Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






НАШИ ТРАДИЦИОННЫЕ МЫСЛИТЕЛЬНЫЕ ПРИВЫЧКИ 2 часть



Более адекватным было бы определить слово «интеллект» как процесс мыслительной способности, быстроту умственной деятельности и способность добиваться хороших показателей в тестах интеллектуальности. В данном случае речь идет о процессе, а не об описании результата.

Может оказаться, что сами химические факторы, определяющие интеллект (энзимы, нейротрансмиттеры и так далее), также способствуют развитию таких черт характера, как осторожность, замкнутость и тому подобное, которые мешают успешному применению интеллекта. Можно предположить, что превосходные качества интеллекта в первую очередь ориентированы на реактивное мышление и решение задач, а не на проактивное мышление широкого плана, где в игру должны вступать такие факторы, как догадка и расстановка приоритетов. Не подлежит сомнению, что одного интеллекта без специальных навыков мышления недостаточно. Да и само величие интеллекта оборачивается порой в определенном смысле недостатком. Высокий человек может иметь преимущество над другими (видя дальше в толпе), однако в иных случаях он может оказаться в невыгодном положении (выкапывая, к примеру, себе стрелковую ячейку по росту на воинских учениях). Чем острее нож, тем больше пользы он может принести для целей, для которых предназначен, но одновременно он и опаснее. В связи с этим может получиться, что прекрасные качества интеллекта позволяют нам успешно обращаться с восприятиями. Вместе с тем, поскольку сам процесс имеет большие дефекты, даже при условии хорошего осуществления результат иногда оказывается ущербным.

Естественное поведение восприятия предлагает формирование прочных паттернов, быстрое их распознавание и использование такими, какие они есть, без вариантов. Разумеется, данный процесс имеет определенную ценность для выживания, однако, по большому счету, позволяет воспринимать мир лишь слишком ограниченным и не слишком гибким образом. Мозг, который вследствие хорошо настроенных химических процессов способен превосходно играть в эту игру, может на деле продуцировать слабые восприятия (в смысле охвата, подлинного исследования предмета, умения посмотреть на вещи с разных точек зрения).

Убеждая читателя в том, что восприятие очень отличается от настольного типа логики, я не хочу никому доказывать, что восприятие — идеальная система. Это далеко не так, и примером может служить отсутствие в восприятии истины. Однако, разобравшись с восприятием, мы сможем понять его недостатки и пределы применимости, а также разработать инструменты, которые позволят нам получить как можно больше пользы от этой системы.



В школе более интеллектуальные дети быстро осваивают игру приспособленчества: как сдать экзамены; как задобрить учителя; как делать ровно столько работы, сколько требуется. Творчество оказывается в большей степени уделом бунтарей, которые либо не умеют играть по принятым правилам, либо не желают (потому что им все равно не преуспеть). Если все же нам удается понять правила игры, называемой «творчество» (как и в случае с латеральным мышлением), мы получаем странный парадокс, состоящий в том, что бывшие конформисты теперь могут стать более творческими людьми, чем бунтари, в силу своего более высокого интеллекта.

Итак, нам необходимо наконец отказываться от традиционного взгляда, согласно которому интеллект — это все, что нам нужно.

 

Критическое мышление

 

Любого, кто допускает логические ошибки в своем мышлении, принимают за плохого мыслителя, на недостатки же восприятия вообще едва ли обращают внимание, а если и обращают, то относятся к ним гораздо более терпимо. В связи с этим, если ликвидировать все эти логические ошибки в мышлении, мы наверняка получим хорошо мыслящего человека. Таковы были во все времена одно из наших фундаментальных убеждений и одна из важнейших задач образования, сначала негласно, а в последнее время и вполне официально.

Плохой водитель допускает ошибки в вождении. Выходит, если мы добьемся отсутствия ошибок, то получим хорошего водителя. К сожалению, это далеко не так. Самый простой способ избежать ошибок в вождении — это держать машину в гараже. Устранение ошибок в мышлении не обеспечит генерацию идей, не сделает мышление конструктивным и творческим. Удалять ошибки — дело, безусловно, стоящее, но это только часть процесса — возможно, не более чем третья часть всего мышления, если не меньше. Вместе с тем мы всегда очень высоко ставили критическое мышление, а иногда вообще представляем его вершиной мыслительных возможностей человека. Такая высокая оценка основывается на целом ряде спорных предпосылок.



Рассмотрим метод сократического диалога, дошедшего до нас в сочинениях Платона. По различным причинам, берущим начало в эпохе Ренессанса, мы всегда высоко чтили данную сравнительно неэффективную модель. (Я объясню, почему использую слово «неэффективный», когда перейду к рассмотрению аргументированного спора в дальнейших разделах этой книги.) Средневековым теологам приходилось уделять много внимания критическому мышлению, поскольку им доводилось иметь дело с весьма тонкими измышлениями еретиков (таких, как донатисты[25], которым удавалось не уступать самому святому Августину в диалектических хитросплетениях мысли). Церковь, предохранившая цивилизацию от вырождения в средние века, задавала тон в школах, университетах и в культуре в целом.

Критическое мышление потому кажется высшей формой мышления, что создается впечатление, будто критик выходит за рамки того, что он критикует. На самом же деле это редко соответствует истинному положению вещей, поскольку критик зачастую рассматривает лишь малый аспект критикуемого материала, а именно тот, в котором он лично разбирается, и атакует только на этом участке.

Критическое мышление кажется апофеозом мышления: в нем имеются цель, направление мысли и результат. В случае с большей частью творческого и конструктивного мышления результата не видно, пока идея не получила практического применения и не проявила себя как работающая.

Наконец, имеется предположение, будто мы будем получать все более хорошие идеи, если станем критиковать существующие или новоявленные идеи. Действительно, если указывать на ошибки в рассуждении, корректировка позволит устранить эти ошибки, и в результате мы получим более стоящую идею.

Согласно последнему предположению, хорошие идеи возникают в результате эволюционного процесса. Оно потому очень серьезное, что лежит, по сути, в основе главного способа, посредством которого осуществляется поиск хороших идей в общественной жизни и даже в науке. По причинам, которые я укажу позднее, я считаю, что данное предположение является ложным. Однако поскольку мы имеем эволюционную модель, мы, очевидно, при этом подразумеваем, что критическое мышление обеспечивает тот эволюционный процесс, в ходе которого становится ясно (по классической дарвинистской схеме), какие идеи заслуживают того, чтобы выжить, а какие нет. Очевидно при этом и то, что критицизм может действовать только внутри существующей парадигмы, в связи с чем имеет место все более усиливающееся сопротивление парадигматическому сдвигу.

Мы также высоко ценим критическое мышление потому, что считаем его очень сложным видом мышления. Человек, обладающий критическим мышлением, идет на шаг впереди того, кто просто принимает предлагаемое или легко поддается убеждению. На деле же это очень простой и дешевый вид мышления. Имеется целый спектр проявлений критического мышления — от выискивания ошибок в сложнейшем математическом труде до неприятия картины на выставке местных любителей живописи. Большую часть всей мыслительной деятельности критикующего человека при этом следует отнести к разряду незатейливого и дешевого.

Критическое мышление не представляет труда, поскольку критикующий может принять во внимание лишь тот аспект, который ему нравится, и начисто игнорировать остальное. Вопрос может рассматриваться, будучи целиком вырванным из контекста. Критикующий может задать собственную систему координат по своему усмотрению и основывать на ней свои суждения. Хороший критик может разнести в пух и прах блюдо в ресторане, назвав его слишком примитивным и скучным, чтобы соответствовать цене, указанной в меню (выбрав более тонкую систему координат). Если же, наоборот, блюдо достаточно сложное, его можно раскритиковать как слишком сложное, представив его нелепым смешением слишком многих вкусов или претенциозным. Такого рода вещи делать достаточно просто.

В системе ценностей нынешних политических деятелей существует понятие «последовательность», составляющее основу политического критицизма. Дело в том, что порой тот или иной политик не проявляет последовательности в проведении в жизнь своих идей и не выполняет предвыборных обещаний. В оправдание он может заявить, что ввиду изменившихся обстоятельств вынужден был пересмотреть свои прежние взгляды. Политические комментаторы такую позицию не одобряют, считая, что политика избирали в соответствии с некоей программой, которой он обязан придерживаться. В некоторых случаях это, безусловно, правильно, но во многих других изменение точки зрения является признаком интеллектуального политического поведения, за которое, собственно, и голосует большинство людей.

Соответствие и последовательность, бесспорно, являются ключевыми для критического мышления словами. Любой человек, не особенно знакомый с критикуемым предметом, зачастую принимается рассуждать о его внутренней последовательности и целостности (возьмите, к примеру, бюрократа). Отвечает ли это общепризнанным правилам или научному знанию? Соответствует ли это принципам, которые мы принимаем в качестве истинных или абсолютных (или которые нуждаются в том, чтобы их таковыми принимали)? Отвечает ли это нашему опыту и восприятиям? Отвечает ли это тому, как нам хотелось бы понимать данный вопрос? Все это можно свести к одному: соответствует ли это нашему паттерну восприятия?

Таким образом, процесс суждения может быть обстоятельным, но основой для суждения является общее или частное восприятие. Сконструированные системы стоят особняком, как я уже объяснял ранее. Что такое истинная сконструированная система и что мы понимаем под сконструированной системой — это другой вопрос.

Иногда утверждается, что критическое мышление бывает двух уровней. Первый — это оценка того, что предлагается в смысле достоверности или степени истины. «У моей бабушки есть подруга в Египте. Ее слуга умер от укуса комара, поэтому укусы всех насекомых опасны» — есть умозаключение с недостаточным обоснованием. Второй уровень критического мышления состоит в том, чтобы нападать на природу идеи, а не на ее основу или источник. Именно второй вариант критического мышления в основном волновал меня в текущем разделе, поскольку первый уровень представляет собой всего лишь применение благоразумия к фрагментарному восприятию.

Как нам критиковать нечто находящееся вне досягаемости критики в силу своей высокочтимой адекватности? Как нам изменить нечто, что мы не можем критиковать? В этом состоит важнейший недостаток системы. Как нам преодолеть довольство в отношении существующего положения вещей? Внутри рамок, которые мы принимаем, в пределах нашего воображения, внутри закрытой системы нашего анализа создается впечатление, будто то, что мы имеем, лишено недостатков. Как же нам в таком случае приступить к изменению этого в лучшую сторону?

Если в деле совершенствования чего-либо мы будем полагаться на исправление ошибок, нам не получить совершенствования, если мы не в состоянии эти ошибки отыскать. И очень часто мы не способны воспринимать ошибки, пока не осознали возможность чего-то лучшего. Гонка японцев за качеством в производстве не имеет конца (коль скоро они начали ее), потому что, как бы хорошо нечто ни было сделано, всегда есть возможность сделать это еще лучше. Однако западная традиция критического мышления подразумевает, что мы прежде должны обнаружить ошибки, а затем искать способ их устранения, вследствие этого не имеющее недостатков не может быть усовершенствовано.

Итак, можно видеть, что критическое мышление в качестве важнейшего элемента нашей мыслительной традиции имеет существенные недостатки и, даже когда работает исправно, в конечном итоге базируется на восприятиях, которые мы предпочитаем рассматривать в качестве абсолютов.

 

Кривая Лаффера

 

Налоги дают деньги в казну, следовательно, чем выше налоги, тем больше будет собрано денег. Производительность в промышленности — вещь хорошая, стало быть, чем выше производительность, тем лучше.

Кривая Лаффера[26], возможно, является самым простым и ярким примером, иллюстрирующим недостатки традиционной настольной логики. Ее создатель утверждал, что всегда наступает момент (в виде точки на его кривой), после которого дальнейшее увеличение налогов приводит к сокращению поступлений в казну. Это происходит оттого, что по достижении определенного момента уменьшается мотивация к труду и люди начинают тратить много времени и сил, защищая свои доходы от налогообложения различными способами. После названного момента компании избирают вид деятельности по принципу «целесообразности с точки зрения налогового бремени», а не по коммерческим или производственным соображениям. За последние несколько лет во многих странах, в частности в США при Рейгане и в Великобритании при Тэтчер, были снижены налоги. Может показаться, что налоговые поступления действительно увеличились в связи с этим. Итак, вплоть до некоего пика рост налогов приводит к увеличению поступлений в бюджет, а после него — к уменьшению. Данный процесс, описанный графически, дает кривую Лаффера, которая по форме напоминает остроконечный горный пик.

Производительность на производстве необходима для конкурентоспособности. Высокая производительность труда предполагает более низкую себестоимость продукции. В таком случае имеется свободный капитал для реинвестирования, а акционеры удовлетворены деятельностью компании. Во всяком производстве любая технологическая операция должна быть освобождена от «лишнего жира». Каждый доллар капитала должен иметь высокую отдачу. Все заводы должны быть задействованы максимально. Бизнес-методы совершенствуются из года в год. Несколько лет назад потребность в вагонах составляла в США 50 тысяч в год. Сегодня эта цифра снизилась до 12 тысяч. Это не оттого, что снизилась интенсивность железнодорожных перевозок, а оттого, что каждый вагон в настоящее время успешно эксплуатируется в течение не двух, как ранее, а десяти месяцев. Компьютерный контроль качества совершил это чудо. Кто же будет спорить, что такая эффективность производства замечательна?

Все это правильно, но лишь до определенного момента. Далее более высокая производительность означает хрупкость и потерю гибкости.

Можно подогнать производительность и эффективность под обстоятельства, однако если эти обстоятельства изменятся, тогда не будет больше «лишнего жира», прокладки, которую можно заменить на более тонкую, не будет свободы в действиях. Поэтому самая эффективная организация может потерпеть крах весьма неожиданно. Вы освобождаетесь от всех отраслевых подразделений, которые не обеспечивают необходимой отдачи (при которой цена на ваши акции растет), а затем крупный конкурент делает неожиданный рывок в вашем основном поле деятельности — и вы внезапно оказываетесь в трудном положении.

Новым словом в бизнесе является «гибкость». Вместо того чтобы все больше повышать свою производительность в производстве велосипедов, у вас так называемое гибкое производство. Если велосипеды пользуются спросом, вы их выпускаете, если же в цене медицинское оборудование, вы переключаетесь на него. На электростанциях обзаводятся комбинированным источником энергии. Если мазут дорог, пользуются углем; если же газ подешевел, переключаются на газ.

Закон необходим для того, чтобы общество нормально функционировало. Однако можно дойти до абсурда, если однажды акушерки прекратят принимать роды по той причине, что страховка от медицинских ошибок и соответствующая ответственность делают работу в этой сфере слишком дорогим удовольствием. Своей вершины подобные абсурдные случаи достигли в США, где правовые вопросы составляют важнейшую заботу в любом бизнесе. Мне как-то сказали в крупной европейской корпорации, что в Европе одно подразделение нередко делит одного юриста с другим подразделением. В США эквивалентного размера подразделение содержит в штате пятьдесят юристов на полной ставке. Юристам надо зарабатывать на жизнь, и если вы можете выручить больше денег из судебной тяжбы, чем из производства товаров, то сообразно этому и пишутся правила игры в обществе. Я вернусь к рассмотрению данного вопроса позднее, когда буду говорить о концепции «лудекии» (когда занимаются игрой ради самой игры).

В настольной логике различные кусочки головоломки-мозаики лежат перед вами на столе. Синий кусочек — это синий кусочек, и он не может неожиданным образом стать красным. Атрибут прикреплен к объекту перманентным образом. Нечто принадлежит к некоей категории или же не принадлежит. Не существует механизма, посредством которого предмет мог бы выйти из своей категории и перейти в другую. Логическая система не работала бы, если бы в ней не имела места названная перманентность. Если бы нам приходилось опираться на обстоятельства на каждом шагу, у нас не была бы тогда в ходу классическая логика, а мы пользовались бы больше водной логикой, о которой я упоминал ранее и о которой расскажу более подробно позднее.

Большинству традиционных философов был известен упомянутый крупный недостаток системы категоризации. Трудность состоит в том, что точку перелома (пиковую точку на кривой Лаффера) нелегко определить в конкретных понятиях. Отсутствие соли в пище — плохо, немного соли — хорошо, больше соли — плохо, однако точка перехода от нормы к избытку может быть различной у разных людей. Философы попытались обойти эту проблему довольно шатким образом: они придумали тезисы «умеренность во всем» и «золотая середина». Но это выглядит скорее как родительское наставление, нежели как логика.

Достаточно очевидно, что не есть — это плохо, есть в умеренных количествах — хорошо, а слишком много есть — опять плохо. Озабоченность многих американцев по поводу тучности свидетельствует о практичности такой логики. Быть высоким — это хорошо, но быть очень высоким не лучше, если, конечно, вы не собираетесь стать баскетболистом. Некоторые вопросы несложно разрешить на основе понятий «достаточность» или «пребывание в пределах разумного». Некоторые расходы на оборону — хорошо, но в какой момент можно сказать, что дальнейший рост военных расходов попадает в категорию «плохо» или оказывается пустой тратой ресурсов?

Основным назначением настольной логики было освобождение нас от необходимости принятия трудных решений. Предполагалось, что требуется лишь отнести вопрос к той или иной категории, после чего решение приходит само собой.

Истина — это хорошо, справедливость — хорошо, экология — хорошо, семейные отношения — хорошо, общество и коллектив — хорошо. Можно ли определить какую-либо точку, после которой слишком многое из перечисленного становится чем-то неприемлемым, плохим? Возможно, что нет, но даже если мы смогли бы определить такую точку, то никогда не признали бы этого, поскольку оппоненты тогда с легкостью доказали бы, что. такая точка уже была достигнута в том или ином. Мы прикрепляем к вещам перманентные ценники по той причине, что не хотим оказаться перед необходимостью принимать множественные трудные решения.

Ценник есть часть нашего перцепционного паттерна в таких случаях. Можно взять в руку деревянное изделие причудливой формы и спросить себя: «Есть ли от этого какая-то польза для меня?» Однако когда слышим слова «экология», «производительность» или «закон», мы автоматически знаем, что это «хорошие вещи».

Довольно много проблем в обществе вытекает из того, что мы не можем понять, что кривая Лаффера (я предпочитаю называть ее для себя солевой кривой) применима ко многим вещам. Знание — хорошо, поэтому, казалось бы, больше знания должно быть еще лучше. Однако, как мы видели, это необязательно так, поскольку лишние знания способны служить препятствием для оригинальности мысли в научных исследованиях. Критика — хорошо, потому, казалось бы, больше критики еще лучше. Наступает, однако, момент, когда самодовольный негативизм становится самоцелью. Демократия — хорошо, но не может ли слишком много демократии быть плохо?

Я пишу не об абсурдных крайностях, поскольку довольно легко показать, что крайность в чем бы то ни было, скорее всего, принесет вред, но о тех ситуациях, где переход в количестве происходит в пределах нормы, как, например, в случае с добавлением соли в пищу.

 

Решение проблем

 

Имеется простое высказывание, которое чуть было не разрушило всю промышленность Америки: «Если поломки с вещью не произошло, не чините ее». Как такой простой — и, по всей видимости, разумный — афоризм мог иметь такой катастрофический эффект? Рабочей концепцией в промышленности Америки было: «Будем продолжать делать то, что мы делаем, и если что-то идет не так (ломается), исправим это и пойдем дальше. Таково наше кредо». Это сервисная концепция бизнеса, и она на протяжении многих лет являлась доминирующей и достаточной.

Затем стали появляться конкуренты: японцы, «тихоокеанские тигры»[27], западные немцы. Они понимали, что не смогут конкурировать, просто делая то же самое. Поэтому стали искать пути совершенствования своего бизнеса. Это подразумевало способы производства более качественной продукции, а именно: решаем возникающие проблемы и продолжаем работать по-старому. Поэтому конкуренты стали уделять внимание вещам, не представляющим проблему: можно ли улучшить дизайн здесь; можно ли удешевить производство этой детали; как повысить надежность этого изделия?

«Если вещь не сломалась, не надо чинить ее» — прямая противоположность конкуренции. Выражение подразумевает наличие статического мира, где то, что вы делаете в данную минуту, будет достаточным всегда. Это противоположно по духу прогрессу в любой сфере деятельности. Соответствующий урок уже извлек для себя производственный сектор, но по-прежнему ничему не научились такие сферы, как образование, политика, экономика, международные отношения. Мы склонны иметь ментальность по типу «решение проблем». Мы предполагаем, будто то, что мы делаем, хорошо, и если имеется отклонение от нормы, необходимо его исправить, как мы починяем проколотое в дороге колесо. В американской психологии и образовании существует вреднейшая традиция рассматривать всякое мышление как решение проблем. Специалисты в сфере образования ныне поговаривают о введении предмета «решение проблем» в школьный курс, но находят неприемлемым говорить о введении предмета «навыки мышления» (поскольку это то, чем образование должно было, собственно, заниматься все это время).

Нет никаких сомнений, что решение проблем является важной частью прикладного мышления и что мы можем использовать его в качестве «большого слова», включающего в себя все целенаправленное мышление: мы хотим куда-то попасть — как нам туда попасть — давайте решим задачу/проблему. Но как и со всеми «большими словами» (проблема с водосборной площадью), наше восприятие в скором времени ограничивается видением проблемы в чистом виде: что-то не в порядке, давайте исправим это. Исключенными оказываются мышление в отношении возможностей, инициативное мышление, ищущее совершенствования, и все те другие типы мышления, в которых мы мыслим о вещах, не являющихся, вообще говоря, «не в порядке».

Решение проблем и критическое мышление представляют собой часть одной и той же культурной традиции: давайте исправлять ошибки, давайте вскрывать недостатки. При этом мы не отдаем себе отчета, что это все сервисные процедуры. Они предполагают, будто то, что мы имеем, есть совершенная система, а если и не совершенная, то неуклонно прогрессирующая в этом направлении посредством эволюции. Все, что нужно делать мыслящим людям, это вести автомобиль по известной дороге, не уклоняясь от курса, ремонтируя те части, которые выходят из строя. Понятие прогресса посредством перемен в восприятии, парадигматических сдвигов и непосредственного использования дизайна не находит здесь места.

Приступая к решению проблем, мы обычно используем традиционный метод. Анализируем ситуацию. Затем ищем способ устранить причину проблемы. Устранение причины часто приводит к решению проблемы: если нам мешает при ходьбе торчащий внутри ботинка гвоздь, мы удаляем гвоздь; если слишком легкодоступный кредит приводит к росту инфляции, банки повышают процентные ставки; если в воде присутствуют бактерии холеры, мы меняем источник водоснабжения или употребляем сугубо кипяченую воду; если кольцевой уплотнитель в ракете дает течь, мы меняем ее дизайн, с тем чтобы уплотнителя не было вообще. Однако не все проблемы могут быть решены путем устранения причины. Причину можно не найти. Или ее удается найти, но устранить невозможно (землетрясение или засуха). Или может быть целый клубок причин, устранить который опять-таки весьма трудно (межобщинная рознь).

Устранить причину — это лишь один из постулатов решения проблем, однако очень много сил у нас тратится на данный конкретный подход вследствие нашей культурной традиции в сфере логики и даже концепции греха. Примитивная связка «причина и следствие» в нашем сознании подразумевает, что всегда должна иметься причина — поэтому давайте найдем и устраним ее.

Какими еще могут быть подходы? Например, дизайн. С таким подходом мы говорим себе: «Имеется ситуация. Как нам двигаться вперед?» Задумав построить новый город в болотистой местности, мы могли бы сказать: «Давайте уберем причину — болото». Но если мы хотим построить город в пустыне, нам не надо убирать весь песок, а вместо этого мы говорим себе: «Здесь пустыня. Каков должен быть дизайн домов, чтобы они прочно стояли на песке?» Поэтому в случае с проблемами вроде той, что имеет место в Северной Ирландии, можно было бы попробовать устранить причины, однако это весьма сложно сделать, поскольку те уходят корнями в далекое прошлое, или вы могли бы использовать дизайн и придумать выход из сложившейся ситуации.

Другой подход, имеющий много общего с дизайном, состоит в том, чтобы изменить систему. В сложной интерактивной системе можно менять связи и отношения: некоторые убирать, вводить новые, изменять параметры отношений. Очень часто бывает, что, когда вы изменяете правила игры, человеческая природа и жадность быстро находят способ управлять новой системой вполне эффективно. Когда американские страховые компании пожелали сократить быстро растущие больничные расходы, они ввели в практику «Diagnosis Related Groupings» (DRG)[28]— систему, гарантировавшую возмещение будущих расходов больницам по твердой ставке за каждую диагностическую группу. Больницы в скором времени обнаружили, что они заработают больше, если будут отпускать пациентов домой раньше, чем если будут держать их долгое время (возможность судебного иска на предмет врачебной ошибки является определенной защитой против практики слишком скорой выписки пациентов).

Вместе с тем наши мыслительные традиции всегда отдавали анализу предпочтение перед дизайном. Довод тут следующий: если мы как следует проанализируем нечто, то обязательно найдем причину, после чего сможем устранить ее. Такой постулат не является неверным, однако область его применения ограничена. Мы, однако, продолжаем учить других анализу, но не дизайну. Это потому, что анализ видимым образом требует только логики (что является заблуждением, поскольку ему также нужно творческое восприятие), тогда как дизайн подразумевает творчество, с которым мы пока не научились обращаться.

На данном этапе некоторые философы могли бы спрятаться за словесную игру: «Все должно иметь причину. Проблема должна иметь причину. Если проблема решена, тогда по определению ее причина также была устранена. Неважно, как вы устранили причину, главное — причина была устранена». Такого рода описательные умозаключения в ретроспективе поддерживают интеллектуальное развитие. Ситуация в точности та же, что мы видели в использовании слова «интеллект». «Всякое поведение, которое морально, эффективно и полезно, является интеллектуальным, и поэтому мышление интеллектуального человека не может быть неэффективным. Если человек мыслит плохо, тогда по определению он не является интеллектуальным человеком». «В логике не может быть ошибок, потому что по самому своему определению она свободна от ошибок, иначе это не истинная логика». Такого рода доводы можно слышать вновь и вновь, и они, по правде говоря, являются чистейшей описательной словесной игрой.

Существует, вероятно, много причин для традиционного британского хулиганского поведения на футбольных матчах и в других местах. Данные причины, возможно, включают непрочные семейные узы, низкую дисциплину, стремление следовать моде и подражать сверстникам, скуку, поп-культуру с ее свободой самовыражения, стремление отрешиться от сложностей жизни в обществе, юношескую агрессию, не находящую выхода, насилие на экранах телевизоров и так далее. Можно либо попробовать устранить все эти причины, либо попытаться придумать способ движения вперед посредством дизайна.

Таким образом, традиции решения проблем и устранения причин вполне действенны в пределах своих возможностей, но они лишь часть требуемого мышления. Как и вообще с большей частью традиционного мышления, оно корректно вплоть до какого-то момента, после которого оно перестает быть адекватным. И при этом мы по-прежнему удовлетворены тем, что имеем.

Многие мужчины в Америке бреют каждое утро область лица над верхней губой. Задумывался ли кто-нибудь, кто пользуется обычной безопасной бритвой, над тем, что, быть может, легче будет бриться, если бритву держать неподвижно, а вместо нее двигать головой. Надо сказать, получается действительно лучше. Но никому это в голову не приходит, потому что нет «проблемы, которую надо решить». Однако прогресс не приходит путем простого решения проблем.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!