Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ПРОБЛЕМА АВТОНОМИИ В ПАРАНОИДНОМ СТИЛЕ



Параноидные люди живут в постоянной готовности. Они почта всегда находятся в состоянии полной мобилизации. Напряжение, проявляющееся в этой готовности, а также в интенсивном, ищущем внимании, отражается и на их мускулатуре. Стоит только легко прикоснуться к плечу параноидного человека, и вы тут же почувствуете сокращение мышцы: слишком быстрое, чтобы сам человек мог его осознать. У этого состояния мобилизации есть множество клинических форм. Иногда эта мобилизация принимает более агрессивные формы, например, готовность к контратаке, иногда — форму крайней осторожности и напряженного контроля; а иногда превращается в постоянную бдительность.

Мы привыкли думать, что мобилизация параноидного человека, вместе с его особой когнитивной готовностью, служат субъективной цели: необходимости противостоять (спроецированной) внешней угрозе. Но, по мимо субъективной цели, у мобилизации есть форма; способ функционирования, включающий в себя и субъективную цель. В некотором роде при формальном изучении не следует быть слишком эмпатичным. Мы собираемся рассматривать не поведение с точки зрения параноика, а попять общий способ деятельности, включив в пего, если это возможно, и параноидную точку зрения.

Как исходя из формальных взглядов более адекватно описать состояние параноидной мобилизации? Сначала я попытаюсь описать его в общих терминах. Это состояние крайне ригидной и напряженной направленности характера, отмеченное повышением выраженности качеств, обычно возникающих по желанию: внимания, мышечного контроля и, на другом уровне, целеустремленности. Это психологическое состояние можно назвать «гипернамеренностью», и оно сопровождается хроническим гипертонусом мускулатуры. Одним из аспектов этого состояния является сверхнастороженная, подозрительная модель познания.

Рассмотрим некоторые области параноидного поведения. Я имею в виду поведение, которое обычно называют экспрессивным: жесты, выражение лица, тон голоса, манеру сидеть и тому подобное. Легко можно заметить, что хотя параноик входит в комнату с приветствием и (возможно) с улыбкой, небрежно садится, и даже начинает фамильярно разговаривать, все же это походит на имитацию. И становится ясно, что поведение, которое выглядит экспрессивным, таковым не является. Его поведение не дружелюбно; оно лишь должно выглядеть дружелюбным.



Иногда, когда такое поведение гладкое или, хотя бы, механически ровное (как у многих относительно стабильных параноидных характеров), может возникнуть впечатление, что все, вплоть до силы рукопожатия, совершенно нормально. Такие люди готовы лишь с намеком на колебание действовать случайно, с энтузиазмом, серьезно или так, как по их мнению, требует ситуация. Мы знаем, что целью такого поведения является защита, но рассмотрим и его форму. Те области поведения, которые обычно являются экспрессивными или спонтанными, автоматическими и неосознанными последствиями ощущения или импульса, у параноиков являются целенаправленными, намеренными и подчиненными сознательному контролю. Даже механически ровное поведение отражает не гибкость, а только экстенсивность и эффективность волевого контроля.

Это говорит не только о том, что параноику не хватает спонтанного поведения или что он себя обуздывает, чтобы не раскрыться. Все это, конечно, верно и особенно очевидно на примере одеревеневших и закрытых параноиков, — одного такого пациента долго звали в семье «Палкой» — которые тщательно избегают любых проявлений. Шафер2 связал такой внутренний контроль и сопровождающее его подавление с «состоянием внутренней полиции». Но здесь действует и нечто более общее. Когда сужается одна область функционирования (экспрессивность или спонтанность поведения), расширяется другая область (намеренное или сознательное направление поведения). Параноик не просто наблюдает и обуздывает свое поведение, он его контролирует и направляет; он контролирует свое тело, выражение лица и жесты, как генерал контролирует войска.



Итак, направленность параноидного поведения присутствует и в надменных и презрительных позах высокомерных параноиков, и у более сдержанных лиц. Она наиболее очевидна у параноидных людей, механически действующих спонтанно, безразлично или самоуверенно.

Один такой пациент всегда приветствовал терапевта улыбкой, полной искусственного энтузиазма. Секретарша регулярно наблюдала, как он начинает улыбаться в пустой прихожей, еще не дойдя до двери.

Не только специфическое физическое поведение, такое как жесты, выражение лица, телодвижения и т. п., являются направленными и намеренными. Направленность этого поведения — лишь часть общей направленности действий. Я имею в виду, что у всего, что делает параноик, есть цель. Он не говорит что-то просто потому, что он так подумал или почувствовал. Оп никогда ничего не делает по прихоти, импульсивно, просто так. То, что он говорит обдуманно, он говорит с намерением и целью. (Интересно отметить, что он считает, что и другие люди говорят точно так же). Это становится ясным, когда мы замечаем уклончивость параноидных людей, обратил внимание, что, казалось бы, обычный разговор является для них тактической операцией. Мотивом такого поведения может быть самоутверждение или защита, по в любом случае, это поведение продуманное. Параноики стоят позади своего поведения, позади своего тела и лица, никогда не отказываясь от управления.

Таким образом, экспрессивные и спонтанные функции у параноидного человека низводятся до уровня инструментов. Здесь нельзя избежать определенных субъективных последствий. Экспрессивные поведенческие функции (улыбка, разговор, действие), которые для обычного человека являются частью «его самого», для параноидного человека не являются частью "его самого», а находятся у него под контролем. Обычный человек считает, что его тело — это «он сам», а параноидный человек считает тело своим инструментом. Это обстоятельство предполагает еще один результат параноидной мобилизации. Когда управление поведенческими функциями занимает место спонтанности и экспрессивности, восприятие самого себя сводится к жесткому и компактному административному центру.

Спонтанность и экспрессивность поведения — не единственная область свободы, страдающая от ригидной параноидной мобилизации или «состояния внутренней полиции». Само субъективное восприятие, особенно аффективное, зажато в особые рамки и заужено, а определенные аффекты просто сведены на нет. Например, параноики редко смеются. Они могут изображать смех; но они не смеются от всей души, им невесело.

Потерю аффективного восприятия нельзя считать результатом намеренного подавления. Параноик может досконально управлять своим поведением, но не может заставить исчезнуть чувство. Потеря аффективного восприятия является не результатом намерения и управления, а результатом состояния ригидной направленности и нацеленности. Когда происходит мобилизация населения, большая часть нормальной жизни теряется не но приказу. Она теряется, потому что интерес к нормальной жизнедеятельности несовместим с настроением, энергией и вниманием, которые требуются для мобилизации. Сходный процесс происходит и в психологии параноика. Он следит за собой, ригидно направляя каждый жест и выражение, а при такой мобилизации развлекаться невозможно. А если, на секунду, это станет возможно, подобное чувство будет восприниматься как разрушение. Например, когда такие люди во время психотерапии немного расслабляются и смеются от всего сердца, то сразу чувствуют себя не в своей тарелке и изо всех сил стараются перестать, потому что так не пристало смеяться "взрослому человеку».

Как правило, в сознательном восприятии параноиков отсутствуют пассивные пли мягкие аффекты (ил-пример, нежность или сентиментальные чувства), и это относится как к скрытным и зажатым людям, так и к высокомерным, с манией величия. Другими словами, нежность и сентиментальные чувства несовместимы как с ригидно-жесткой формой ума, так и с надменной и воинствующей. Как только появятся нежные или сентиментальные чувства, на них смотрят как на слабость.

Если они проявились у самого человека, их стыдятся, а если у кого-то еще — их презирают. У этих людей снижается не только уровень аффекта, но и уровень интересов. Обычно у них отсутствует интерес к развлечениям. Параноидные люди, как правило, не интересуются искусством и эстетикой. Согласно их убеждениям — это тоже слабость. К этому можно добавить еще одну область, хотя это всего лишь впечатление, которое трудно подтвердить. Мне думается, что при общем параноидном режиме ригидной мобилизации сокращается также телесное, чувственное восприятие; например, сексуальность становиться механическим процессом, и уменьшается чувственное удовольствие.

Рассматривая это общее сужение интересов, интересно отметить, что параноики часто глубоко интересуются механическими вещами, приборами, электронной аппаратурой и тому подобным. Не говоря уже о том, как часто такие приборы появляются в параноидных галлюцинациях. И они не просто интересуются подобными вещами. Параноики часто питают особое, возможно, чрезмерное, уважение к компьютерам, автоматическим схемам и тому подобным механическим устройствам. Их уважение к механическим и электронным приборам находится в контрасте с презрением к людям, особенно к тем, кого они считают слабыми или дефектными, например, к больным пли слабым и к женщинам. Может легко создаться впечатление, что они предпочли полностью механизированный мир, где не нашлось бы места для сентиментальной слабости. И тут становится ясно, что мобилизация параноидного человека, ригидная, механическая направленность поведения — это не что-либо чуждое и неприятное, а наоборот, способ деятельности, переплетенный с поддерживающими системами; и если бы к власти пришли параноидные люди, эта система продолжала бы совершенствоваться.

Дальше можно не развивать описание этого аспекта параноидного стиля. Параноидная мобилизация требует радикального сжатия и сужения бессознательных областей нормальной жизни и подчинения поведения ригидному направлению. Это было описание формы деятельности, а каково ее значение? Я попытаюсь показать, что эта форма представляет собой более серьезную форму патологии, чем та, которая существует при обсессивно-компульсивном стиле, и последствиями ее являются не только ригидность, но и избыточный самоконтроль. Я бы хотел выделить еще несколько моментов: во-первых, наиболее характерную тревожность параноидного человека (как со множеством проекций, так и без них) — это вариации тревожности об автономии; и, во-вторых, защитное и антагонистическое отношение к внешнему миру (или, по крайней мере, некоторые его черты) свойственны этому стилю даже до проекции.

У параноидного человека (даже в большей степени, чем у обсессивно-компульсивного) каждый аспект и компонент нормальной автономной деятельности принимает ригидную, искаженную и, как правило, гипертрофированную форму. Так, обычный человек способен управлять вниманием, концентрируясь на определенных мыслях, но он способен и на пассивное внимание, например, когда его впечатляет нечто неожиданное; но внимание параноидного человека целеустремленно и узко направлено на ригидное и фиксированное предубеждение. Обычный человек в состоянии гладко и сознательно контролировать свое тело, но он способен и расслабиться, и получать телесное, чувственное удовольствие. Параноик не просто напряжен, он командует своим телом, как генерал командует войсками. Обычный человек способен к целенаправленным, намеренным действиям, но он может от них и отказаться. Зато параноик полностью мобилизован; все действия имеют свою цель (например, защититься), при этом такая интенсивность этих действий обычно бывает при крайней необходимости. Он ничего не делает для развлечения, по прихоти, просто так, и ничего не бросает. Этот способ деятельности, пронизанный напряжением, конечно же, менее автономный, чем у обычного человека. Наоборот, эта автономия очень хрупкая, ее удается сохранить только в крайне ригидной форме. Если в этом отношении есть какие-то сомнения, следует сравнить не только объективные, по и субъективные последствия достижения автономии обычным человеком и параноиком. Я объясню, что имеется в виду.

Воля пли намерение: требуют развития соответствующих инструментов (например, мускулатуры) и способности их применять. Действительно, можно сказать, что, по крайней мере, сначала сознательное поведение (возможность быть хозяином самому себе) — это вопрос способности, например мышечной способности напрячься или расслабиться по собственной воле. Но автономная деятельность состоит не только из этого. Быть хозяином самому себе — значит быть и чувствовать себя свободным делать то, что хочешь, а также быть способным сделать то, что хочешь. Но способность всегда является аспектом автономии, и, возможно, новые способности предшествуют новым уровням сознательной деятельности. В любом случае, среди результатов развития намерения и волевых способностей (если оно было успешным в течении долгого времени) присутствует ощущение компетентности, гордость от достигнутого и основа самоуважения. Но это обычный субъективный продукт автономии, а каким же он будет в параноидном случае? Обычному человеку автономия приносит ощущение компетентности, гордость и самоуважение, а параноидному человеку - либо высокомерие и псевдокомпетентность, либо зажатость и стыд, либо, чаще всего, и то и другое.

Фактически для параноиков более характерно чувство стыда, чем, например, чувство вины. Так, они стыдятся, иногда с болезненной навязчивостью, запаха пота, слабых мышц, формы носа, размера гениталий, недостатка «мужественности», неуклюжести и так далее. Хотя это чувство привязано к какой-то внешней черте, МОЖНО быть уверенным в том, что оно весьма глубоко и отражает общий недостаток самоуважения. Так, один параноидный пациент особенно стыдился своих «детских рук", но вместе с тем он стыдился и своей общей «слабости»: того, что его ранит мнение других людей и далее, по его словам, своего «отсутствия воли».

Есть л еще одно субъективное отражение нестабильной автономии параноика. Оно известно больше всего. Обычный человек чувствует, что не только способен концентрировать свою волю, по и свободен это делать, свободен управлять своей жизнью и быть хозяином самому себе, тогда как параноика постоянно беспокоят мысли о внешней угрозе, и он боится, что кто- то подчинит его себе или нарушит его волю.

Развитие намерения или воли для деятельности каждого человека имеет двойное значение. Кроме внутреннего значения, которое я описал, есть еще и важнейшее значение положения человека vis-a-vis с окружающими его людьми. Намерение и воля, которые появляются у ребенка, включают в себя и новый интерес к самоопределению, то есть к свободе от внешнего принуждения в его отношениях с внешним миром. Любой родитель этот факт легко подтвердит. Как только ребенок понимает, что может делать что-либо по своей воле, он немедленно захочет сделать это именно так. С появлением намерения и воли (а вернее, их молодых побегов), появляется также интерес к сравнению сил, к подчинению и покорности, к принуждению и свободе. Они обретают смысл, которого не имели прежде. Радикальные перемены в отношениях с внешними авторитетными фигурами легко могут стать самыми заметными объективными проявлениями этой внутренней перемены. Например, ребенок становится упрямым или «капризным", то есть не желающим отбросить своп намерения при наличии внешнего давления или наказания; как только он ощущает внешнее давление, он автоматически ему сопротивляется. Такое проявление упрямства основано не только на развитии инстинктов, но и на свежих ростках намерения, воли и компетенции ребенка. Это детское упрямство мы по праву называем «своеволием»; соперничество с различными внешними персонажами действительно является волевым соперничеством, и со стороны ребенка основывается на новом ощущении воли и компетенции.

Этот двойной аспект всегда сохраняется в личной автономии. С одной стороны, появляется способность и интерес к волевому управлению собой, своими мышцами, например, по контрасту с беспомощностью и пассивностью; с другой стороны, развивается способность управлять собой по собственной воле, независимо от внешних сил и авторитетов. Поскольку и те, и другие интересы и способности основываются на одинаковых психологических состояниях, они могут присутствовать одновременно.

Таким образом, если автономия, намерение или воля стабильны, они ослабляются в двух смыслах этого слова. Обычный человек ослабляет волю не только при спонтанных проявлениях пли затем, чтобы что-то отвергнуть; он ослабляет волю и для того, чтобы (при подходящих условиях) прислушаться к мнению окружающих и даже подчиниться их воле. Иными словами, обычный человек может «сдаться». Он может «сдаться» себе, не чувствуя беспокойства, и может «сдаться» другим, не чувствуя себя униженным.

Но когда необходимо поддерживать ригидную самонаправленность, недопустимо «сдаваться» ни себе, ни внешнему давлению. Более того, когда ригидная самонаправленность достигается лишь ценой огромного напряжения и не очень стабильна, можно ожидать не только сопротивления внешним силам или авторитетам, но и острой чувствительности по отношению к ним. Можно сказать, что особой чертой нестабильной автономии является то, что угроза «сдаться» внешнему подчинению и угроза «сдаться» внутреннему давлению (в форме влечений и аффектов) составляют субъективное равновесие, поскольку и то, и другое угрожает одним и тем же психологическим функциям. В любом случае, именно такое, полное предубеждений, защитное и крайне антагонистическое восприятие внешних авторитетов и сил, фактически пронизывает всю субъективную жизнь параноика. Противостояние постоянной ригидной самонаправленности параноика и внешнего мира — это постоянная навязчивая озабоченность защитой своей автономии от внешнего нападения.

Проективные страхи параноиков, психотиков и людей, находящихся в состоянии, близком к психотическому, регулярно касаются не просто угрозы внешней агрессии, а более специфической внешней угрозы агрессивного уничтожения или подчинения своей воли или намерения.

Как правило, параноики-психотики галлюцинируют, что их контролируют особые сверхъестественные приборы, машины или силы, которыми владеют враги. Например, одна такая пациентка внезапно пришла к убеждению, что ее компаньон пытается ее загипнотизировать, начала звонить, чтобы позвать на помощь, и ее тут же сковал гипнотический (по ее восприятию) паралич, и она не смогла поднять трубку. Как хорошо известно, другие пациенты считают, что даже их мысли контролируются некими приборами.

Иногда проекция включает в себя не только прямое нападение на автономию и подчинение воли силой, но и внутреннюю коррупцию и ослабление воли, например, с помощью особых лекарств. Один пациент считал, что его воля ослабла из-за "вольной жизни» и людей, которые вели такую жизнь у него в университете. Иногда галлюцинирование об ослаблении автономии не включает в себя никаких внешних источников, как в случае с параноидно-шизофреническим пациентом, который считал, что постепенно теряет контроль над мышцами сфинктера и «выпускает» неприятные запахи. Возможно, в этом случае идея о внешнем источнике была разработана позже.

В сущности, можно найти навязчивые идеи на ту же тему и в менее серьезных случаях. Горькая обида человека на то, что он вынужден подчиняться авторитету или власти босса, учителя или офицера; страх быть подчиненным с помощью обмана, например, подписав контракт; а страх, что правила и порядки «принудят» отказаться от свободы действии — эта черта хорошо известна всем, кто знаком с параноиками. Те же тревоги присутствуют и в повседневных склонностях, и в умственном складе параноиков. Как правило, эти люди крайне остро ощущают власть и положение, общественный статус, отличают высших и низших, кто начальник, а кто должен подчиняться, или кто кого может унижать. Многие параноики более или менее постоянно вовлечены (хотя бы субъективно, в воображении) с целью защиты в антагонистические отношения с той или иной авторитетной фигурой.

Иногда они будут себя вести с авторитетными людьми высокомерно, а иногда — испытывать стыд и замыкаться в себе. Но в любом случае в присутствии авторитета они постараются защититься. Неуверенный в себе человек, с шатким самоуважением, со своей субъективной точки зрения, будет относиться к таким авторитетным фигурам с чрезмерным уважением. Этот факт не меняется от того, что под ригидной самонаправленностью скрывается неуверенность в автономии, или же от того, что недостаток самоуважения маскируется псевдо-компетентностью и высокомерием. Это лишь гарантирует, что уважение таких людей к положению и авторитету не будет уважением дружелюбным, а примет защитную и антагонистическую форму; но при этом оно все же останется уважением. Нетрудно заметить, что и высокомерный параноик, кричащий о тупости босса и пытающийся его принизить, и тот, кто чувствует стыд и зажимается, — оба уважают босса больше, чем себя.

Именно потому даже самые мирные параноики не только осторожно ведут себя перед высшими авторитетами, но и очень тревожатся о том, что о них подумают, и постоянно готовы к отпору. Если кто-либо из высокопоставленных лиц просто обратит внимание на параноика, тот немедленно может ощутить острый стыд или унижение — и все это от общего отсутствия самоуважения. Социальный дискомфорт и самоконтроль множества тихих параноиков, по-видимому, базируется именно на этом — они боятся раскрыться не только перед внешней силой, но и перед высшими авторитетами.

Пытаясь показать, что нестабильная, ригидная автономия всегда, так или иначе, вступает в защитные и антагонистические отношения с внешними силами и личностями, я нарисовал не вполне завершенную картину. На этой картине не хватает проекции, без которой нельзя полностью понять параноидную мобилизацию. Но я хотел продемонстрировать, что определенные аспекты параноидной деятельности имеют психологические источники, не зависимые от проекции. Они не являются следствием проекции и могут даже составлять основу проекции, несмотря на обоюдную зависимость между ними.

Прежде, чем завершить этот раздел, я хотел бы упомянуть еще об одном аспекте, отсутствие которого, возможно, уже отметили некоторые читатели. Это обнаруженное Фрейдом (и общепринятое 'теперь) значение бессознательных пассивно-гомосексуальных влечений в параноидном функционировании. Честно говоря, здесь мы обсуждаем другую область параноидной деятельности. Связь между паранойей и гомосексуальностью является динамической, паранойя — это защита от гомосексуальности; мы же пытаемся понять общие формы параноидного функционирования. Однако следует рассмотреть, не пересекаются ли эти точки зрения. До сих пор, описывая параноидный стиль, я рассматривал искажение нормальной автономии, искажение, подразумевающее ее слабость. Можно ли считать, что источником слабости автономии является требовательным, бессознательный, пассивно-гомосексуальный импульс?

Соблазнительно просто ответить «да», и тем самым немедленно связать наши исследования с клиническими наблюдениями и теорией. И фактически этот отпет будет нетрудно обосновать. Нужно лишь вообразить, что все, что мы с формальной точки зрения называем слабостью или нестабильностью автономии, с мотивационной точки зрения является искушением пассивного подчинения. В описанных мной случаях пет недостатка в искушениях, скрытых под защитными тревогами и навязчивыми идеями: например, страх быть парализованным, замученным и так далее. Возможно, что искушение или импульс пассивного подчинения включает в себя (а у мужчин, скорее всего, это всегда так), пассивно-гомосексуальные импульсы.

Я считаю, что все эти идеи имеют под собой некоторую основу, но здесь проблема гораздо сложнее. Она включает в себя не только слабость автономии и искушение пассивно сдаться, подразумевающее пассивно-гомосексуальные импульсы, но и многое другое. Параноик страшится пассивно сдаться не только пассивно-гомосексуальным импульсам, а любому импульсу, и потерять свою направленность и намерение. Иначе говоря, параноик страшится не только гомосексуальных влечений, а вообще любых влечений, если они ведут к подчинению. Если импульс или даже аффект подразумевает, что нужно отказаться от направленности и намерения, параноик их начинает бояться. Так, часто можно заметить, что параноикам легче говорить о своей гомосексуальности, чем рассмеяться от всей души, потому что смех всегда подразумевает некоторую долю отказа от направленности, а разговор — не обязательно. Нетрудно себе представить психологическую ситуацию, когда гомосексуальная активность субъективно не воспринимается как отказ от направленности или намерения, пли представляет меньшую угрозу направленности, чем, скажем, агрессивные импульсы. Фактически хорошо известно, что некоторые параноики имеют сознательные гомосексуальные интересы и даже открыто проявляют гомосексуальную активность. Сейчас я не буду углубляться в эту интересную тему, а вернусь к ней в последней главе, где речь пойдет о родстве между инстинктивными влечениями и стилем деятельности.


Просмотров 233

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!