У него красивые волосы», но не потому, что глаза и волосы особенно хороши, – просто в целом ничего нет примечательного, а хочется сказать о человеке что-то доброе. Они вместе пошли по коридору, и Вив старалась приноровиться к его шагу.

– Вы ведь из девушек мисс Гибсон, да? – спросил мужчина. – С верхнего этажа? Я вас раньше видел.

Они добрались до лестницы. У Вив ныла наработавшаяся рука. Еще было неприятно влажно между ног. Может, вспотела, а может, чего и похуже. Если б не спутник, она бы сбегала вниз, но при нем мчаться в уборную было неловко. Хватаясь за перила, он одолевал каждую ступеньку; возможно, нарочно тянул время, чтобы побыть с Вив лишнюю минуту...

– Наверное, вон та ваша комната, – сказал мужчина, когда они достигли верхнего этажа. – По треску сразу понятно. – Он переложил палку в левую руку, чтобы попрощаться. – Что ж, до свиданья, мисс...

– Мисс Пирс.

– Всего хорошего, мисс Пирс. Надеюсь еще увидеть, как вы взбиваете молоко. А может... вам захочется приготовить напиток покрепче?..

Вив сказала, что подумает; не хотелось, чтобы он решил, будто она отказывается из-за его ноги. Она бы позволила пригласить себя на свидание. И даже поцеловать. Что такого-то? Это ничего не значит. Это просто так. Совсем не то, что у них с Реджи.

Вив отдала копии мисс Гибсон, но на пути к своему столу замешкалась, вновь подумав об уборной. Она вспомнила про девушку, которая недавно моталась по зданию с кровавым пятном на юбке. Вив взяла сумочку, подошла к мисс Гибсон и спросилась выйти.

Начальница взглянула на часы и нахмурилась.

– Что ж, ладно, – сказала она. – Только не забывайте, что для этого вам дается перерыв.

На сей раз Вив поехала лифтом, чтобы не растрястись ходьбой. Однако в раздевалку уже почти вбежала и, проскочив в кабинку уборной, подняла юбку, спустила трусы, цапнула и прижала между ног пару листков туалетной бумаги.

Потом отняла руку – на бумаге никаких следов. Пожалуй, надо пописать, решила Вив, тогда пойдет кровь. Пописала, но ничего не изменилось.

– Черт! – вслух сказала Вив.

Приход месячных досаждал, но ожидание изводило еще хуже. На всякий пожарный она приспособила на место прокладку; потом в сумочке увидела открытку Реджи, ужасно захотелось ее вынуть и снова прочесть...

Рядом с открыткой лежал министерский карманный ежедневник – тонкая синяя книжица с карандашиком в корешке. Проверяя себя, Вив задумалась о датах. Сколько же времени прошло с последних месячных? Вдруг показалось, что очень много.

Она раскрыла ежедневник. Странички, испещренные таинственными значками, выглядели шифровкой шпиона: одни отмечали дни свиданий с Дунканом, другие – субботние встречи с Реджи, и еще через каждые двадцать восемь – двадцать девять дней стояли неброские звездочки. Вив стала отсчитывать дни от последней, насчитала двадцать девять, но счет продолжился: тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три.

Не может быть. Вив пересчитала заново. Такой задержки никогда не было. Задержек вообще не бывало; Вив еще шутила с подружками, мол, она точна как часы или календарь. «Это из-за бомбежек», – сказала она себе. Наверное, дело в них. Бомбежки всех взбаламутили. Само собой. Она устала. Перенервничала.

Вив снова вытянула из ящика туалетную бумагу и прижала ее между ног, листки вновь оказались чистыми, и тогда она встала и пару раз подпрыгнула, чтобы вытряхнуть из себя кровь. От прыжков заныла грудь, да так сильно – до жжения; Вив потрогала груди, ощутив, как они увеличились, разбухли и налились.

Она вновь достала ежедневник и в третий раз пересчитала дни. Может, напутала с последней датой?

Она знала, что не напутала. «Да нет же, – думала она. – Нет!» Но если да... Мысли скакали. Если – да, значит, это случилось не в последнюю, а предпоследнюю встречу с Реджи, и прошел уже месяц...

Нет! Она в это не верит. Ты в полном порядке, сказала она себе. Вив оправила одежду. Руки тряслись. Этого боится каждая девушка, но тебе опасаться нечего. Реджи очень осторожен. Все нормально. Абсолютно. Этого не может быть!

*

– Ну наконец-то! – воскликнула Бинки, когда Кей появилась в дверях каюты. – Мы уж думали, ты не придешь.

Катер покачивало.

– Привет, Бинк. Привет, Микки. Извините, что задержалась.

– Ладно. Прямо к выпивке поспела. Мы готовим «буравчик».

– «Буравчик»? – Кей поставила сумку и взглянула на часы. Было всего четверть шестого.

Бинки отметила ее удивление.

– Да хрен-то с ним! Не знаю, как твоя печень, а моя живет по мирному расписанию.

Кей сняла фуражку. Все были в форме, готовые к службе. От печки и шипящей лампы в каюте было жарко; сев напротив Бинки, Кей расстегнула китель и ослабила галстук.

Микки принесла бокалы, ложки и сифон с содовой. На перевернутый ящик из-под пива, стоявший между Кей и Бинки, пристроила джин и сок лайма. Джин был из дешевых, безымянный, зато сок, предполагавшийся вместо ликера, настоящий – в коричневой аптекарской бутыли с белой винтовой крышкой; Бинки сказала, что приобрела его в аптеке как пищевую добавку.

Микки смешала коктейль и раздала стаканы, один оставив себе. Чокнулись, пригубили, сморщились.

– Прямо аккумуляторная кислота, – сказала Кей.

– Ничего, дорогуша. Думай о витамине С, – утешила Бинки, всех угощая сигаретами.

Она предпочитала крепкий турецкий табак, который было трудно достать. Разрезанные на половинки сигареты – чтобы пачки хватило подольше – Бинки держала в фасонном золотом портсигаре и курила через потемневший мундштук из слоновой кости. Кей с Микки взяли свои половинки и, зажав между большим и указательным пальцами, склонились к зажигалке.

– Я прям как мой папаша, – сказала Микки, откидываясь на спинку стула и выпуская дым.

Ее отец был букмекером.

– Ты похожа на гангстера, – улыбнулась Кей. – Кстати о гангстерах... – Сердце ее слегка трепыхнулось. – Вам не интересно, что меня задержало?

Микки отложила сигарету.

– Ой, я совсем забыла! Ты же ходила к этим спекулянтам, дружкам Коул. Неужто тебя арестовали?

– Ты была у тварей с черного рынка? – Бинки вынула изо рта мундштук слоновой кости. – Да как же ты могла, Кей?

– Знаю, знаю! – Кей вскинула руки. – Все прекрасно понимаю! Это гадко и мерзко. Но виски-то у них уже давно беру.

– Виски не считается. При нашей работе это практически лекарство. Но все другое...

– Это для Хелен, Бинк. В конце месяца у нее день рожденья. Ты давно в магазины заглядывала? Там шаром покати. Мне хотелось подарить ей... не знаю, что-нибудь красивое. Шикарное. Сволочная война выбила весь шик из жизни таких женщин, как она. Мы-то ладно, можем разгуливать во всяком хламье и быть довольны...

– Но это ворованные вещи, Кей! Краденое!

– Коул говорит, страховщики за этим следят. Многие товары остались еще с довоенных времен, лежали без пользы. Это вовсе не краденое. Господи, я бы в жизни не прикоснулась к ворованным вещам.

– Приятно слышать! Только не жди моего одобрения. Если в штабе прознают...

– Мне самой противно, – сказала Кей. – Ты же меня знаешь. Просто... – Она смутилась. – Тошно смотреть, как с каждым днем Хелен вянет и блекнет. Будь я ей мужем, воевала б на фронте, тогда бы и спросу не было. Но раз уж я здесь...

Бинки подняла руку:

– Сантименты прибереги для трибунала. Видит бог, и мне он светит, если выйдет наружу, что я замешана в подобных делах.

– Да ни в чем ты пока не замешана! – нетерпеливо перебила Микки. – Чего взяла-то, Кей? Какое оно?

Кей рассказала, что очутилась в подвале разрушенного магазина на Бетнал-Грин.

– Они стали предельно вежливы, когда узнали, что я не леди-детектив, а приятельница Коул. Чего там только нет, вы бы видели! Уйма ящиков с сигаретами! Мыло! Бритвенные лезвия! Кофе!

– Кофе!

– И чулки. Едва не соблазнилась, честно. Но, понимаете, я хотела ночную рубашку. Ночнушка Хелен уже вся расползлась, у меня прямо сердце кровью обливается. Хозяева все перерыли, нашли хлопчатобумажные и фланелевые пижамы... И тут я углядела вот что.

Кей открыла сумку и достала плоскую прямоугольную коробку. Розовую, перевязанную шелковой лентой.

– Гляньте, – пригласила она; Бинки с Микки подались вперед. – В американском фильме парень с такой штуковиной под мышкой отправляется за кулисы к хористке, точно?

Кей положила коробку на колени, для пущего эффекта выдержала паузу и осторожно подняла крышку. Открылись слои серебристой бумаги. Кей их отогнула и предъявила атласную пижаму перламутрового цвета.

– Умереть! – ахнула Микки.

– Умереть и не встать, – уточнила Кей.

Она вынула и встряхнула блузу, не тяжелее гривы девичьих волос; холодная после улицы ткань быстро вбирала тепло. Что-то в ней – гладкость, блеск – напоминало Хелен. Кей снова встряхнула блузу, чтобы увидеть, как переливается атлас.

– Прямо сияет, да? А пуговки, гляньте!

Костяные пуговицы, тонкие, как облатка, были удивительно приятны на взгляд и на ощупь.

Бинки переложила в другую руку мундштук, завернула манжет блузы и пальцем погладила ткань.

– Чертовски отменный материал, ничего не скажешь.

– А ярлык видели? Франция, глянь.

– Франция? – хмыкнула Микки. – Что ж, будем считать это вкладом Хелен в Сопротивление.

– Дорогуша, стоит ей такое надеть, и она не окажет никакого сопротивления, – сказала Бинки.

Все засмеялись. Любуясь блузой, Кей поворачивала ее так и этак, потом даже встала и вместе со штанами приложила к себе:

– На мне, конечно, смотрится дико, но это чтоб вы поняли.

– Класс! – сказала Микки, усаживаясь на место. – Наверное, бешеных денег стоит, а? Давай колись, сколько выложила?

Чувствуя, что краснеет, Кей складывала пижаму.

– Ладно, сама знаешь.

– Нет. – Микки ждала ответа. – Не знаю.

– Понятно же, что задешево такую хорошую вещь не достанешь. Да еще когда война...

– Так сколько? Кей, ты покраснела!

– Да жарко здесь. Чертова печка!

– Пять фунтов? Шесть?

– Ведь надо же промотать состояние рода Лэнгриш! А на что еще сейчас деньги тратить? В пивных нет выпивки, у табачников – курева.

– Семь фунтов? Восемь? – вперилась в нее Микки. – Неужто больше?

– Нет, около восьми, – поспешно, но туманно ответила Кей.

Вообще-то за пижаму она отдала десять фунтов и еще пять – за пакет кофейных зерен и пару бутылок виски, но признаваться в том не хотела.

– Восемь фунтов! – вскрикнула Микки. – Ты чокнулась!

– Зато какая радость для Хелен!

– И еще больше для спекулянтов.

– Ну и что? – Джин вдруг возымел эффект и сделал Кей задиристой. – Любовь и война все спишут, ведь так? Особенно нынешняя война и уж тем более... – она понизила голос, – такая любовь, как наша. Господи, да это же малость, нет, что ли? Ведь Хелен не получит даже крохотной пенсии, если меня укокошат...

– Твоя беда, Лэнгриш, в том, что у тебя комплекс благородства, – сказала Бинки.

– Ну и что? Что плохого-то? Такие, как мы, должны быть благородными. От других благородства черта с два дождешься.

– Ладно, только знай меру. Можно и без широких жестов.

– Ох, не начинай!

Кей свернула пижаму и посмотрела на часы, вдруг испугавшись, что Хелен, которая должна была подойти после работы, объявится раньше и сюрприз будет испорчен. Она протянула Микки коробку:

– Пусть до конца месяца у тебя полежит, ладно? Если возьму домой, Хелен может найти.

Микки забрала коробку и сунула под кровать в другом конце каюты.

Потом смешала еще коктейли. Бинки вдруг помрачнела и, понурившись, гоняла в стакане джин. Помолчав, она сказала:

– Чего-то, девочки, расстроил меня весь этот треп о благородстве.

– Ой, не бери в голову! – отмахнулась Микки.

– И все ж таки. Хорошо тебе, Кей, с крошкой Хелен, шелковыми пижамами и прочим строить из себя поборницу благородства, этакого Лучшего Друга Розовых. Но твой случай – невероятная редкость. Большинство же... Взять хоть Микки и меня. Что у нас есть?

– Говори за себя! – Микки закашлялась.

– Джин тебя рассиропил, – сказала Кей. – Так и знала, что ранняя пьянка к добру не приведет.

– Дело не в джине. Я серьезно. Вот скажи честно: неужели такая жизнь никогда тебя не тяготила? Все это хорошо по молодости. Когда тебе двадцать, это и вправду заводит. Скрытность, напряг... настраивают тебя, словно арфу. Когда-то девушки казались сказочными существами... все эти бешеные вспышки из-за чепухи, вечеринки, угрозы вскрыть себе вены в туалете и всякое такое. Мужики – тень, бумажные куколки, пацанята! Чего там сравнивать! Но потом наступает возраст, когда видишь всю правду. Приходит время, когда ты уже просто выхолощена. И понимаешь, что с этой чертовой игрой покончено... Теперь мужики кажутся чуть ли не привлекательными. Иногда я всерьез подумываю найти себе какого-нибудь славного парнишку, чтобы угомониться с ним, этакого тихоню-парламентария от либералов или что-нибудь в этом духе. Так было бы спокойно.

Вообще-то, Кей переживала нечто подобное. Но это было еще до войны, до того как она встретила Хелен. Сейчас она хмуро сказала:

– Глубокий безмятежный покой супружеского ложа после шурум-бурума сапфического36 шезлонга.

– Именно.

– Какая чушь!

– Я серьезно. Погоди, вот доживешь до моих лет... – (Бинки было сорок шесть), – когда по утрам просыпаешься и видишь рядом с собой огромные равнины несмятых простыней. Тогда поглядим на твое благородство... Ведь даже детей нет, чтоб было кому позаботиться в старости.

– Господи! – воскликнула Микки. – Ну давайте прямо сейчас перережем себе глотки и разом с этим покончим!

– Хватило б духу, я бы именно так и сделала, – сказала Бинки. – Только служба и держит. Хвала Господу за войну, вот оно как! Если хотите знать, меня приводит в ужас мысль, что вновь наступит мир.

– Ты уж помаленьку привыкай, ведь это лишь вопрос времени, – посоветовала Кей. – Наши уже в семнадцати милях от Рима, или где они там...

Следующие десять минут обсуждалось положение дел в Италии, затем перешли к теме секретного оружия Гитлера, самой популярной в те дни.

– Вы знаете, что во Франции немцы разместили гигантские пушки? – спросила Бинки. – Правительство пытается это дело замолчать, но у Коллинс с Баркли-Сквер в одном министерстве есть приятель. Он говорит, снаряды тех пушек достанут аж до северных окраин Лондона. Будут сметать прям целые улицы.

– А я слыхала, – начала Микки, – немцы собирают в пучок какой-то луч...

Катер накренился – кто-то взошел по сходням. Все это время Кей прислушивалась к шагам.

– Это Хелен, – прошептала она, ставя на ящик стакан. – Помните: ни слова о пижамах, днях рождения и всяком таком.

Раздался стук, дверь открылась, и появилась Хелен. Кей встала, чтобы помочь ей спуститься по ступенькам, и чмокнула в щеку.

– Привет, милая.

– Привет, Кей, – улыбнулась Хелен.

Ее холодная тугая щека была гладкой и нежной, как у ребенка. Под помадой чуть шелушились обветренные губы. Хелен огляделась, разгоняя клубы дыма.

– Боже, у вас тут как в турецком гареме. Хотя я там не была.

– Я бывала, дорогуша, – сказала Бинки. – И могу сказать: гаремы шибко переоценивают.

Хелен рассмеялась.

– Привет, Бинки. Здравствуй, Микки. Как вы?

– Нормально.

– Припадок боевитости, дорогуша. Как ты?

Хелен кивнула на стаканы:

– Станет хорошо, когда нечто подобное окажется внутри меня.

– Мы пьем «буравчик» – не возражаешь?

– Сейчас я заглотну и толченое стекло, если в нем будет капля спиртного.

Хелен сняла пальто и шляпку, взглядом поискала зеркало, но не нашла.

– Наверное, ужасно выгляжу? – Она пыталась поправить волосы.

– Выглядишь прекрасно. – Кей обняла ее за талию. – Давай садись.

Они сели. Бинки с Микки занялись новой порцией коктейля, все еще обсуждая секретное оружие.

– Невидимые лучи... В жизни не поверю, – говорила Бинки.

– Все хорошо, милая? – шепнула Кей, губами вновь касаясь щеки Хелен. – Паршивый выдался день?

– Нет, не особенно, – ответила Хелен. – Как у тебя? Что делала?

– Совсем ничего. Думала о тебе.

Хелен улыбнулась:

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что всегда думаю. Сейчас тоже.

– Да? И что ты думаешь?

– О-о! – сказала Кей.

Она думала об атласной пижаме. Представляла, как застегивает блузу на обнаженной груди Хелен. Как рука скользит по ее бедрам и ягодицам, обтянутым перламутровым шелком. Кей стала поглаживать бедро Хелен, вдруг зачарованная его восхитительной выпуклостью и упругостью; она вспомнила слова Бинки и подумала, как сильно повезло ей самой, изумляясь тому, что Хелен, теплая и красивая, гладкая и живая, вот здесь, совсем рядом, на этом смешном, похожем на сабо кораблике, и можно ее коснуться.

Хелен посмотрела ей в глаза и сказала:

– Ты пьяная.

– Надеюсь. Это мысль. Напейся тоже.

– Напиться и побыть с тобой три четверти часа? Чтоб потом проспаться в одиночестве?

– Поехали с нами на станцию. – Кей вверх-вниз подвигала бровями. – Я покажу тебе заднее сиденье своего фургона.

– Балаболка! – засмеялась Хелен. – Что с тобой?

– Просто я влюблена.

– Эй вы! – громко сказала Бинки, передавая Хелен стакан. – Я бы не пришла, если б знала, что тут устроят обжиманцы. Хорош тискаться, а то мы с Микки чувствуем себя девицами, которых никто не приглашает танцевать.

– Мы по-дружески, – ответила Кей. – Вдруг мне сегодня башку оторвет? Приходится использовать губы на полную катушку, пока они есть.

– Я делаю то же самое, – подняла стакан Бинки. – Вот так.

В шесть часов на соседней барке заговорило радио; подруги открыли дверь и послушали новости. Затем стали передавать легкую музыку; дверь затворили, потому что сильно тянуло холодом, но Микки раздвинула окошко, и танцевальные мелодии доносились под аккомпанемент стрекота и плеска проходящих баркасов и глухого стука лодок о причал. Текла плавная мелодия, болтали Бинки с Микки, Кей легко поглаживала Хелен по спине. От тепла и джина Кей разморило.

Хелен потянулась за своим стаканом и чуть смущенно взглянула на Кей.

– Представляешь, кого я сегодня встретила? – спросила она.

– Понятия не имею. Кого же?

– Твою подругу. Джулию.

– Джулию? – уставилась Кей. – Джулию Стэндинг?

– Да.

– В смысле, на улице?

– Нет. То есть да. Но потом мы выпили чаю, там вагончик возле моей службы... Она осматривала дом неподалеку... Ну, эта ее работа, ты знаешь, с отцом.

– Да, конечно, – проговорила Кей.

Она старалась отогнать мешанину чувств, которая всегда возникала при одном лишь имени Джулии. «Не будь дурой, – сказала она себе, как обычно. – Это пустяки. Все было слишком давно». Но она знала, что это не пустяки. Кей попыталась представить Хелен и Джулию вместе: вот округлое детское лицо Хелен, растрепавшиеся волосы, обветренные губы; а вот Джулия – спокойная и уравновешенная, точно прохладный темный самоцвет...

– Все было нормально? – спросила Кей.

Хелен смущенно рассмеялась.

– Да. А как иначе?

– Не знаю.

Бинки услыхала разговор. Она тоже знала Джулию, но совсем чуть-чуть.

– Это вы про Джулию Стэндинг говорите?

– Да, – неохотно ответила Кей. – Сегодня Хелен с ней встретилась.

– Правда? Ну и как она? По-прежнему выглядит так, словно всю войну ела мясо по-татарски и стаканами хлестала молоко?

– Ну, наверное, – замигала Хелен.

– Чертовски хороша, правда? Хотя, не знаю... Такая красота мне всегда почему-то казалась несколько холодной. Как считаешь, Микки?

– Нормальная красота, – буркнула Микки, глянув на Кей; она знала больше Бинки, которая не унималась:

– Она все еще занимается этим делом – бродит по разрушенным домам?

– Да, – ответила Хелен.

Микки прищурилась, взяла стакан и пробормотала:

– Пусть бы разок попробовала вытащить кого-нибудь из-под развалин.

Кей засмеялась. Не зная, что ответить, Хелен приложилась к стакану.

– Кстати, о жмуриках в развалинах, – сказала Бинки. – Дорогуша, ты слыхала, чем пришлось заниматься бригаде с восемьдесят девятой станции? Фрицы долбанули по кладбищу, половину могил разворотило, гробы выкинуло наружу.

Кей притянула к себе Хелен и тихонько сказала:

– Я вправду не знаю, с какой стати люди должны нравиться друг другу, если они подруги одного человека, но почему-то этого ожидаешь.

Не поднимая головы, Хелен ответила:

– Джулия яркая личность, таких либо принимают, либо нет. А Микки предана тебе.

– Наверное, так оно и есть.

– Мы всего лишь выпили чаю. Джулия была очень любезна.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Кей.

– Вряд ли мы еще встретимся.

Кей поцеловала ее в щеку.

– Надеюсь, встретитесь.

– Надеешься? – взглянула Хелен.

– Конечно, – сказала Кей, хотя понимала, что скорее желает обратного, ибо вся эта идиотская ситуация Хелен явно смущала.

Но та рассмеялась и порывисто, но вовсе не смущенно наградила ее поцелуем.

– Ты милая! – сказала Хелен.

– Мисс Джинивер, вас желает видеть какая-то дама, – сказала мисс Чисхолм, просунувшись в кабинет Хелен.

Это было примерно через неделю. Хелен скрепляла бумаги и, не поднимая головы, спросила:

– Ей назначено?

– Она интересовалась именно вами.

– Да? Блин... – Вот что получается, если всем сообщать свое имя. – Где она?

– Сказала, что не войдет, ибо выглядит непрезентабельно.

– Здесь ее вид вряд ли кого шокирует. Пусть не волнуется. В любом случае ей надо записаться на прием.

Мисс Чисхолм вошла в комнату и протянула свернутую бумажку.

– Дама просила вам передать, – сказала она с оттенком неодобрения. – Я уведомила, что личные послания у нас не приняты.

Хелен взяла записку. Адресовано «Мисс Хелен Джинивер», почерк незнакомый, след от пальца. Она развернула бумажку:

Может, пообедаем вместе? У меня чай и сэндвичи с кроличьим мясом! Что скажете? Если не получится, ничего. Но я подожду у входа десять минут.

И подписано: Джулия.

Первой Хелен увидела подпись, отчего сердце в груди странно скакнуло, точно бьющаяся рыбина. Буквально ощущая взгляд мисс Чисхолм, она быстро перевернула записку.

– Спасибо, мисс Чисхолм, – сказала Хелен, ногтем отчеркивая сгиб листка. – Это всего лишь моя приятельница. Я... Я к ней выйду, когда закончу с делами.

Она сунула записку под кипу бумаг и взяла ручку, будто намереваясь писать. Но отложила ее, едва услышав, как мисс Чисхолм прошла к себе в приемную. Открыв ящик стола, Хелен достала сумочку, чтобы причесаться, попудриться и освежить помаду.

После сощурилась, осматривая себя в зеркале пудреницы. Любая женщина всегда разглядит, что другая только что накрасилась; ни к чему, чтобы мисс Чисхолм заметила ее усилия, и совсем плохо, если Джулия решит, что она прихорашивалась специально для нее. Хелен достала платок и попыталась стереть пудру. Втянула губы и несколько раз прикусила ткань, чтобы снять помаду. Чуть растрепала волосы. «Ну вот, – подумала она, – а теперь видок, будто после драки...»

Боже ты мой! Какая разница? Это всего лишь Джулия. Хелен убрала косметику, надела шляпку, пальто и кашне; проскользнула мимо стола мисс Чисхолм и, миновав муниципальные коридоры с вестибюлем, вышла на улицу.

Джулия стояла у серого каменного льва. Она снова была в комбинезоне и джинсовой куртке, только вместо тюрбана волосы укрывала косынка. Намотав на руки ремень кожаной сумки, висевшей через плечо, она бесцельно смотрела перед собой и слегка покачивалась на носках. Услышав, что открылась тяжеленная дверь, она обернулась и заулыбалась. От ее улыбки сердце Хелен вновь нелепо споткнулось, вильнуло и дернулось, его даже слегка кольнуло. Однако заговорила она спокойно:

– Здравствуйте, Джулия. Какой приятный сюрприз.

– Правда? Я подумала, что, коль скоро знаю, где вы работаете... – Джулия взглянула на затянутое серыми тучами небо. – Надеялась, будет солнечно, как в тот раз. Зябко, да? Я подумала... Только сразу скажите, если это паршивая идея. Я так долго в одиночестве лазала по руинам, что напрочь забыла светские тонкости. Я подумала, может, вам будет интересно взглянуть на дом, где я ковыряюсь, тут, на Брайанстон-Сквер, посмотреть, чем я занята. Он давно пустует. Никто возражать не станет.

– С удовольствием, – сказала Хелен.

– Правда?

– Да.

– Отлично! – Джулия опять заулыбалась, – За руку вас брать не буду, я вся грязная; нам лучше пройти здесь.

Она повела Хелен по Марилебон-роуд, но вскоре свернула на тихие улочки.

– Не та ли знаменитая мисс Чисхолм взяла мою записку? – спросила Джулия. – Понимаю, что вы имели в виду, когда говорили о поджатых губах. Она смотрела на меня так, словно я задумала взорвать вашу контору!

– Она и на меня так смотрит, – сказала Хелен.

Джулия засмеялась.

– Видела бы она это! – Из сумки Джулия достала огромную связку ключей, каждый с потрепанной биркой, и потрясла ими, словно тюремщик. – Как вам? Получила у местного караульного. Я побывала здесь в половине домов. У Марилебона не осталось от меня секретов. Думала, народ уже привык, что я тут шныряю, – ан нет. Пару дней назад какая-то тетка засекла, что я вожусь с замком, и вызвала полицию. Заявила: «явная иностранка» пытается проникнуть в дом. Не знаю, за кого она меня приняла – за фашистку или бродягу-беженку. Полицейские держались весьма пристойно. Что, я похожа на иностранку?

Джулия перебирала ключи, но теперь подняла голову. Хелен взглянула на нее и отвернулась.

– Наверное, смущает ваша смуглость.

– Пожалуй. Но с вами-то я в полной безопасности. По внешности вы цвет английской нации. Вас ни с кем не спутают, могут принять лишь за кого-нибудь из союзников... Вот и пришли. Вон дом, который нам нужен.

Джулия подвела Хелен к двери высокого, мрачного и ветхого дома и вставила в скважину ключ. С притолоки хлынул поток пыли, когда она толкнула створку. Хелен опасливо шагнула внутрь. Сразу шибануло горькой сыростью, похожей на запах старых посудных тряпок.

– Это из-за дождя. – Джулия закрыла дверь и возилась со щеколдой. – Крышу пробило, стекла вылетели. Извините за темноту. Электричество, конечно, не работает. Проходите в ту дверь, там немного светлее.

Хелен прошла через прихожую и очутилась перед входом в гостиную, куда проникал слабый сумеречный свет из неплотно закрытого ставнями окна. На мгновенье, пока глаза привыкали к полумраку, комната показалась неповрежденной, но вот стало виднее, и Хелен, шагнув вперед, охнула:

– Какая жалость! До чего красивая мебель!

Ковер на полу, прекрасный диван и стулья, скамеечка для ног – все было покрыто густой пылью, усыпано битым стеклом и обвалившейся штукатуркой; отсыревшее дерево разбухло и зацветало плесенью. Хелен взглянула вверх и тихо вскрикнула:

– Ой, какая люстра!

– Ступайте осторожнее. – Джулия подошла и коснулась ее руки. – Половина подвесок сорвалась и расколошматилась.

– Из ваших рассказов я поняла, что здесь совсем пусто. Почему же хозяева не вернутся, не починят все или хотя бы не вывезут вещи?

– Видимо, считают бессмысленным, ведь дом почти разрушен. Хозяйка, наверное, укрылась у родичей в деревне. Муж воюет, а то и погиб.

– Но такие хорошие вещи! – повторила Хелен. Она вспомнила мужчин и женщин, которые приходили в ее кабинет. – Ведь здесь могли бы жить другие люди. Я стольких встречаю, у кого вообще ничего нет.

– Дом ненадежен. – Джулия легонько постучала по стене. – Один близкий взрыв, и все может рухнуть. Наверное, и рухнет. Вот почему мы с отцом здесь ходим. По сути, регистрируем призраки.

Хелен прошла по комнате, переводя обескураженный взгляд с одной испорченной вещи на другую. Потом осторожно раздвинула створки высокой двери. Следующая комната была в столь же плачевном состоянии: окна разбиты, бархатные шторы в дождевых разводах, пол загажен птицами, усыпан золой и сажей, которые взрывной волной выбросило из камина. Хелен шагнула, и под ногой что-то хрустнуло – кусок прогоревшего угля. На ковре осталось черное пятно. Хелен оглянулась на Джулию и сказала:

– Мне страшно идти дальше. Кажется, это нехорошо.

– Ничего, обвыкнетесь. Я неделями мотаюсь вверх-вниз по лестницам и уже не задумываюсь.

– Вы точно знаете, что здесь никого? Вроде той старухи, о которой вы рассказывали. И никто сюда не придет?

– Никто. Позже лишь отец может заглянуть. Я оставила дверь незапертой. – Джулия поманила рукой. – Идемте вниз, посмотрите, чем мы с ним занимаемся.

Они вернулись в прихожую и неосвещенной лестницей спустились в подвальную комнату, где на раскладном столе под зарешеченным, но разбитым окном лежали всевозможные чертежи и проекции расположенных на площади домов. Джулия показала, как отмечаются повреждения, рассказала о значках, которые применяет, о системе измерений и прочем.

– Все это кажется очень техническим, – сказала впечатленная Хелен.

– Да нет, технического здесь, пожалуй, не больше, чем в вашей конторской работе, во всех этих балансовых книгах, формулярах и всяком таком. Вот уж где от меня никакого толку. Я бы не смогла заниматься людьми, которые ходят туда-сюда и чего-то от тебя хотят; не представляю, как вы терпите. Вот эта работа по мне, потому что столь уединенная и тихая.

– Вам не одиноко?

– Иногда. Но я привыкла. Писательский склад и все такое... – Джулия потянулась. – Перекусим? Пойдемте в соседнюю комнату. Там холодно, но не так сыро, как наверху.

Она взяла сумку и коридором прошла в кухню, посреди которой расположился старый дощатый стол, густо усыпанный хлопьями побелки.

– Кстати, у меня вправду сэндвичи с кроличьим мясом, – сказала Джулия, смахивая мусор. – Садовник нашего соседа ловит кроликов. Похоже, они заполонили весь Лондон. Говорит, этого поймал на Лестер-Сквер! Не знаю, можно ли верить.

– Подруга из пожарной дружины рассказывала, что как-то ночью видела кролика на платформе вокзала «Виктория»; так что, наверное, садовник не врет.

– Кролик на вокзале! Неужто ждал поезда?

– Ага. Наверное, поглядывал на карманные часы, из-за чего-то ужасно волнуясь.

Джулия рассмеялась. Смех отличался от того, который Хелен слышала прежде. Искренний и непринужденный, он походил на журчание родника; Хелен ему по-детски обрадовалась. «Господи боже мой! – сказала она себе. – Ты обмираешь, точно второклассница перед старостой школы!» Чтобы скрыть смущение, она прошлась по кухне, разглядывая на полках запыленные кружки и формы для пудинга, пока Джулия разгружала на стол сумку.

Вдоль стен старой викторианской кухни тянулись деревянные прилавки, в углу стояла щербатая каменная раковина. Прутья зарешеченных окон обвивал плющ, отчего освещение было мягким и зеленоватым.

– Представляю здесь кухарку и судомоек, – сказала Хелен.

– Ага, правда?

– И квартального, который на обходе заскочил выпить чашечку чая.

– «Никаких ухажеров»,37 – улыбнулась Джулия. – Присаживайтесь, Хелен.

Она уже достала сэндвичи в пакете из вощеной бумаги и термос с чаем, какими пользуются ночные сторожа. Придвинула стулья, но с сомнением посмотрела на пыльные сиденья и приличное пальто Хелен.

– Можно подстелить бумагу, если хотите.

– Ничего, обойдусь, – сказала Хелен.

– Точно? Ну смотрите, ловлю на слове. Я не Кей.

– То есть?

– Не буду подстилать свое пальто и все такое, словно Уолтер Рэли.38

Сегодня Кей упомянули впервые. Хелен промолчала. Да уж, Кей бы всполошилась, подумала она, интуитивно угадывая, что для Джулии подобные хлопоты из-за пыли – сплошная морока. Хелен еще острее осознала странность ситуации: она приняла любовь и внимание, которыми сначала воспользовалась, а потом отвергла Джулия...

Та развернула сэндвичи и выдернула пробку из пустившего пар термоса – он был укутан в пуловер, чтобы не остыл. Из серванта Джулия взяла две изящные чашки, плеснула в них на донышко чаю, погоняла его, согревая фарфор, затем опорожнила и вновь наполнила чашки.

В сладком чае было очень много сливок. Вероятно, Джулия вбухала весь свой рацион. Чувствуя себя неловко, Хелен сделала глоток и прикрыла глаза. Когда Джулия предложила сэндвич, она сказала:

– Я должна отдать вам деньги или как-то рассчитаться за угощение.

– Перестаньте.

– У меня есть талон на...

– Господи ты боже мой! Что с нами делает война! Ладно, как-нибудь угостите выпивкой, если уж вам так неймется.

Они принялись за еду. Хлеб был грубого помола, но мясо сладкое и очень нежное, с каким-то крепким, отчетливым привкусом. Чуть погодя Хелен догадалась, что это чеснок. В ресторанах она ела блюда с чесноком, но сама с ним ничего не готовила. Чеснок куплен в лавочке на Фрит-стрит в Сохо, за едой рассказывала Джулия. Еще у нее есть макароны, оливковое масло и засохший пармезан. Родственница из Америки присылает посылки с продуктами.

– В Чикаго итальянской еды больше, чем в самой Италии, – с набитым ртом говорила Джулия. – Джойс присылает оливки и черный уксус.

– Везет же вам! – сказала Хелен.

– Пожалуй. У вас за границей никого, кто бы так поддерживал?

– Ой, нет. У меня вся семья в Уэртинге, где я выросла.

– Вы из Уэртинга? – удивилась Джулия. – Я не знала. Хотя, если вдуматься, должны же вы были где-то расти... У нас есть дом близ Аранделя, иногда мы плавали в Уэртинг. Раз я объелась улиток – а может, глазурованных яблок или чего-то еще – и заблевала весь причал. Ну и как там рослось?

– Нормально, – ответила Хелен. – Моя семья... совсем обычная. Вы не знали? Не такая... как семья Кей. – Не как твоя, имела в виду Хелен. – Отец – оптик. И брат делает линзы для ВВС. Наш дом... – она огляделась, – совсем не похож на этот, ничего общего.

Вероятно, Джулия заметила ее смущение и тихо сказала:

– Теперь это уже совсем не важно, правда? В нынешние-то времена. Когда все одеты как пугала и разговаривают, точно американцы или уборщицы. «Вот твоя жрачка, голуба», – на днях сказала мне официантка в кафе, хотя, могу поклясться, училась в Роудине.39

– Наверное, так людям легче, – улыбнулась Хелен. – Своего рода униформа.

Джулия сморщилась.

– Мне противна эта страсть к униформе. Мундиры, нарукавные повязки, кокарды. Я-то думала, мы как раз против всей этой военщины, что родом из Германии. – Она прихлебнула чай и слегка зевнула. – Может, я слишком серьезно все воспринимаю. – Через край чашки Джулия взглянула на Хелен. – Надо, как вы. Приноровиться, и вперед.

Хелен удивило, что у Джулии сложилось о ней хоть какое-то мнение, даже столь невысокое.

– Значит, вот такой я кажусь? – спросила она. – Я себя ощущаю иначе. «Приноровиться». Не знаю, понимаю ли я, что под этим подразумевается.

– Ну, вы производите впечатление человека вдумчивого и вполне уравновешенного. Вот что я имела в виду. Говорите мало, и кажется, что к вашим словам стоит прислушаться. Ведь это редкое свойство.

– Простая уловка, – беспечно сказала Хелен. – Молчишь и выглядишь невероятно глубокой. А сама в это время думаешь... ну, не знаю... что лифчик жмет, или там, хочется ли тебе в туалет.

– Так, по-моему, это и есть отличное умение приноровиться! Думать о себе, а не о том, какое впечатление производишь на других. И все эти... – Джулия замялась, – ну, пресловутые дела на букву «л». Понимаете, о чем я... Похоже, вы так хладнокровно с этим управляетесь.

Хелен смотрела в чашку и не отвечала.

– Ужасно бестактно с моей стороны, – тихо сказала Джулия. – Простите.

– Ничего, все нормально, – поспешно сказала Хелен, подняв взгляд. – Просто я не очень привыкла говорить на эту тему. И еще, знаете, я никогда не думала об этом как о делах. Просто так само сложилось. Сказать по правде, в юности я вообще о том не думала. Ну если и случалось, то в обычной манере: мол, это удел старых дев-училок и заумных девиц...

– В Уэртинге у вас никого не было?

– Нет, там были мужчины, – Хелен засмеялась. – Звучит так, словно я девушка по вызову, да? По правде, был лишь один мальчик. Я и в Лондон переехала, чтоб быть ближе к нему, но у нас ничего не вышло. А потом я встретила Кей.

– Да-да. – Джулия вновь прихлебнула чай. – А потом вы встретили Кей. Да еще в столь невероятно романтичных обстоятельствах.

Хелен пыталась понять ее тон и выражение лица.

– Романтичным это не выглядело, – смущенно сказала она. – Кей довольно обаятельная, правда? По крайней мере, на мой взгляд. Таких людей я еще не встречала. К тому времени я прожила в Лондоне меньше полугода. Она так... суетилась из-за меня. И так твердо знала, чего хочет. Это невероятно волновало. Так или иначе, устоять было трудно. Это вовсе не показалось странным, как, наверное, должно бы... И потом, в то время столько всего невозможного стало обычным. – Она чуть вздрогнула, вспомнив ночь, когда они с Кей встретились. – По-моему, среди происходящих невероятностей моя жизнь с Кей выглядит весьма скромно.

Хелен вдруг поняла, что говорит почти извиняющимся тоном, ибо все-таки не может избавиться от внутренней неловкости и сознает, что сама-то Джулия легко противостояла всей неотразимости Кей, которую она тут расписывает. Хотелось заступиться за Кей и в то же время повериться Джулии, ну вроде как женщина женщине. Еще ни с кем она так не говорила. Переехав к Кей, она разошлась со своими друзьями или прятала ее от них. Подруги Кей все были вроде Микки – то есть такие, как она сама. Хотелось спросить, как все было у Джулии. Не возникала ли виноватая мысль, на которой иногда она себя ловила: беспрестанная суета Кей, некогда столь привлекательная и возбуждающая, вместе с тем несколько обременительна; не казалось ли, что Кей творит из тебя какую-то нелепую героиню, а ее страсть так велика, что порой кажется нереальной, и соответствовать ей абсолютно невозможно...

Ничего этого Хелен не спросила. Снова уткнулась взглядом в чашку и молчала.

– А что будет, когда война закончится? – спросила Джулия. – Когда все придет в норму?

Прячась за бесшабашностью, Хелен качнула головой:

– Что толку загадывать? – Это был универсальный ответ на любой вопрос. – Может, завтра нас разнесет в куски. А пока... Я вовсе не собираюсь это афишировать. Например, и мысли не было рассказать матери! Да и зачем? Это касается меня и Кей. Мы обе взрослые женщины. Кому от этого плохо?

Секунду Джулия ее разглядывала, затем подлила чаю из фляги и сказала:

– Вы таки приноровились. – В голосе слышался легкий сарказм.

Хелен вновь смутилась и подумала: «Я чересчур разболталась и надоела ей. Я нравилась больше, когда молчала и казалась глубокой...»

Они сидели молча, потом Джулия поежилась и растерла руки.

– Да уж, ничего себе развлекла вас, а? В подвале разрушенного дома устроила допрос с пристрастием! Прямо какой-то ланч в гестапо!

Хелен рассмеялась, ее смущение растаяло.

– Да нет, все хорошо.

– Точно? Что ж... Могу провести по всему дому, если хотите.

– Да, конечно.

Прикончили сэндвичи, допили чай; Джулия убрала термос и пакет, сполоснула чашки. Они поднялись наверх и, минуя дверь в гостиную со смежной комнатой, полутемной лестницей поднялись на второй этаж.

Шли тихо, иногда шепотом переговаривались о какой-нибудь разбитой вещи, но больше молчали. Здесь комнаты выглядели еще унылее, чем внизу. В спальнях стояли кровати и шкафы, отсыревшие из-за разбитых окон, в гардеробах висела старая, изъеденная молью и покрывшаяся плесенью одежда. Местами обвалился потолок. Валялись порванные книги, разбитые безделушки. В ванной висело странно слепое зеркало: расколовшееся стекло сотней серебристых осколков усыпало раковину.

Они поднялись в мансарду и услышали непонятный шум: словно кто-то зашебаршил и драпанул.

– Голуби или мыши, – обернувшись, тихо сказала Джулия. – Не боитесь?

– Не крысы? – испуганно спросила Хелен.

– Нет-нет. Во всяком случае, я их не видела.

Джулия открыла дверь. Звук переменился, став похожим на хлопки в ладоши. Заглянув через плечо Джулии, Хелен увидела взлетевшую птицу, которая, словно по волшебству, исчезла. В покатом потолке была дыра, прожженная зажигалкой. Свалившись на перину, бомба прожгла в ней воронку, отчего постель стала похожей на изъязвленную ногу. До сих пор ощущалась острая вонь горелых сырых перьев.

Здесь жила экономка или горничная. На прикроватной тумбочке стояла рамка с фотографией девочки. На полу валялась узкая кожаная перчатка, сильно обгрызенная мышами.

Хелен ее подняла и постаралась разгладить. Затем аккуратно положила рядом с фотографией. Секунду постояла, сквозь дыру глядя на низкое стальное небо. Затем они с Джулией подошли к окну и посмотрели на задний двор.

И здесь все было в руинах: развороченная брусчатка, излохмаченные кусты, обломки столбика от солнечных часов, выдернутого взрывом.

– Грустное зрелище, – тихо сказала Джулия. – Взгляните на фигу.

– Да, столько плодов.

Дерево свесило перебитые ветви, землю под ним густо устилали гниющие фиги, не собранные с прошлого лета.

Хелен достала сигареты, Джулия придвинулась и одну взяла. Они курили, чуть касаясь друг друга плечами; когда Джулия подносила сигарету к губам, рукав ее куртки чиркал по пальто Хелен. На руке Джулии еще виднелись ссадины, и Хелен вспомнила, как неделю назад непринужденно их коснулась. Тогда они стояли рядом, просто стояли, вот как сейчас. Вроде ничего не изменилось. Но теперь невозможно представить, чтобы она так беззаботно дотронулась до Джулии.

Эта мысль будоражила и пугала. Они поговорили о домах, примыкавших к Брайанстон-Сквер, Джулия показала, в каких она побывала, рассказала, что в них увидела. Однако внимание Хелен было приковано не столько к рассказу, сколько к шороху ткани, когда Джулия задевала ее рукавом; наконец стало казаться, что кожа на руке дыбится, словно Джулия своей близостью притягивает ее к себе...

Хелен вздрогнула и отошла от окна, сделав вид, что хочет загасить почти догоревшую сигарету. Она огляделась в поисках пепельницы.

– Бросьте на пол и растопчите, – сказала Джулия.

– Неудобно.

– Хуже не будет.

– Я понимаю, но...

Хелен раздавила окурок в камине и так же поступила с окурком Джулии. Не желая мусорить в пустом очаге, она помахала рукой, остужая окурки, и спрятала их в сигаретную пачку.

Заметив ошарашенный взгляд Джулии, Хелен сказала:

– Вдруг хозяева вернутся? Им будет неприятно, что чужие люди здесь ходили и разглядывали их вещи.

– Вам не кажется, что чуть больше их обеспокоят дождь, разбитые окна и бомба в кровати?

– Дождь, бомбы, окна – не живые. Они безлики, не то что люди... Считаете меня глупой?

Не сводя с Хелен взгляда, Джулия покачала головой.

– Наоборот. – Она улыбнулась, но голос был грустный. – Думаю, что вы... ужасно милая.

Секунду они смотрели друг на друга, потом Хелен опустила глаза. Она спрятала пачку и отошла к прожженному матрасу. Комната вдруг показалась тесной; здесь, в мансарде промозглого тихого дома Хелен остро ощутила, насколько они с Джулией теплые, живые и целые по сравнению с царившим разрушением. Руки вновь покрылись мурашками. Сердце билось в горле, груди, кончиках пальцев...

– Мне надо вернуться на работу, – не оборачиваясь, сказала Хелен.

Джулия рассмеялась:

– Теперь вы просто невозможно милая. – В голосе по-прежнему слышалась какая-то печаль, – Ладно, идемте вниз.

Они вышли на площадку и стали спускаться по лестнице. Обе шли так тихо, что услышали, как где-то внизу хлопнула дверь. Они остановились. Сердце Хелен почему-то не заскакало, но засбоило.

– Что это? – прошептала она, испуганно вцепившись в перила.

– Не знаю, – нахмурилась Джулия, но лицо ее прояснилось, когда снизу донесся беззаботный мужской голос:

– Джулия! Ты там?

– Это отец! – Джулия перегнулась через перила и радостно крикнула в лестничный проем: – Я здесь, пап! Наверху! – Она повернулась к Хелен и, стиснув ее пальцы, сказала: – Пошли знакомиться.

Джулия побежала по ступенькам. Хелен спускалась медленно. Когда она появилась в прихожей, Джулия отряхивала пыль с отцовских плеч и волос.

– Папахен, ты весь измазался! – смеялась она.

– Разве?

– А то! Хелен, посмотрите, в каком виде мой отец. Он рыл ходы в угольных погребах... Папа, это моя приятельница мисс Хелен Джинивер. Не суй свою грязную лапу! Знаешь, она считает нас семейством золотарей.

Мистер Стэндинг улыбнулся. Он был в грязной синей спецовке; на груди замызганные орденские планки, в руке мятая кепка. Приглаживая взъерошенные Джулией волосы, мистер Стэндинг сказал:

– Здравствуйте, мисс Джинивер. Боюсь, Джулия права насчет моей руки. Решили совершить экскурсию?

– Да.

– Странная у нас работа, правда? Сплошная пыль. Не то что в прошлую войну – тогда была сплошная грязь. Задумываешься, что же будет в следующий раз? Наверное, пепел... Конечно, хотелось бы строить новые дома, а не копошиться в старых развалинах. Но все ж таки дело. И Джулии некогда колобродить. – Он подмигнул. Из-под нависших век смотрели темные, как у дочери, глаза. Седые волосы от пыли потемнели, на лбу и висках налипла грязь, а может, это веснушки – не разглядишь. Взгляд его привычно обегал фигуру Хелен. – Рад, что вы проявили интерес. Может, останетесь и поможете?

– Не ерунди, пап, – сказала Джулия. – У Хелен уже есть чрезвычайно важная работа. Она служит в управлении по выплате пособий.

– Вот как? – Мистер Стэндинг взглянул на Хелен внимательнее. – У лорда Стэнли?

– Нет, я в районном отделении, – сказала Хелен.

– Ах так. Жаль. Мы с лордом Стэнли давнишние друзья.

Поболтав еще пару минут, мистер Стэндинг сказал:

– Что ж, отлично. Пойду в подвал, нужно взглянуть на чертежи. Прошу прощения, мисс... э-э...

Направляясь к лестнице, он вышел из тени, и Хелен разглядела его лицо: то, что она приняла за грязь или веснушки, было рубцами от давнишних ожогов.

– Правда, он милый? – сказала Джулия, когда отец ушел. – Только ужасный баламут. – Она открыла дверь, и они вышли на крыльцо. Джулия поежилась. – Похоже, дождь собирается. Вам надо торопиться. Дорогу найдете? Я бы вас проводила, но... Ой, погодите!

Внезапно она взяла Хелен за плечо, и та испугалась, решив, что Джулия собирается ее поцеловать, обнять или что-то в этом роде. Оказалось, она хотела лишь отряхнуть ее рукав.

– Ну вот, – улыбнулась Джулия. – Повернитесь-ка, я посмотрю сзади. Ага, вот тут еще чуть-чуть. Теперь другим боком. Какая вы послушная! Нельзя давать мисс Чисхолм никаких поводов к недовольству. – Она приподняла бровь. – А заодно и Кей... Вот так. Прекрасно.

Они распрощались.

– Как-нибудь заходите в обеденный перерыв! – вслед крикнула Джулия. – Я буду здесь еще две недели. Сходим в пивную. Поставите мне выпивку!

Хелен обещала зайти.

Она двинулась шагом, но, когда дверь закрылась, глянула на часы и побежала. На месте была в одну минуту третьего.

– Первый посетитель уже ждет, мисс Джинивер, – сказала мисс Чисхолм, скосившись на стенные часы.

Хелен даже не успела заскочить в туалет и причесаться.

Часа полтора она трудилась без продыху. Нынешняя работа утомляла. Последнее время к ним обращались люди, каких она привыкла видеть три года назад, когда накатил первый огромный вал войны. Некоторые приходили, едва выбравшись из-под развалин своего дома, грязные, в порезах и бинтах. Сидевшая напротив женщина плакала и говорила, что ее разбомбило уже в третий раз.

– Дело-то не в доме, переезды замучили, – жаловалась она. – Чувствую себя гнилушкой, мисс. Как все это началось, не могу спать. У сынишки слабое здоровье. Муж в Бирме, я совсем одна.

– Ужасно тяжело, – вздохнула Хелен.

Она дала женщине форму и терпеливо показала, как заполнять. Женщина смотрела и не понимала.

– Вот это все?

– К сожалению, да.

– Да мне бы просто маленько денег...

– Извините, я не могу дать вам денег. Понимаете, процедура довольно долгая. Прежде чем выдать аванс, мы должны направить оценщика, который определит ущерб. Кто-нибудь из нашего департамента осмотрит ваш старый дом и представит отчет. Я постараюсь прислать к вам сотрудников как можно скорее, но из-за этих налетов...

Женщина уставилась на листы бумаги в своей руке.

– Точно как гнилушка, – повторила она и провела рукой по глазам. – Ну просто гнилушка.

Секунду Хелен на нее смотрела, потом забрала форму. Сама ее заполнила, проставив число месяцем раньше; в графу, где требовалось указать дату осмотра и регистрационный номер отчета оценщика, вписала какие-то правдоподобные, но слегка неразборчивые цифры. Прикрепила к бумагам записку с пометкой «срочно» и положила в лоток с маркировкой «Одобрено», готовый к отправке на первый этаж к мисс Стедман.

Для следующего и других посетителей ничего подобного она не делала. Просто ее поразило, что женщина сравнивает себя с гнилушкой. В первую военную волну она пыталась помочь каждому и порой давала деньги из своего кошелька. Но война притупляет чуткость. Вначале воображаешь себя этакой героиней, печально думала Хелен, а заканчиваешь тем, что думаешь лишь о себе.

Весь день на задворках сознания жила мысль о Джулии. Хелен думала о ней, даже когда утешала плачущую женщину и говорила «ужасно тяжело». Вспоминала прикосновение ее рукава, ее близость в той маленькой мансарде.

В четверть пятого зазвонил телефон.

– Мисс Джинивер? – спросила телефонистка. – Городской звонок. От мисс Хепбёрн.40 Соединить?

«Мисс Хепбёрн?» – растерянно подумала Хелен. Потом сообразила, и в животе трепыхнулось виноватое беспокойство.

– Пожалуйста, пусть абонент подождет. – Хелен положила трубку и выглянула в приемную: – Мисс Чисхолм, одну минутку без просителей! У меня на линии отдел в Кэмден-Тауне. – Потом вернулась за стол и приказала себе успокоиться. – Привет, мисс Хепберн, – тихо сказала она, когда их соединили.

– Приветик, – ответила Кей. У них была такая игра с именами. – Наверное, я не вовремя. – Вялый голос звучал глухо. Кей курила и отодвинула трубку, выдыхая дым. – Как там дела в конторе?

– Вообще-то, лихорадит. – Хелен взглянула на дверь. – Долго говорить не могу.

– Да? Зря я позвонила?

– Нет, ничего.

– А я вот ошиваюсь дома. Я... секунду...

Трубка зашуршала и умерла – Кей ладонью прикрыла микрофон, чтобы откашляться. Хелен представила ее набухшие слезами глаза, побагровевшее лицо; вот она согнулась пополам и заходится в кашле, рвущем забитые гарью и кирпичной пылью легкие.

– Кей! Ты как там?

– Я здесь. Оклемалась.

– Бросай курить.

– Курево помогает. Твой голос тоже.

Хелен промолчала. Она думала о телефонистке на коммутаторе. Любовница Микки лишилась работы, когда барышня подслушала их разговор.

– Хочется, чтоб ты была дома, – сказала Кей. – Там без тебя не справятся?

– Ведь знаешь, что нет.

– Тебе уже пора?

– Честно, да.

По голосу Хелен слышала, что Кей улыбается.

– Ладно. Новостей никаких? Никто не пытался штурмовать контору? Мистер Холмс за тобой зрит?

– Нет, – улыбнулась в ответ Хелен. В животе снова затрепыхалось, она задержала дыхание. – Вообще-то...

– Погоди. – Кей отвела трубку и снова закашлялась. Было слышно, как она отирает рот. – Пора тебя отпускать, – сказала она, вернувшись.

– Да, – вяло ответила Хелен.

– Увидимся. Ты прямо домой? Приезжай скорее, ладно?

– Да, конечно.

– Умничка... До свиданья, мисс Джинивер.

– Всего доброго, Кей.

Хелен опустила трубку и замерла. Она живо представила, как Кей встает, докуривает сигарету, неприкаянно бродит по квартире и, наверное, опять кашляет. Вот встала у окна, засунув руки в карманы. Насвистывает или мычит старые варьетешные песенки – «Маргаритка, маргаритка» или что-нибудь этакое. Вот в гостиной постелила на стол газету и чистит ботинки. Или достала забавный матросский наборчик и штопает носки. Она не знает, что пару часов назад Хелен стояла у окна мансарды и от близости Джулии кожа на ее руке дыбилась, словно лепестки цветка, тянущегося к солнцу. Она не знает, что Хелен отвернулась от взгляда Джулии, потому что испугалась бешеного тока своей крови...

Хелен подняла трубку и назвала телефонистке номер. Прошло два гудка.

– Привет, – сказала Кей, удивившись голосу Хелен. – Что-нибудь забыла?

– Ничего. Просто... захотелось снова тебя услышать. Что ты делаешь?

– Была в ванной. Только начала подстригаться. Повсюду набросала волос. Ты меня заругаешь.

– Нет, Кей. Я только хотела сказать... Ты знаешь, то самое.

Это означало: «Я тебя люблю». Кей секунду молчала, затем произнесла:

– То самое. – Голос ее стал хриплым. – И я хотела тебе это сказать...

«Я полная идиотка!» – подумала Хелен, опустив трубку. Казалось, сердце разбухает и поднимается к горлу, словно тесто. Слегка потряхивало. Хелен поискала в сумочке сигареты. Нашла и открыла пачку.

Внутри лежали два окурка. Она про них забыла. Оба в помаде, от ее и Джулиных губ.

Хелен положила окурки в пепельницу на столе. Но они все время притягивали взгляд. В конце концов Хелен вышла из комнаты и в приемной мисс Чисхолм опорожнила пепельницу в проволочную корзину для мусора.

*

В половине седьмого Вив была в министерской раздевалке. Ее рвало в кабинке уборной, где она согнулась над унитазом. Вывернуло трижды; она выпрямилась, закрыла глаза и на минуту почувствовала себя удивительно хорошо и спокойно. Но потом увидела свою бурую комковатую рвоту – мешанину из чая и бисквита с изюмом – и вновь срыгнула. Вив брела к умывальнику сполоснуть рот, когда в раздевалку вошла девушка по имени Каролина Грэм, тоже служившая в машбюро.

– Эй, как дела? – спросила она. – Гибсон велела тебя разыскать. Чего такое? Выглядишь паршиво.

Краем полотенца на ролике Вив опасливо вытерла лицо.

– Все нормально.

– По виду не скажешь, честно. Хочешь, провожу к медсестре?

– Пустяки, – сказала Вив. – Просто... похмелье.

Каролина вмиг преобразилась. Бедром навалившись на край раковины, устроилась удобнее и достала жевательную резинку.

– О, уж это мне знакомо, – сказала она, отправляя жвачку в рот. – Крепко же ты поддала, если до сих пор выворачивает! Надеюсь, парень того стоил. По опыту знаю: если славно провела времечко, утром не так погано. Хуже нет, когда мужик козел и ты накачиваешься в надежде, что тогда он будет выглядеть маленько лучше. Тебе надо выпить сырое яйцо и чего-нибудь пожевать.

Живот опять свело. Вив отвернулась, чтобы не видеть кувырканья серой жвачки во рту Каролины.

– Вряд ли смогу, – Вив посмотрелась в зеркало. – Господи, ну и видок! У тебя с собой пудры нет?

– Имеется, – сказала Каролина.

Она передала Вив пудреницу и после нее припудрилась сама. Затем на секунду перестала жевать и, стоя перед зеркалом, взбила кудряшки; глядя на ее розовый язычок, высунувшийся меж накрашенных губ, и гладкую пухлую мордашку, которая светилась молодостью, здоровьем и беззаботностью, Вив с горечью подумала: «Мне бы так. До чего же подла и несправедлива сволочная жизнь!»

Каролина перехватила ее взгляд.

– Ты вправду хреново выглядишь. – Она вновь принялась жевать. – Ладно уж, сиди здесь. Мое дело маленькое. Да и осталось-то всего полчаса. Гибсон скажу, что не нашла тебя. А ты наври, мол, мистер Брайтмен захомутал. Он вечно гоняет девушек за мятной содовой.

– Спасибо, но я сейчас буду в норме.

– Точно?

– Да.


Просмотров 260

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!