Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ИСТЕРИЧЕСКИЙ РОМАНТИЗМ И ФАНТАЗИИ



Как уже отмечалось, истерическая личность замещает объективный мир романтическим и сентиментальным. Однако неверно считать, что истерики полностью погружены в романтические фантазии. Фактически часто оказывается, что их фантазии не являются очень развитыми. Говоря об истерическом романтизме, мы имеем в виду не время, проводимое в романтических мечтаниях, а скорее романтическую склонность, пронизывающую ежедневные мысли и суждения.

Как мы знаем, истерические личности склонны к мысли, что придет-Прекрасный-Принц-и-тогда-все-будет-хорошо, они ностальгически идеализируют фигуры из прошлого и сентиментально смотрят на настоящее. Ностальгические и идеализированные воспоминания (вне зависимости от их специфического содержания) основаны на впечатлительности, которую я описал выше. Как правило, в таких воспоминаниях не хватает фактических деталей, и создается впечатление, что объективные факты или детали все испортят.

То же самое качество присутствует и в истерической идеализации партнера или объекта романтической любви; истерические личности с легкостью не замечают очевидных недостатков, что является важным аспектом романтической любви. Тут, следует добавить, что с такой же легкостью они чувствуют полное отвращение, так же совершенно не замечая множества деталей. В истерически-романтическом взгляде на жизнь есть и свои злодеи, и свои герои. Истерическая пациентка, мгновенно идеализирующая встреченного мужчину, скорее всего столь же быстро почувствует отвращение к кому-то другому (например, к человеку с физическим уродством или непривлекательному) и ужас по отношению к третьему. Романтическая склонность не привязана к определенному содержанию, хотя одни содержания подходят ей лучше, чем другие. В романтизме отсутствуют сложные или противоречивые фигуры или воспоминания, являющиеся признаками реальной жизни.

Если задать себе вопрос, какие содержания или стороны жизни будут доминировать в ментальной жизни впечатлительной личности, то ответ будет такой: живые, яркие, эмоционально напряженные и эмоционально провоцирующие аспекты. Именно такие стороны замечает истерическая личность, и именно они составляют содержание романтических мыслей. Каждый человек в жизни что-то ищет: компульсивный человек ищет техническую информацию, параноик, еще более интенсивно, ищет ключи, а другие люди, — и среди них истерики, - ничего не ищут, а просто что-то сваливается им на голову, и они видят в жизни поражающие их живые и яркие вещи. И потому простые фактические детали, менее яркие аспекты, противоречия и сухие нейтральные стороны жизни для истериков остаются незамеченными. Субъективный мир у них яркий и захватывающий, но ему не достает плотности и фактов.



Например, истерическая пациентка смотрит на кабинет терапевта, как на таинственное место, где обитают темные силы, потому что впервые переступив порог, она оказалась под впечатлением двустворчатых дверей, тишины и больших кожаных кресел. Лишь несколько месяцев спустя, она начинает замечать в комнате другие, более привычные предметы: картины на стене, ковер и т. п., — все, что лишало комнату таинственности Я хотел бы рассмотреть еще одну истерическую черту, тесно связанную с романтической склонностью. Это театральность или актерство, которое часто ярко выражено в истерическом поведении. В связи с актерством истериков мы обычно думаем только об их эмоциональности, но такое поведение отличается не только эмоциональностью. Это скорее преувеличенная и неубедительная эмоциональнось (например, когда истерик рассказывает фальшиво-драматическим голосом, делая выразительные жесты, про «боль и муки», которые причиняет ему его подруга). Но хотя театральность и драматические преувеличения у истерических личностей встречаются сплошь и рядом, они не выглядят неискренними. Иными словами, они не преувеличивают и не драматизируют свои чувства сознательно, чтобы добиться конкретной цели или произвести какой-то особый эффект. Фактически они не осознают, что играют. Если после особо впечатляющей театральной сцены намекнуть истерику, что чувства, которые он пытается изобразить, не очень-то убедительны или что он сам, возможно, не вполне верит в то, что говорит, то скорее всего он не разозлится от того, что сцена не удалась, а искренне удивится, растеряется и смутится. Способность истериков действовать неестественно и этого не замечать — поразительна и отражает природу их отношений с реальностью. Я попытаюсь это объяснить.



Похоже, что романтическое, мечтательное, нереальное и неплотное восприятие мира истериком распространяется и на него самого. Он не ощущает себя материальным существом с фактологической историей. Часто он вообще не осознает своей истории, а если и осознает, она ему видится ему в форме романа, населенного впечатляющими романтическими или идеализированными персонажами. Он и сам чувствует себя персонажем этого романа, Золушкой или героическим и отважным Дон Жуаном. Наблюдая за истерической театральностью, часто создается впечатление, что человека «уносит» его собственная игра, и по-моему, в этом есть доля истины. Он не укоренен в своем фактическом существовании и своей истории, в твердых убеждениях и в ощущении реального, объективного мира. Вместо этого его действительно «уносят» немедленные реакции, и внимание захватывают живые впечатления, романтические провокации, смена его собственного настроения и образы его фантазий. Его «отключает» неглубокое, но присутствующее чувство.

Часто, когда я слушал истерическую пациентку, и она оживленно говорила, перескакивая с одной темы на другую, — то о своем разочаровании, то о забавном случае, то о восхитительном человеке, с которым она только что познакомилась, — у меня (и, думаю, у других терапевтов тоже) создавалось впечатление, что я понятия не имею, что же она чувствует, или какое у нее «в действительности» настроение. Несколько раз я говорил пациентке об этом впечатлении и получал в ответ интересное подтверждение. Она очень радостно отвечала буквально следующее: «Я не знаю, что я на самом деле чувствую». Но такие пациентки, наверное, имеют в виду что-то такое: «Я не знаю, на что я похожа». Они чувствуют себя невесомыми и парящими5, это их то привлекает, то отталкивает, их захватывает сначала одно, потом другое. У них нет чувства собственной плотности и целенаправленности, позволяющей сопротивляться впечатляющим, но мимолетным влияниям. Эмоциональное поведение или идеи истерической личности не коренятся в настоящем, глубоком интересе, в долгой истории или в постоянной цели. Позже мы еще вернемся к этому вопросу.

Еще один аспект отношения истерической личности к реальности можно описать в терминах детской игры, в которой можно проиграть или выиграть что-либо ценное. Дети говорят: «Давайте играть «по-настоящему»», или: «Давайте играть «понарошку»». Это разделение не имеет ничего общего с правилами игры или деятельности и потому не влияет на поведение и не заметно со стороны. Вопрос только в том, будут ли результаты игры иметь материальные последствия, и какие чувства в отношении игры испытывает человек. «По-настоящему» означает, что игра считается серьезным делом. Если внимательно понаблюдать за истерическими людьми, можно заметить, что для них может «не считаться» серьезным то, что остальное люди считают весьма серьезным событием. Эта черта субъективного истерического восприятия безусловно связана с впечатлительным, нереальным и мечтательным субъективным миром, по она заслуживает особого внимания.

Эта склонность становится явной, когда истерик удивляется какому-либо событию, являющемуся следствием его собственных действий или событий, о которых он прекрасно знал; это событие мог бы предсказать любой другой человек.

Пациентка средних лет, вышла замуж за человека, моложе себя па много лет. Она начинает замечать, что муж проявляет явные признаки возрастающего недовольства браком. Чтобы его успокоить, она предлагает ему пройти психотерапию. Он соглашается, но вскоре после этого заявляет, что хочет развестись. Она потрясена.

Другая истерическая пациентка (ей под тридцать) не чувствует энтузиазма, когда ее сестра (про которую пациентка знает, что она много пьет и не отличается целомудрием) спрашивает, нельзя ли ненадолго переехать к ней. Несколько лет назад сестра соблазнила мужа пациентки, и это послужило причиной развода. Хотя пациентка понимает, что «при определенных условиях» история может повториться, но не считает, эту «возможность реальной» и соглашается на просьбу сестры. Однако то же самое происходит и с ее новым мужем, пациентка об этом узнает — после того, как об этом узнали все вокруг — и страшно удивляется. Она говорит: «Знаете... я действительно думала о такой возможно у меня появлялась эта мысль..., но я никогда не думала, что так действительно случится».

У третьей пациентки, тридцатилетней женщины, периодически случаются припадки истерической ярости, направленные, главным образом, на ее мужа. Она поразилась, когда муж ей однажды сказал, что не может больше этого выносить. «Он действительно имел это в виду», — с изумлением говорит она и добавляет: «Но ведь я же вовсе не имела в виду того, что ему говорила».

Если бы эти люди настойчиво и серьезно задали себе определенные вопросы, то скорее всего, получили бы верные ответы, то есть предугадали бы развитие событий, или хотя бы поняли, что возможность такого развития событий очень вероятна. Но они не задавали себе этих вопросов настойчиво и всерьез. Разумеется, у них могли быть мотивы избегания ответов, но чтобы исказить реальность, недостаточно только одного мотива. Это стало возможно лишь благодаря их рассеянному, впечатлительному мировоззрению — отсутствию острого взгляда на простые жесткие факты, и именно потому им удалось избежать этих серьезных вопросов.

У других людей, включая нормальных, в жизни тоже случается что-нибудь подобное. Удивляясь такому повороту событий, они говорят: «Теперь я это понимаю, но раньше я просто не думал, что это действительно может случиться». То же самое бывает и с пациентами, находящимися в состоянии легкой истерии — если терапевт резко фокусирует их внимание, сперва они удивляются, а через несколько секунд комментируют: «Но я всегда это знал». И для истерической личности — это основное правило. Реальные факты и реальные последствия этих фактов они видят лишь очень смутно, периферийным зрением; они рассеяны до тех пор, пока события или люди настойчиво им не скажут: «Смотри!».

Чувство, что происходящее на самом деле не считается, или, вернее, отсутствие чувства, что происходящее действительно считается, наиболее заметно, когда события ему решительно противоречат. Однако это чувство постоянно присутствует и является аспектом многих типичных истерических склонностей. Например, иногда оно проявляется в игнорировании фактов, говорящих о денежных затруднениях. У более импульсивных историков, поглощенных страстным романом, именно это чувство составляет основу ощущения, что «все неважно, кроме нас двоих». Возможно, это одна из причин, из-за которых старость застает этих людей врасплох. Это чувство составляет часть истерической незрелости и наивной невинности многих историков. Оно же присутствует в культурной незрелости женщин, которая теперь встречается лишь в определенных слоях среди южанок. Это чувство родственно истерической наивности, но отличается от фактуальной наивности, которая тоже присутствует у истериков. Это скорее отношение к реальности, а не ее игнорирование. Поэтому мы должны не приписывать это чувство тенденциям вытеснения, а соотнести и то, и другое с общим методом познания и субъективным восприятием.

У этого отношения к реальности есть одно интересное проявление, хорошо известное в психиатрии. Часто отмечалось, что истерики способны относиться к своим симптомам с удивительным безразличием (например, к конверсионным симптомам), la belle indifference, как говорили во времена описательной психиатрии. Теперь это выражение можно услышать редко: возможно, потому, что в наше время нечасто встречаются драматические конверсионные симптомы. Но безразличное отношение (пли, ощущение, что это на самом деле не считается) все еще можно встретить.

ИСТЕРИЧЕСКИЕ ЭМОЦИИ

В истерической эмоциональности существует интересный парадокс. Если правда, что фантазия пронизывает ментальную жизнь истерика, а чувство нематериальности и неопределенности характеризует и это восприятие внешнего мира, и его самовосприятие, то как же у него складываются такие живые, интенсивные эмоции? Можно предположить, что интенсивная эмоциональная жизнь, сильные чувства лучше всего гарантируют живое и интенсивное самоощущение, но в этом случае получается иной результат. Об этом парадоксе неплохо вспомнить, когда мы будем подробнее разбирать истерическую эмоциональность, Я хотел бы начать с ее крайнего проявления - с истерического эмоционального взрыва.

Часто истерические взрывы становятся основной жалобой и приводят истериков на терапию, хотя чаще всего недоволен не пациент, а его родственники, которые являются потерпевшими от истерического взрыва. Легко заметить, что, кроме коротких периодов раскаяния после каждого эпизода пациента этот симптом не беспокоит. Вероятно, чаще всего — это взрывы ярости, но они могут смешиваться с ощущениями депрессии.

У одной типичной пациентки, двадцатишестилетней женщины, такие взрывы случались часто после того, как она куда-нибудь отправлялась со своим женихом. Как правило, начало вечера проходило мирно, но в машине, по пути домой, она начинала (с напряжением, но все еще себя контролируя) критиковать поведение жениха: например, этим вечером он был к пей недостаточно внимателен. После она всегда признавала, что выбирала самый тривиальный повод для раздражения. Как бы там ни было, через несколько минут ее жених либо пытался защититься, либо извиниться за свое поведение. Ее ярость разгоралась, она начинала его обвинять, кричать и швырять все, что попадалось под руку. Взрыв вскоре превращался в обиду и полностью прекращался лишь тогда, когда она, все еще обиженная, покидала жениха.

Во время этих взрывов, вне зависимости от повода, содержание ее обвинений было приблизительно одинаково. Она просто обвиняла его так, чтобы, как ей казалось, больнее всего его ранить. Так, она обвиняла его в эгоизме, нечувствительности и язвительности и т. п. Однако я снова хотел бы обсудить не специфическое содержание эмоциональных взрывов, которое у разных пациентов и в разных ситуациях разное, а общую форму.

Я уже высказывал предположение, что безразличие истерической личности к симптомам в какой-то степени проявляется и в ее отношении к этим эмоциональным взрывам. Я хотел бы вернуться к этому факту и рассмотреть его повнимательнее, поскольку реакция, следующая после симптома, и ретроспективное отношение к нему мне кажутся его частью, которую необходимо понимать. Если истерическое безразличие и отвержение конверсионных симптомов заслуживают внимания, то реакция на эмоциональные взрывы заслуживает его еще больше, В конце концов, конверсионные симптомы остаются загадочным и эфемерным явлением. В случае же собственных чувств и реакций, к том)' же таких живых, эту отстраненность понять гораздо труднее. Однако я считаю, что наблюдения подтверждают тот факт, что истерики относятся к своим эмоциональным взрывам так же, как они относятся к конверсионным симптомам: то есть не считают содержание взрывов своими настоящими чувствами, а воспринимают их, как нечто их посетившее или скорее прошедшее сквозь них.

Пациентка из приведенного мной последнего примера говорила о своих взрывах так, что, если бы не подробности, можно было бы подумать, что она не присутствовала в той ситуации. Один или два дня были наполнены сожалением и раскаянием, но этот период быстро проходил, и даже в раскаянии проскальзывали намеки на отстраненность, которая со временем становилась все сильнее. Даже в первые несколько дней, когда она со слезами вспоминала об этом эпизоде и была искренне обеспокоена чувствами своего жениха, то говорила о своем взрыве так — а эта черта очень важная, словно он не имел ничего общего с ее чувствами. Тут важно не только то, что эта весьма умная женщина не догадывалась, что чувства, так интенсивно проявившиеся несколько дней назад, не могут сейчас совсем отсутствовать. Более того, она явно не считала, что вообще чувствует по отношению к жениху то. что у нее вырвалось в момент взрыва, и в действительности не чувствовала этого даже в тот момент. Наоборот: и в период раскаяния, и позже она говорила об этом, как о таинственном припадке, полностью подчинившем ее себе; короче говоря, она этого не чувствовала. «Но я так не считаю» — говорила она с удивлением, и ее удивление не выглядело наигранным. И при этом добавляла, что и тогда так не считала. Совсем наоборот, говорила пациентка, она любит и уважает своего жениха. И говорила это очень искренне и убедительно.

Иногда пациентки соотносят свои взрывы или, как они их называют, припадки, с менструальными периодами, но эта женщина с неохотой отказалась от этой теории, и то не до конца, несмотря на то, что даты не совпадали. Другая пациентка со схожими симптомами, читала книги по психоанализу и таким образом была посвящена в таинство психоанализа; после того, как все теории и отношении ее взрывов отпали, она стала искать разгадку в своей истории и в «бессознательном». "Почему" Почему? Я говорю то, что вовсе не имею в виду. Я не знаю, почему... Возможно из-за брата - я всегда чувствовала, что он меня отвергает. Но я не помню, чтобы я на него злилась. Возможно, мне было больно, но...»

Здесь очень легко пойти по ложному следу; этот поиск «причины» эмоциональных взрывов в детстве или бессознательном — не просто поиск инсайта. Это подтверждение убежденности пациентки, что такие взрывы не выражают ее чувств, а являются чуждой силой («бессознательным»), которая овладевает ей. Это безусловно защитное заявление. Фактически пациентка хочет поверить в свое временное помешательство и ищет случайный или провоцирующий аспект, который это подтвердит. Но несмотря на ее утверждение, имеющее защитную цель, оно совершенно обоснованно, ибо отражает ее реальные переживания. Фактически, едва осознав содержание этого переживания («это были не мои чувства»), невозможно не вспомнить другой, весьма распространенный вид истерического симптома, а именно: диссоциативную личность, у которой полностью теряется даже память о мыслях и поведении мистера Хайда, как только он перестает действовать.

Изучая эмоциональные взрывы, важно отметить еще одну, более общую черту поведения и эмоциональной жизни истерических пациентов. Обычно они ведут себя очень мирно. Пациентка из первого примера считала себя «порядочной», и так оно и было, и ее удивленное раскаяние после взрыва всегда содержало такие чувства: "Как же возможно, чтобы я, такая хорошая и порядочная женщина, так себя вела?" За исключением яростных взрывов, она была очень тихой и старательно избегала агрессивных высказываний (причем, считала агрессивными даже такие высказывания, которые другим показались бы вполне мирными). Любое мало-мальски агрессивное заявление или требование она расценивала как «грубое» или «отвратительное» поведение. Хотя она считала, что старается не причинять боли другим, несомненно, в первую очередь она сама не могла перенести «грубости». Однако, именно те люди, с которыми она обычно так осторожно общалась, время от временя становились объектами чудовищного взрыва ярости.

Для этих людей характерна комбинация аффективных взрывов и тихого поведения, и некие параллели можно найти и в других эмоциональных областях. Например, хорошо известно, что некоторые импульсивные истерические женщины, отдаваясь время от времени взрывным эмоциональным увлечениям, остаются сдержанными в более постоянной и ровной любви.

Как нам это все понять? Достаточно ли сказать, что аффект истерика неглубокий, эфемерный и мимолетный, а не глубокий и постоянный? Описание звучит убедительно, если признать, что взрывы ярости умещаются в рамках «неглубокого» аффекта. Возможно, объективно описывая ее чувства как «неглубокие», мы говорим о том же, что субъективно воспринимает пациентка, когда говорит: «На самом деле я этого совсем не чувствовала»; Но, по-моему, это заявление не слишком углубляет наше понимание истерических эмоций и, в особенности, не проясняет связь подобных аффектов с другими аспектами истерической деятельности.

Давайте вспомним, что говорилось в отношении когнитивной деятельности истериков и об их субъективном восприятии. Я описал их познание как впечатлительное, немедленное и глобальное. Когнитивное восприятие истерика — это не восприятие фактов и разработка суждений, а восприятие интуитивное л впечатлительное. Кроме того, это люди, чьим вниманием легко завладеть, они легко внушаемы и увлекаются любым впечатлением, которое в данный момент задевает их за живое. Поэтому их суждения легко изменяются; они не уходят корнями в твердые убеждения, которые не продуманы и не основаны на знаниях или фактах личного опыта (и по субъективному восприятию это тоже так). Из-за того, что их суждения и идеи не являются глубоко интегрированными продуктами, а скоротечными и изменчивыми, легко поддающимися влиянию мимолетных впечатлений, можно сказать, что эти идеи и суждения не вполне представляют самого человека. Теперь я хотел бы предположить, что истерические эмоциональные взрывы, то есть резкий выход аффекта, который быстро стихает, а позже воспринимается так, будто прошел сквозь истерическую личность, а сама она не принимала в нем участия, — эти взрывы происходят лишь при этом стиле деятельности и могут существовать лишь в контексте этого стиля.

Каким образом полубессознательный, полусформировавшийся импульс или ощущение трансформируются в конкретную эмоцию? Должен существовать некий интеграционный процесс, благодаря которому полусформировавшееся ощущение ассоциативно привязывается к существующим склонностям, чувствам, интересам и т. п., и таким образом, получает ассоциативное содержание (так сказать, набирает в весе) и одновременно становится более конкретным и сложным. Теперь давайте себе представим, что истерик характеризуется не только немедленным когнитивным восприятием, но и немедленным эффективным восприятием. Отсутствие комплексной когнитивной интеграции (то есть, быстрое, впечатлительное познание) будет сопровождаться немедленным проявлением аффектов. Эти аффекты, едва пробудившись, врываются в сознание в качестве окончательного аффективного продукта, подобно сиюминутным глобальным впечатлениям, которые появляются в качестве окончательного когнитивного продукта. А это значит, что такие люди, как правило, характеризуются слишком быстрой и непроработанной организацией и интеграцией ментального содержания. В нормальном интеграционном процессе полуинтуитивная мысль становится сознательным суждением, полусформированное, смутное впечатление становится ясной идеей, а полуосознанное, сиюминутное ощущение становится конкретной и глубокой эмоцией; у истерической личности этот процесс является неполным и свернутым.

Эмоцию, которая появляется в сознании в качестве результата нормального процесса интеграции и ассоциативной связи полусформировавшегося импульса с существующими целями, интересами и вкусами, — такую эмоцию человек воспринимает как свою; она соответствует личности человека и глубоко его затрагивает. Но у истерической личности и в когнитивной, и в аффективной сфере такой интеграционный процесс отсутствует, И в этом смысле ощущение истерика, что он не участвовал в эмоциональном взрыве, соответствует действительности; в этом смысле, эти эмоции действительно не были его эмоциями. Недостаточность интеграционного процесса и развития является причиной того, что, с одной стороны, аффект был внезапный, резкий и изменчивый, а, с другой — он не был дифференцирован. Можно сказать, что истерический аффект, как и познание, не проявляется в ясном, хорошо дифференцированном сознании в качестве развитого, конкретного ментального содержания, а мгновенно доминирует и захватывает рассеянное и пассивное сознание.

Есть множество истериков, в основном женщин, для которых характерны не аффективные взрывы, а взрывы более или менее постоянные и менее интенсивные, по сравнению с теми, которые мы разбирали. У этих людей функционирует та же самая система. В романе Генри Джеймса один персонаж описывал героиню следующим образом: «Она это сказала, и сразу стало видно, что это женщина, говорящая с сильным французским акцентом все, что ей взбредет в голову».6 Я хотел бы добавить, что эта истерическая женщина «говорит все, что ей взбредет в голову» именно Потому, что любая едва сформировавшаяся прихоть, фантазия, мимолетное впечатление или сиюминутная эмоция в этот момент доминируют в ее сознании. В присутствии такой личности создается впечатление, что она сама не вполне участвует в этих проявлениях и аффектах. Мы знаем и ждем, что завтра она скорее всего забудет половину своих чувств, а про вторую половину скажет, что она «на самом деле вовсе не имела это в виду». Мне думается, именно это мы называем «неглубокими» истерическими эмоциями.

Метод деятельности, стимулирующий появление таких аффектов, как правило, вызывает их в большом количестве. Такие изменчивые эмоции по своей природе не требуют большой психологической интеграционной активности. Разумеется, я не имею в виду, что такие аффекты совершенно не зависят от развития психологических интеграционных способностей, а лишь хочу сказать, что они могут существовать и существуют, когда интеграционные способности слабо развиты. Детские эмоции, как правило, не такие утонченные, как у взрослых, но потому их нельзя назвать менее живыми, Одним из последствий этого обстоятельства оказывается то, что в определенных рамках (которые мы обсудим в следующей главе) психологическая организация, где сразу проявляются ментальные содержания, характеризуется, с одной стороны, «отсутствием глубины» и доминированием аффекта, а с другой стороны, обилием самих аффектов.

Кроме того, мы уже упоминали о том, что несмотря на крайнюю эмоциональность истериков, в определенных ситуациях они бывают очень сдержаны, и сейчас мы можем это понять. Очевидно, такое эмоциональное восприятие — взрывающееся и живое, по эфемерное и «неглубоко» переживаемое — соответствует романтическому восприятию мира и самих себя. Этот субъективный мир является продуктом истерического стиля, и в этом мире они могут более-менее комфортабельно жить. «Серьезная» же эмоция, которая действительно «имеется в виду», и серьезное убеждение совершенно не соответствуют такому субъективному миру и для истериков очень неприятны. Ведь истерики чувствуют себя невесомыми, а когда появляется такая эмоция или суждение (а поскольку человек не функционирует как совершенная машина, они всегда периодически появляются), они чувствуют нечто более материальное и стремятся этого избежать. Это относится к очень многим специфическим эмоциям или содержанию мышления. Таким образом, многие сентиментальные истерики часто сдержаны в любви и не имеют никаких политических убеждений.

Истерики вовсе не единственные, чье познание и субъективное восприятие характеризуется впечатлительными, быстрыми и слабо организованными ментальными содержаниями; есть люди, у которых это выражено гораздо ярче. В следующей главе я попытаюсь показать, что люди с пассивным или импульсивным характером еще больше наделены этими чертами, хотя для них вовсе не характерна сильная эмоциональность в обычном смысле этого слова. Скорее они склонны к импульсивным действиям, которые пи они сами, ни другие не воспринимают как действия, совершенные свободно, по собственной воле.


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Anna Freud, The Ego and the Mechanisms of Defense (London: Hogarth Press and Institute of Psychoanalysis, 1937), p.55.

2 Но иногда они оказываются невероятно переплетены между собой. Хорошим примером такого ограничения является неспособность человека вспомнить детали в состоянии интоксикации. Я не буду затрагивать вопросы сублиминального познания.

3 В этом отношении полезно ознакомиться с зкспериментальной работой I.H.Paul, «Studies in remembering: The Reproduction of Connected and Extended Vebral Material», Psychological Issues 1, Whole No.2 (1959).

4 Здесь нужно отметить то обстоятельство, что большинство истерических личностей составляют женщины.

5 Те, кто знаком с тестом Роршаха, знают, как часто у тестируемых истериков появляются образы невесомых плывущих вещей (можно сказать, что это образы их самих).

6 Henry James, The American in Four Selected Novels of Henry James (New York: The Universal Library, 1946), p.72.


ИМПУЛЬСИВНЫЕ СТИЛИ

Ряд стилей, которые мы собираемся рассматривать, не вполне подпадают под определенный психиатрический диагноз. В одном случае импульсивное поведение может быть основной чертой диагноза, а в другом случае, возможно, очень похожем, в диагнозе будет преобладать иной симптом. Поэтому в обсуждаемую группу входят импульсивные характеры, психопатические характеры и отчасти пассивно-невротические характеры или нарциссические характеры, а также некоторые мужчины-гомосексуалисты, алкоголики и. возможно, наркоманы.

Несмотря на видимые различия, эту группу объединяют общие черты поведения. Объединяют ее и аспекты, связанные с этим поведением: стиль познания, и в особенности, мотивации, и характерный тип восприятия действий.

Отличительной особенностью субъективного восприятия оказывается искажение нормального чувства намерения и воли. Эта особенность проявляется как «импульс, которому невозможно сопротивляться», и как «прихоть», играющая в жизни импульсивных людей важнейшую роль. Субъективное восприятие импульса — не такой уж простой вопрос. Иногда, из-за примитивной природы некоторых импульсивных действий создается впечатление, что импульсивные действия — это настоящие взрывы, в которых обычные системы деятельности или не задействованы или уничтожены. Я вижу другой вывод: субъективное восприятие импульса само по себе является признаком стиля деятельности.

Добавлю несколько слов, чтобы объяснить, почему я включил черты, обычно называемые «пассивными», в число разновидностей импульсивного стиля. Причина в том, что изучение двух формальных противоположностей — импульсивности и крайней пассивности — показывает их близкое родство. Я полагаю, что в связи с их сходством правильно будет сказать об общем пассивно-импульсивном стиле. В определенных условиях симптоматическое поведение может быть отнесено и к одной, и к другой категории. Не все импульсивные действия — живые и драматичные. Иногда тихое и внешне очень пассивное действие (например, когда алкоголик пьет), формально может быть неотличимо от гораздо более живого и внешне куда более импульсивного. Я также постараюсь показать, что субъективное восприятие крайне пассивными или «слабыми» людьми, своих собственных действий, в особенности, когда они «поддаются» внешнему давлению или искушению, чрезвычайно схоже с субъективным восприятием более типичного импульсивного характера.

СУБЪЕКТИВНОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ «ИМПУЛЬСА»

Импульсивный пациент, художник, так рассказывал о своем пристрастии к азартным играм: «Я сделал это просто так — не знаю почему». Что он имел в виду?

Возможно, пациент хотел сказать: «На самом деле я этого делать не хотел», или: «Я этого делать не собирался». Импульсивные люди часто говорят: «Я просто взял и сделал, почему — не знаю», иногда они говорят это с раскаянием и сожалением, иногда — нет. Такие утверждения, как и отстраненность истерика от эмоциональных взрывов, не всегда вполне искренни. Часто это не только выражение субъективного восприятия, но и оправдание — «Виновен, но намерений не имел».

Но как бы ни был преувеличен этот момент ради оправдания, он все равно отражает субъективное восприятие, отчасти похожее на восприятие истериком эмоциональных взрывов. Важное, необычное действие совершается без ясной мотивации, без решения или намерения. То есть, это действие, за которым не стоит ни конкретного умысла, ни намерения. Но это не принуждение и не подчинение моральным принципам. Это желание, стремление, или даже решение; но эти желания такие внезапные, преходящие и неуловимые, что их едва ли можно сравнивать с обычными желаниями или решениями. Они настолько неуловимы, что оправдание «виновен, но неумышленно», очень близко к правде. Это очень похоже на обычную прихоть.

Неуловимая мотивация варьируется у импульсивных и пассивно—импульсивных людей. Иногда она почти неотличима от обычной прихоти, разумеется, за исключением того, что эта «прихоть» может повлечь за собой куда более серьезные последствия. Так, психопат, объясняя ограбление, может сказать: «Мне просто так захотелось», — имея в виду свою внезапную прихоть. Другая разновидность субъективного восприятия — это ощущение -стремления» или «импульса». Но такое стремление или импульс являются не припадком, подчиняющим себе человека, а, скорее, искажением нормального желания, сильным ослаблением намерения, которое потом вообще отрицается ради оправдания. Из этого следует, что типичное определение непреодолимого стремления: «Я не хочу этого делать, но не могу контролировать свой импульс» — можно перевести так: «Я чувствую, что не должен этого делать, и решительно от этого уклоняюсь. Но, если я на них не обращаю внимания, мои руки, ноги и импульсы вдруг делают это сами, едва ли в содеянном меня можно винить».

В других случаях описывается, в сущности, та же неуловимая мотивация. Мы можем предположить (не забывая и о защитной функции), что это ответ на внешнюю провокацию или возможность — «Я этого не хотел, но когда я увидел, что деньги лежат на столе, я их просто взял». У пассивно-импульсивных, «слабых» характеров, которые мы разберем, позже, можно выделить еще один тип рефлекторного ответа: «На самом деле я этого делать не хотел, но он настаивал, и я просто сдался». Эти варианты: прихоть, стремление или импульс, податливость — с точки зрения формальных качеств они все очень похожи. Все они описывают сходное искажение нормальной мотивации', Все внезапные, преходящие, неуловимые желания или решения — это действия, в которых активное намерение заметно ослаблено.

Я уже намекал на то, что подобная модель восприятия дает импульсивным характерам возможность с легкостью проводить определенные защитные операции, Если говорить конкретнее, действительное ослабление намерения дает возможность защититься от личной ответственности перед другими или перед собой. Наверное, самая известная защитная операция — это «перекладывание ответственности».

Например, взломщик объясняет свои повторяющиеся преступления следующим образом: «Получается так, что каждый раз, когда я выхожу (из тюрьмы), мне никто не помогает, вместо этого появляется какой-нибудь парень и сует мне в руки лом».1

В сущности этот человек говорит, что в действительности он не собирался этого делать; просто он слаб и поддался искушению. Другой вид перекладывания ответственности можно видеть в соблазнительном искушении, например: «... тут лежали деньги...» Здесь такое же оправдание: «У меня в мыслях не было этого делать». Таким образом, перекладывание ответственности является эквивалентом неконтролируемого импульса, поскольку в обоих случаях говорится: «Я это сделал, но, по сути дела, не собирался этого делать». Иначе говоря, от импульсивных и пассивно-импульсивных людей можно ожидать отказа от ответственности, как только они почувствуют потребность в защите, поскольку их субъективное восприятие содержит основания для такого отказа.

Естественно, субъективное восприятие прихоти или импульса есть не только у импульсивных характеров, это часть мышления всех людей.1 Но в импульсивном стиле такая мотивация доминирует и охватывает Психологические области, обычно занимаемые более ровным желанием, выбором или решением. Так что это можно назвать искажением обычного субъективного восприятия. Я постараюсь показать, что природа такого восприятия у импульсивных людей связана с дефицитом активной организации и ментальной организации, а также с другими особенностями. Таким образом, импульс для этих людей не случайное, а регулярное явление; это не результат неисправности какой-либо функции, а составная часть их формы существования, При неуловимой мотивации человек регулярно ощущает свою непричастность к мотивам желания или действия, так же как обычный человек не вполне идентифицируется с каждой своей прихотью.

Такое восприятие мотивации, ощущение непричастности являются жизненно важным элементом во многих общеизвестных проявлениях импульсивных личностей. Например, с таким восприятием связаны поспешные действия людей, чье сознание не позволило бы им совершить подобные поступки намеренно. Возможно, чувство непричастности является также основным элементом в одном из самых интересных проявлений импульсивного характера: в явной самоуверенности и отсутствии беспокойства и тревожности (что при неврозе почти уникально).2 Приведу общеизвестный пример: в состоянии опьянения многие обычные люди чувствуют усиление самоуверенности и освобождение от тревог, когда они, как говорится, «не ведают, что творят».


Просмотров 271

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!