Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ОБСЕССИВНО-КОМПУЛЬСИВНЫЙ СТИЛЬ



Дэвид Шапиро

Невротические стили

 


ВВЕДЕНИЕ

Источником для этой книги послужили наблюдения определенных фактов патологических состояний и клинические заключения — они были сделаны задолго до того, как мне стало понятно, что такие заключения являются особой «точкой зрения». Но я написал эту книгу не для того, чтобы разъяснить эту точку зрения, а чтобы применять ее на практике. А это значит, что перед вами клиническая книга о неврозе и невротической деятельности, а это введение я пишу не ради теоретических дискуссий, а для того, чтобы помочь читателю лучше разобраться в последующих клинических главах. В последней главе я разберу более общие, теоретические аспекты, на которых основываются мои взгляды.

Мне хотелось бы объяснить, что подразумевается под словами «невротические стили». «Стиль» — это форма или способ деятельности в определенной сфере, и опознать его можно по конкретным действиям человека. «Невротические стили» — это способы деятельности, характерные для разных невротических состояний. Здесь главным образом будут обсуждаться формы мышления и понимания, разновидности эмоциональных переживаний, субъективное восприятие вообще, а также деятельность, связанная с различными патологиями. Я не стремлюсь дать полное описание этих стилей или хотя бы их систематизировать, поскольку ограничения этой книги не позволяют затронуть множество интересных аспектов, например, разные стили движения тела. Но я надеюсь, по крайней мере, обозначить четыре основных невротических стиля: обсессивно-компульсивный (невроз навязчивых состояний), параноидальный, истерический и импульсивный.

Не всегда бывает легко определить модель или стиль деятельности. Рассматривая общение или действие, мы обычно обращаем внимание на их содержание, а чтобы понять модель, требуется иное, возможно, несколько более пассивное внимание. Однако, если удается эту модель распознать, то нам открываются новые аспекты уже знакомых вещей, и мы узнаем нечто интересное и даже захватывающее.



Впервые меня заинтересовали стили человеческой деятельности (в особенности мышление и понимание), характерные для различных психопатологий, в процессе работы с психологическими тестами. В тестах, в особенности в тесте Роршаха, мышление и понимание являются основным материалом, позволяющим определять защитные механизмы, характерные черты и диагноз. Мне кажется, что способы мышления, которые обычно используют для диагностики защитных механизмов, синдромов, получения общей психологической картины, сами по себе являются очень важными психологическими структурами, куда более обширными, чем определяемые с их помощью характерные черты и механизмы. Например, если с помощью защитных механизмов и симптоматических характеристик навязчивых состояний идентифицировать стиль понимания и мышления, то этот стиль сам будет являться психологической структурой. Если же, как это часто бывает, небольшие вариации одного и того же стиля предполагают существование других, чаще всего, адаптивных черт, то в данном случае основной стиль можно считать основной матрицей, из которой происходят разные симптомы и защитные механизмы. Другими словами, способ мышления может быть одним из факторов, определяющих форму симптомов, защитных механизмов и адаптивных черт.

Эти вопросы становятся особенно актуальными в связи с результатами психологических тестов, поскольку такие тесты очень хорошо подходят для выявления формальных свойств мышления и понимания. Но — это общие вопросы. Возможно ли описать формы функционирования: мышления, восприятия и поведения, характеризующие разные виды патологии и стили деятельности, которые образуют матрицу для отдельных черт и симптомов и формируют эти черты и симптомы в каждой конкретной личности?



В пользу такой концепции говорит человеческая склонность к обобщению, однако у нее существует и клиническое подтверждение. Каждый читатель, имеющий опыт клинической практики (да и любой чувствительный человек) может понять, что яркие патологические симптомы регулярно проявляются в контексте намерений, интересов и интеллектуальных склонностей, и даже в профессиональных и коммуникативных склонностях, с которыми связаны определенные симптомы и черты. Мы не удивимся, если узнаем, что у ученого или книголюба появился невроз навязчивости, пли что женщина, проходящая психотерапию вследствие сильных эмоциональных взрывов, не интересуется наукой и математикой и ничего о них не знает. В таких случаях вы чувствуете, что природа симптома соответствует природе действий, склонностей и отсутствию склонностей, которые создают основу. Можно привести и другой пример: мы узнаем, что пациент в тяжелом параноидном состоянии, с запутанными и «систематизированными» галлюцинациями, ранее был либо человеком крайне одержимым, либо догматическим и компульсивным. И тогда между двумя этими состояниями мы можем обнаружить некое сходство, хотя, возможно, нам не удастся его ясно обосновать.

Такие сходства в деятельности человека невозможно объяснить проявлениями защитных механизмов или производными механизмов поведенческих; для такого объяснения они слишком обширны. Я бы сказал, что они являются составляющими личного стиля, Я не имею в виду, что какой-то один стиль может послужить описанием для всех сфер деятельности личности, по при этом стили могут дать картину общих аспектов деятельности (познания, эмоционального восприятия и т. п.); они могут быть организованы и между собой связаны.

Составляющие индивидуальной деятельности, например, соотношение между симптомами и адаптивными чертами, отражают стили, определяя формы симптомов и несимптомов, защищающих от импульсов и адаптивных проявлений этих импульсов. Они медленно меняются и служат гарантией не только сохранения индивидуального стиля, но и относи дельно долговременной стабильности.1 Однако, следует отметить, что в настоящее время эти составляющие имеют всего лишь статус клинических наблюдений, и гак будет до тех пор, пока не будут описаны объясняющие их формы деятельности.

Рассмотрение общих стилей деятельности в качестве матрицы для специфических черт и симптомов затрагивает две проблемы, поднятые психоанализом и до сих пор не нашедшие удовлетворительного решения. Первая проблема — это «выбор невроза»: то есть, исходя из каких факторов у человека вырабатываются именно такие симптомы; вторая проблема —проблема понимания характера. Они связаны между собой: их можно даже считать разными аспектами одной и той же проблемы. То есть склонность к определенным симптомам можно считать проблемой характера, а характер можно рассматривать как сумму основных относительно стабильных форм деятельности, которые мы обсуждали. Но во время зарождения психоанализа на эти проблемы смотрели совершенно иначе.

Тогда основным направлением психоанализа было изучение инстинктивных механизмов и сбоев, которые в них случались. В этом же направлении шло изучение патологических симптомов. Изучали содержание симптома и частные формы деятельности, и проблема выбора невроза заключалась в поиске соответствия содержания симптома с психосексуальной фазой. Помимо этого искали причины конкретных психосексуальных фиксаций.

В чем заключается ограниченность такого понимания? В него хорошо укладываются некоторые аспекты невротических симптомов, зато другие аспекты невозможно проследить до начального толчка или конфликта.

В компульсивном мытье рук и в навязчивой идее о чистоте можно увидеть реакцию на анально-эротические импульсы. Но из специфического контекста сексуального конфликта трудно вывести интенсивность работы и прочей деятельности, моральные убеждения, связанные с этими симптомами, а также опору на саму реакцию (а, например, не на механизм подавления). Фрейд понимал, что невозможно решить проблему выбора симптома. опираясь только на либидозный конфликт и фиксацию. Он писал:

Мы знаем, что нельзя полностью попять предысторию невроза, если акцентировать свое внимание лишь на стадии либидозного развития, не принимая в расчет стадию развития эго Мы ограничимся «либидозным развитием, так как не имеем достаточно информации. В настоящее время нам известно очень немного...»2

До сих пор не нашли своего обобщения характерные формы деятельности и не была создана теория «характера», имея в виду определенный смысл этого понятия. Интерес раннего психоанализа к характеру3 был скорее интересом к проявлениям инстинктивного содержания (ранние влечения, их сублимация и формирование на них защитной реакции), к специфическим чертам личности или. набору этих черт.

Справедливо считается, что в работах Фрейда, Джонса и Абрахама содержатся предположения о том, что обобщенные в той или иной мере формы поведения не всегда привязаны к символическим проявлениям первичных (original) объектов: иногда в этих формах появляется стремление к адаптации. Иными словами, инстинктивные формы обобщаются в более широкий стиль деятельности. Однако это были всего лишь предположения и случайные идеи, и очевидно, что в основном они работали в ином направлении. В частности, концепция сублимации предполагала выход инстинктов за пределы первичного объекта, но в то время этот выход скорее означал смещение влечения от первичного объекта к объекту, который его заменял. Иными словами, в этих работах можно найти концепции определенных форм эго, тенденций и механизмов (например, сублимации и реакции), но при этом они не описывают основные модели деятельности, формирующие то. что мы называем характером.

Такое понятие характера появилось несколько позже, в анализе характера Вильгельма Райха.4 Согласно Райху, невротическое решение инфантильного инстинктивного конфликта достигается в процессе общего изменения деятельности, при полной кристаллизации невротического характера. Райх так и изучал «характер, как единое целое», а не его отдельные черты и защитные механизмы, и у него именно характер в целом стал объектом терапевтического внимания. Проблема, — говорит он. — не в содержании и не в природе конкретной черты характера, а в изначальной модели реагирования в целом.»5

Такие способы поведения — например, «самоограничение и однообразие в жизни и мышлении» у человека с обсессивно-компульсивным характером невозможно описать, исхода только из контекста раннего влечения. Форма характера «не может создаваться индивидуальными импульсами и содержанием отдельных черт; она придает точности ее неповторимость».6

Это не просто обобщенные формы деятельности, они являются стабильными и даже застывшими. Эго «затвердело», защитные реакции приняли определенные формы, ранний конфликт «трансформировался в долговременное отношение, в хронические автоматические реакции».7 Таким образом, здесь происходит отделение способов деятельности от содержания инфантильного конфликта (то есть от предполагаемой причины) и, по крайней мере, в этом аспекте, они становятся независимыми от первоначального конфликта. Это обстоятельство является важнейшим в концепции обобщения форм деятельности.8

Однако в двух пунктах представленная Райхом картина характера не является адекватной, и эти пункты оказываются очень схожими. Это происхождение общего способа реагирования (формы характера) и его функции. С точки зрения Райха, характер возникает из инфантильного инстинктивного конфликта; сначала — это способ справиться с конфликтом. Форму характера, с одной стороны, определяет природа подавленного импульса, а с другой, природа расстройства (время, интенсивность и т. д.)9 Приобретая твердость, характер выполняет лишь защитные функции. Он «связывает» импульсы, и становится стабильным, ограничивает свою гибкость и защищается от внешнего и внутреннего мира. Иными словами, он исполняет защитные функции экономичнее по сравнению со специфическими защитными реакциями. Его задача — не только справиться с изначальным конфликтом, но и продолжать исполнять большую часть защитных функций в «продолжающемся конфликте» между инстинктивными требованиями и внешней фрустрацией. Райх говорил, что «продолжающийся конфликт между инстинктом и внешним миром придает (защитной функции характера) силу и смысл существования».10

Таким образом, Райх не считает, что общие формы существуют независимо от защитных механизмов и инстинктивного конфликта. В его представлении характерные способы деятельности не адаптируются к проявлениям внешнего мира. Это исключает существование изначальных, независимых oт инстинктивного конфликта, психологических функций, способностей и тенденций (например, различных когнитивных систем и тенденций), определяющих форму характера. И такая точка зрения не предполагает, что внешняя реальность, в особенности социальная реальность в раннем возрасте, своими возможностями, требованиями и формами существенно влияет на развитие характерных адаптивных функции. Позже эта идея была внесена в психоанализ Хайнцем Хартманном и Эриком X. Эриксоном.

Однако после Райха интерес психоанализа к проблеме характера несколько угас. Возможно дальнейшая разработка проблемы требовала новых теорий и концепций. В любом случае, изучение эго, начатое и, вне всякого сомнения, продвинутое работами Райха, теперь стало представлять основной интерес для психоанализа. Были и другие работы, прямо относящиеся к нашей теме. Здесь имеются в виду три разработки: (1) концепция Хартманна11, основанная на психологических структурах, независимых от инстинктивных влечений и конфликтов, о которых упоминалось в поздних работах Фрейда; (2) работа Эриксона12, в которую включена концепция о психологических структурах, независимых от инстинктивных влечений (но тесно с ними связанных), и, кроме того, добавлена новая концепция об обобщенных способах деятельности; (3) экспериментальная и теоретическая работы Джорджа С. Кляйна13, Рилей Гарднер14 и их сотрудников. Они провели исследования о том, как общие принципы контроля проявляются в способах и стилях познания. Эти три исследования, напрямую не связанные с характером, все же помогают создать концепцию обобщенных, стабильных моделей деятельности, которая очень существенна для пересмотра определения патологического характера.

Исследования Хартманна показали важность психологического развития врожденных ментальных структур (например, памяти и структуры познания). По мнению Хартманна, эти структуры являются основными в приспособлении человека: они формируют ядро адаптивной психологической деятельности, относительно независимой от инстинктивного конфликта. Но эти врожденные структуры и их продукция (например, мышление и язык) важны не только для адаптивной деятельности. Благодаря своему положению и особым характеристикам, они влияют не только на форму и тенденцию адаптивной деятельности, но и на выбор пути «предпочтительного» разрешения конфликта и выбор защиты. Так, например, Хартманн указывает на то, что автономный фактор мышления является независимой составляющей индивидуального выбора и реализует защитный процесс интеллектуализации.15

Едва ли нужно упоминать о том, что эта концепция не принижает влияния на форму защитного или адаптивного процесса внешних, в особенности социальных, факторов, а также инстинктивных влечений и конфликтов. Но в этой концепции появляется то, чего прежде не было в психоанализе: биологическое ядро психологической структуры, которое изначально влияет на характерные тенденции адаптивных и защитных функций — ядро, вокруг которого собираются самые разнообразные силы и влияния.

Хартманн создал общую теорию независимого развития эго, а Эриксон разработал ее более специфические аспекты.16 Работа Хартманна во многом основана исключительно на предположениях, ибо в то время не было проведено достаточно исследований развития характера и общих форм деятельности. Эриксон конкретно показал, как в определенных областях происходит такое развитие. Он описывает, как постепенно, наряду с психосексуальным развитием, раскрываются основные способы функционирования — «паттерны приближения, способы подхода, способы поиска связей»17. Каждая фаза создается доминирующими сексуальными инстинктами, а ее изменение происходит под влиянием возникающих способностей и тенденций. Результат фазы развития зависит не только от судьбы инстинкта. В результате кристаллизации социальных форм (модальностей) появляются способ деятельности, отношение, строение мышления. Итак, фаза, которая психосексуально называется «фаллической», соотносится с общим расширением локомоторных способностей и «двигательных паттернов»18. Б этой фазе в основном доминирует инициатива (или ее подавление чувством вины).

Таким образом, в отличии от райховских «способов реагирования», у общих форм функционирования в схеме Эриксона существует три корня: инстинктивное развитие, появление зрелых способностей и тенденций и возникающие на каждой фазе развития внешние социальные условия.

Способы и модальности Эриксона охватывают определенную область и уникально описывают индивидуальные аспекты. Они дают описание того, что люди делают и чувствуют, какие силы ими движут и какие внутренние системы их сдерживают. Позже я еще вернусь к этому аспекту, характеризующему общие методы. Эриксон не пытался систематизировать характериологию19, основанную на развитии этих модальностей, и не соотнес их детально с существующими положениями психиатрии. И хотя такое систематическое изучение было бы весьма ценным, совершенно очевидно, что многие важные для изучения психопатологии области — в частности, когнитивный процесс — невозможно адекватно описать, используя модальности схемы Эриксона.

Уайт20, отдавая должное великому множеству типов и областей деятельности психики, утверждал, что общие способы деятельности, о которых говорил Эриксон, слишком тесно связаны с развитием либидо. И действительно, говорить о познании как о рецептивной функции — значит недооценивать вовлеченные в него процессы (процесс понимания, мышления и г. д.); подобные термины дают лишь самые общее описание поведения. Нет серьезных причин считать, что отдельный метод будет воспроизведен во всех областях и па всех уровнях деятельности. Например, если психосексуальное или социальное поведение может быть названо «нападением», то из этого не обязательно следует, что такому поведению соответствует способ познания, который следует называть «нападением» и что такое поведение и способ познания могут быть взаимосвязаны и взаимно облегчать друг друга. Напротив, следует изучать разные формы и способы деятельности, описывая их в терминах, соответствующих их содержанию, Они оказываются взаимосвязанными и взаимнооблегчающими.

Кляйн и Гарднер со своими сотрудниками изучали в основном когнитивную деятельность. Придерживаясь общей теоретической ориентации Хартманна и Эриксона, они разработали и применили психологическую и психоаналитическую концепцию стиля или формы деятельности. Вскоре после второй мировой войны появились экспериментальные работы в области понимания, которые обычно появлялись под рубрикой «новый взгляд». Эти эксперименты демонстрировали влияние на понимание мотива или потребности. Появившаяся несколько позже (отчасти, в ответ на результаты «нового взгляда») работа Кляйна показала, что результаты влияния потребности на понимание не имеют столь простого и прямого объяснения. Было показано, что у разных людей такие влияния различны, а поэтому конкретные направления зависят от выбора когнитивных задач и разной мотивации. Когда человеку, испытывающему жажду, показывали раздражители, (вязанные с жаждой, как правило, у него появлялись когнитивные отклонения (по сравнению с человеком, не испытывающим жажду). Но эти отклонения у разных людей были различны и соответствовали склонностям данного конкретного человека, которые тот проявлял, не испытывая жажды.21 Иными словами, можно продемонстрировать, что у человека существуют относительно стабильные когнитивные склонности, определяющие форму влияния, которое оказывает мотив или потребность.

Кляйн и его сотрудники исследовали ряд когнитивных склонностей, подразумевая, что они являются регулирующими и контролирующими структурами. Когнитивные склонности. — писал Кляйн, — отражают высшие обобщенные формы контроля, которые проявляются в поведении человека в качестве способа воспоминания.22

Кляйн считал, что у каждого человека существует набор таких склонностей, и обозначил их структуру, существующую у конкретной личности, термином «когнитивный стиль». Кляйн предположил,23 что основой когнитивного контроля являются врожденные склонности, на которые ссылался Хартманн. Кляйн исследовал связь между когнитивными стилями и защитными реакциями (хорошо известными психоанализу, регулирующими структурами), но этот вопрос все еще ждет более полного исследования. Я вернусь к нему в последней главе, а пока можно оказать, что индивидуальные когнитивные стили, вне всякого сомнения, являются одним из аспектов матрицы, определяющей природу защитных реакций и форму патологического симптома.

Филип Райфф в книге Фрейд: Мышление моралиста24 критикует психологическую систему Фрейда за то, что ее создатель не уделяет должного внимания существующим склонностям, тенденциям, «формам мышления» и не считаемся с их важностью. Под существующими склонностями Райфф, в частности, подразумевал общие тенденции понимания, изученные гештальт-психологами. Райфф утверждал, что Фрейд совершил ошибку, отождествляя существующие склонности (черты характера) с их возможной причиной. Он пишет: хотя дуб и зарождается в желуде, все же но следует считать выросшее дерево «в сущности» желудем.25 В критике Райффа мне кажется верной мысль о недостаточном внимании к «формам мышления» или, как я бы сказал, к стилям деятельности. Из-за этого психоанализ до сих пор не разработал психологии характера. Однако Райфф слишком категоричен: ведь именно разработанная Фрейдом теория эго и структурная модель привели к более поздним разработкам, о которых я упоминал ранее.

Во всяком случае, я попытался показать, из чего состоят подобные «формы мышления», и теперь у нас существует основа для понимания характера, хотя она может считаться несколько фрагментарной. Очевидно, что проблему происхождения стилей деятельности нельзя назвать простой; высказывались предположения, что они возникают из множества связанных источников. Я немного могу сказать о возможных причинах возникновения невротических стилей, за исключением нескольких общих моментов, изложенных в последней главе. Но вместе с тем я уверен, что изучение самих стилей и создание ясной картины форм Познани», деятельности, эмоционального восприятия и т. д., являются необходимыми предварительными условиями для понимания причин. Изучение должно включать в себя тщательное наблюдение и анализ существующих (и более-менее постоянно проявляющихся) тенденций, незаметных в обычной обстановке аспектов восприятия и деятельности — постоянного стиля жизни, сознательных склонностей и общественного поведения. Именно это я и попытался сделать.26

Теперь я хотел бы обратить внимание читателя на клиническую важность невротических стилей и некоторых других аспектов, которые можно назвать «формальным» взглядом на некроз.

Фрейд пас научил, что «имеют смысл» даже самые странные симптомы и самое необычное поведение. Сейчас мы твердо уверены в том, что эта странность только кажущаяся, и когда становится известна вся история, то, что выглядело странным, становится понятным и даже кажется неизбежным. Наверное, главным последствием такого взгляда было открытие важного значения ранних инстинктивных влечений. За странностями можно обнаружить силы — подавленные пли перенаправленные, но тем не менее существующие — и, обнаружив эти силы, мы видим, что такие странности оказываются простыми человеческими качествами. Структуры, ответственные за искажения, всегда находили признание (несмотря на противоположное утверждение Райффа), но за ними всегда искали скрытые универсальные человеческие силы. Но в последние годы интерес изучающих «психологию эго» обратился на сами структуры, и мы спрашиваем: «Как действует человек?», а не только: «Каковы его мотивы?» Это не просто теоретический вопрос, он важен и для клинической практики. Ответ на него заставит взглянуть на невроз по-другому.

Рассмотрим один аналог. Предположим, мы наблюдаем, как индеец, человек малознакомой культуры, весьма сосредоточено исполняет странный танец. Наблюдая за ним с изумлением, мы можем заметить, что сейчас стоит засуха, и скорее всего здесь находится сельская община; мы считаем, что, наверное, это танец-молитва; вызывающая дождь, а может быть — выражение страха. Продолжая за ним внимательно наблюдать, мы можем уловить определенные жесты, подтверждающие нашу догадку. Несомненно, в этот момент у нас появилось некое понимание того, что происходит. Но ограниченность такого понимания станет очевидной, как только мы обратим внимание на фермера-неиндейца, который тоже страдает от засухи, по не присоединяется к танцу. Ему эта жестикуляция даже не приходит в голову; вместо этого он идет домой и проявляет беспокойство. Индеец танцует не только вследствие засухи, но и потому что он индеец. Его танец следует из определенных склонностей и структуры мышления, из относительно стабильного склада сознания. Знание этих стабильных структур помогает лучше понять смысл его поведения.

Почти то же самое можно сказать о невротических симптомах и патологических чертах. Например, компульсивная личность заинтересована в том, чтобы сомневаться, тревожиться и совершать ритуалы. Динамическое понимание, неважно насколько оно само по себе корректно, не молам объяснить, почем) человек заинтересован именно в этом. Компульсивный человек выполняет свои ритуалы не только из-за конфликта инстинктивной и контринстинктивной сил, по и потому, что он компульсивен, то есть вследствие наличия относительно стабильной модели мышления и познания, определен пых склонностей и т. д. Здесь присутствуют не только виды деятельности, непосредственно связанные с конкретным действием или реализацией импульса, но и деятельность, связанная с восприятием импульса, потребности или аффекта. Иными словами, можно сделать вывод, что компульсивный человек ведет себя определенным образом под влиянием внутреннего импульса или внешней провокации, не только благодаря определенной ответной реакции, но и благодаря определенному способу восприятия этого импульса или раздражители. Именно в этом заключается клиническое применение невротических стилей. Стабильные формы деятельности служат причиной индивидуального перехода инстинктивного импульса (или внешнего раздражителя) в сознательный субъективный опыт, поведение и симптомы.27

Таким образом, интерес к выбору невроза оказывается не только теоретическим. Если мы пребываем в неведении относительно способов деятельности, из которых следует выбор невроза, наше неведение распространяется и на субъективный мир личности. Только в контексте субъективного мира или способов деятельности можно ясно понять индивидуальную важность ментального содержания. Ментальное содержание пли некое проявление поведения — например, фантазия или симптом — не только отражают содержание инстинктивного импульса или контримпульса, но и являются продуктом стиля деятельности. Только поняв стиль и общие склонности мышления и интересов личности, можно воссоздать субъективное значение поведения или мысли. Одна и та же мысль или действие будут иметь абсолютно разное значение для разных людей, а самые разные действия могут иметь очень близкое значение. Не пони мая этого, мы рискуем — это относится и к терапевтам, и к людям, которые проводят тесты - увидеть лишь книжное толкование, возможно верное, но далекое от настроя и восприятия конкретной личности. Я не хочу сказать, что мы совсем не понимали этого раньше. Но лишь формальный взгляд помогает постоянно об этом помнить.

Я хотел бы выделить еще один аспект такого взгляда на невроз. Это понятие «активности» в невротической деятельности, которое не согласуется с некоторыми психиатрическими концепциями. Поясню, что здесь имеется в виду.

Невозможно изучать невротические стили деятельности, не обратив внимания на то. что специфические действия невротика, его сознательные склонности и видение мира являются важнейшими функциональными элементами невроза. Его мышление, интересы и сознательные склонности должны оставаться прежними, чтобы невротический процесс мог продолжаться и характерное невротическое восприятие было бы неизбежным (хотя, возможно, и крайне неприятным). Я не хочу сказать, что невротик становится невротиком по собственному выбору или что его можно от этого отговорить. Просто его видение мира — а здесь у него выбора нет — заставляет его чувствовать, думать и действовать так, чтобы невротическое восприятие продолжалось и стало необходимым.

Примеры этого отношения хорошо известны. Например, есть множество сердитых, взвинченных мазохистов, которые не только легко чувствуют себя ущемленными и принесенными в жертву, но и сами находят для себя такие ситуации. Иногда им приходится приложить множество усилий, чтобы почувствовать себя жертвой. Возможно, они получают удовлетворение, чувствуя, что после каждой несправедливости увеличиваются их моральные претензии. Понять такое отношение могут многие, но лишь немногим оно покажется необходимым. Зачем же прилагать усилия? Часто такие люди всю жизнь сражаются с более сильным противником. Единственным оружием против такого соперника является моральный протест. Чувствуя свою слабость, они все время чутко следят, насколько их уважают. Они воинственно защищают права личности и очень в этом заинтересованы. В мире, сотворенном такими склонностями и тревогами, реализуется любая, даже самая маловероятная возможность ущемления: «Он так на меня посмотрел, что только дурак не мог догадаться, что это значит». Другими словами, люди с такими склонностями и такой структурой мышления, всегда готовы «понять», что их хотели ущемить или унизить. Для них это вполне естественно.

Как правило, интересы и склонности невротика гарантируют последующее невротическое действие (которое, с объективной точки зрения, поддерживает невротический процесс) — и при этом оно кажется единственно возможным.28

Можно привести и другие примеры. При тщательном изучении видно, что обсессивную личность одолевают не только сомнения и тревоги; она прилагает массу усилий, чтобы создать основу для неуверенности или для уверенности — то есть для любого подходящего решения. Она ищет что-нибудь такое, чтобы сравнять счет. Ее склонности и модели мышления заставляют считать эту процедуру единственно надежной, а новый элемент сомнения — единственной вещью, которая может заинтересовать. Точно так же дело обстоит с параноиком: его не просто посещают страхи, подозрения и желание защититься; он занят активными поисками и не успокаивается до тех пор. пока не найдет новую опасность. Человек, вытесняющий из своего сознания то или иное содержание, не просто подвергается действию сил, препятствующих ясному воспоминанию, по и сам отстраняется от предложенных фактов, предпочитая поговорить о другом, не понимая, зачем быть «таким серьезным». И гак далее. С этой точки, зрения, невротик не просто страдает от невроза (как можно страдать от туберкулеза или холода), по и активно в нем участвует, ведет себя согласно правилам невроза, тем самым поддерживая характерное восприятие. Однако своим действиям и интересам невротик не видит серьезной альтернативы.

Ранний психоанализ оценивал индивидуальную деятельность по-другому. Считалось, что сознательная личность подчиняется либидозным силам29, или же она ограждена от этих сил защитными механизмами (но при этом сама личность остается пассивной). Эриксон пишет:

«Ранний психоанализ... считал, что либидо является основной субстанцией, а индивидуальное эго — лишь защитным буфером, хрупкой прослойкой между либидо и смутным «внешним миром»... Продолжая изучать возможности и структуры либидо, мы не должны приписывать живым людям роль марионеток мифического Эроса - ни ради терапии, ни ради теории.»30

Марионеточная теория не следует прямо из изучения инстинктивных влечений и бессознательных сил; скорее, она возникает вследствие недооценки функций эго, а может быть, и сознания. Возможно и то, что эта теория отражает слишком узкое изучение интрапсихических областей, структур и сил. Эта точка зрения существенно изменилась под влиянием современных представлении о деятельности эго, и несомненно будет меняться в дальнейшем, при изучении сознания, внимания, мышления и понимания, намерения, насилия и. т.д. Однако марионеточная концепция и по сей день присутствует в психиатрии и психоанализе, и вопрос пассивности пли активности невротика до сих пор остается открытым.

Следствием этой концепции является, например, определенное искажение значения психологического детерминизма. Психологический детерминизм означает, что невротик находится под властью сил, которые проявляются в его поведении, тогда как он сам становится лишь пассивным наблюдателем. Эта идея присутствует и в анализе исторических (детских) причин поведения. С точки зрения марионеточной концепции, фрагменты истории вторгаются в поведение, минуя актуальные формы деятельности, и человек лишь пассивно наблюдает за своим поведением, оказываясь не более, чем жертвой своей истории. Но я хочу подчеркнуть, что суть заключается не в психологическом детерминизме, исторических причинах или в неосознанных мотивах; суп, в том, что если исходить из этих факторов, окажутся незадействованными сознание и актуальные стили деятельности. С нашей точки зрения, невротик не является беспомощной жертвой своей истории; его мышление и намерение — иными словами, его стиль — были сформированы личной историей и теперь являются составными частями невротической деятельности и заставляют его думать, чувствовать и действовать так, чтобы эта деятельность стала необходимой.

Нам мало дает тот факт, что марионеточная теория очень хорошо разрешает клинические трудности с определенными пациентами: в основном с импульсивными людьми и с алкоголиками, которые говорят нам то же самое, что и эта точка зрения: они — жертвы своих импульсов и «ничего не могут поделать». Слыша подобное, мы смущаемся. В некотором смысле, эти пациенты правы, о том же говорит нам детерминизм; и мы не хотим возлагать на пациентов ответственность за невроз. С другой стороны, мы не можем полностью принять идею об их невиновности и в ответ замечаем, что они не очень сожалеют о том, что с ними делают импульсы. Марионеточная концепция заставляет одних терапевтов вопреки своим ощущениям принимать подобные заявления, другие же терапевты начинают морализировать. Изучение этого стиля даст возможность увидеть, что импульсивные поди действительно при определенных обстоятельствах не могут сопротивляться: «я ничего не могу сделать». Ослабление нормального ощущения воли является одним из аспектов импульсивного стиля.

Я уверен, что общий взгляд на невроз может возникнуть только в результате тщательного изучения невротических стилей. Но при этом хочу еще раз подчеркнуть, что моей целью было изучение этих стилей как таковых. Пусть читатель решит сам, следуют ли эти выводы из приведенных фактов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Это можно проиллюстрировать наблюдением Эскалоны и Хайдер: "Если обратить внимание на изменения в поведении ребенка и ограничиться только изучением стадий от младенчества до — в нашем случае — старшего школьного возраста, можно заметить, что поведение меняется, но сохраняется его стиль и способ адаптации ребенка. (Sibylle К. Escalopa and Grace Heider, Prediction and Outcome [New York; Basic Books, 1959], p.9).

2 Sigmund Freud, «The Predisposition to Obsessional Neurosis» [1913], Collected Papers (New York: Basic Books, 1959), Vol.2, p. 131.

3 Например, Sigmund Freud, «Character and Anal Erotism» [1908], Collected Papers, op.cit., Vol2, pp.45-50; Ernest Jones, «Anal-Erotic Character Traits» [1918], Papers on Psychoanalysis (Baltimor: William Wood, 1938), pp. 531-55; Karl Abraham, «Contributions to the Theory of the Anal Character» [1921], Selected Papers on Psychoanalysis (New York: Basic Books, 1957), pp.370-92.

4 Wilhelm Reich, Character Analysis [1933] (New York: Orgone Institute Press, 1949). 51bid., p. 144

5 Там же, р. 144.

6 Там же, р. 196.

7 Там же, р. 156.

8 В следующем параграфе станет ясно, ч го эта концепция не эквивалентна концепции «вторичной автономии» Хайнца Хартманна (Heinz Hartmann, «Comments on the Psychoanalytic Teory of the Ego», in Ruth S.Fissler et al., The Psychoanalytic Study o/ the Child, Vol.5 [New York: International Universities Press, 1950], pp.74-96].

9 Райх считает, что в развитии форм характера играют роль только инстинктивные факторы — «даже у новорожденного есть свой «характер»» (там же, р. 156) — но, очевидно, это явно просто уступка противоположному взгляду. В то время он считал, что патология характера приобретается, а не наследуется.

10 Там же, р. 146.

11 Heinz Hartmann, Ego Psychology and the Problem of Adaptation (New York:International Universities Press, 1958).

12 Erik H. Erikson. Childhood and Society (New York: Norton, 1950).

13 George S.Klein, «Cognotive Control and Motivation», Assesment of Motives, ed. Gardner Lindzey (New York: Rinehart, 1959), pp. 87-118.

14 Riley Gardner, Philip S. Holzmann, George S. Klein, Harriet Linton and Donald P. Spence, «Cognitive Control: Л Study of Individual Consistencies in Cognitive Behavior», Psychological Issues, 1, Whole No.4 (1959).

15 Hartmann, op. cit., p.14.

16 См. David Rapaport, «Present-Day Ego Psychology», лекция в Сан-Франциско, 1956.

17 Erikson, op. cit., p.65.

18 Nам же, р. 85.

19 Характериологию нельзя рассматривать, как изменение зрелого характера по отношению к его инфантильному прототипу, ибо, согласно Эриксону, развитие это продолжается и после завершения психосексуального развития. Однако для зрелого характера та пли иная фаза может оказаться определяющей.

20 Robert W. White, «Competence and the Psychosexual Stages of Development», Nebraska Symposium on Motivation, ed. Marshall R. [ones (Lincoln: University of Nebraska Press, 1960), pp. 97 - 141.

21 Klein, «Need and Regulation», Nebraska Simposium on Motivation, ed. Marshall R. Jones (Lincoln: University of Nebraska Press, 1954), pp.224-74.

22 George S. Klein, op. cit., p.89.

23 David Rapaport, «Psychoanalytic Theory of Motivation», Nebraska Simposium on Motivation, ed. Marshall R. Jones (Lincoln: University of Nebraska Press, 1960), p.219.

24 Philip Reiff, Frued: The Mind of the Moralist (New York: Viking, 1959).

25 Reiff, op. cit., p.49. Критика Райффа не затрагивает историческую или генетическую точку зрения.

26 Хартманн пишет: «... вполне естественно, что феноменологическое описание деталей ментальных проявлений, к которому мы прежде относились с пренебрежением, оказалось особенно важным в психологии эго» (op. cit., pp.6-7).

27 На этом сделан акцент в теории Альфреда Адлера, в соответствии с которой субъективная важность события зависит от индивидуального «стиля жизни". Но, как я понимаю, понятие «стиль» в данном случае означает способ приспособления, благодаря которому человек достигает своих жизненных целей.

28 Теория «активности» невротической деятельности ясно изложена в терапевтических идеях Хельмута Кайзера. CM.Hellmuth Reiser. «The Problem of Responsibility in Psychoterapy», Psychiatry, 18. No. 3 (1955), 205-211.

29 Эту точку зрения поддерживает известная идея Георга Гроддека: нами «правят» неизвестные и некопгролиру-емые силы. См. Sigmund Freud, The Egо and the Id (London: The Hogarth Press, 1950), p.27.

30 Erikson, op. cit.. p.60.


ОБСЕССИВНО-КОМПУЛЬСИВНЫЙ СТИЛЬ

Вильгельм Райх называл компульсивных людей «живыми машинами».1 Такое описание оказывается вполне подходящим, ибо соответствует их субъективному переживанию. Вместе с тем оно является хорошим примером общего формального описания. Данное механическое качество невозможно вывести из инстинктивных импульсов или ментального содержания.

Нам хорошо известны многие формальные характеристики обсессивно-компульсивной деятельности (более простое выражение — невроз навязчивых состояний — В.М.): намного лучше, чем характеристики других невротических состояний. Например, нам знакомо четкое мышление, «ригидность», определенная напряженная активность и т. д. В интеллектуальной области обсессивно-компульсивные личности подают наиболее характерные примеры четких защитных и адаптивных реакций. Однако, если такие черты столь хорошо известны, это вовсе не означает, что они достаточно хорошо понятны и серьезно изучены. Например, я ничего не знаю об исследованиях обсессивно-компульсивной интеллектуальной ригидности, хотя она представляет собой один из самых известных психиатрических феноменов. И это несмотря на то, что обсессивно-компульсивный невроз был очень серьезно исследован на основе динамической теории, то есть на основе теории инстинктивных и контристинктивных сил.

Мной были исследованы следующие три аспекта обсессивно-компульсивного стиля деятельности: (1) ригидность, (2) способ деятельности и искажение переживания автономии, (3) потеря чувства реальности. Первый и третий аспекты связаны, в основном, с познанием и мышлением. Второй связан с активностью, которую мы называем «инстинктивной», и наиболее характерными аспектами субъективного переживания обсессивно-компульсивной личности; этот аспект ближе всего к общему описанию обсессивно-компульсивного стиля жизни.

РИГИДНОСТЬ

Термин «ригидность» часто используется для описания разных характеристик обсессивно-компульсивных людей. Например, он может относиться к неподвижности тела, поведенческому социальному стереотипу или общей тенденции следовать прежним путем, оказавшимся неподходящим или даже абсурдным. Но прежде всего «ригидность» относится к стилю мышления.

Что имеется в виду под ригидностью мышления? Рассмотрим общеизвестный пример: вы вступаете в дискуссию с компульсивной, ригидной личностью, которую можно назвать «догматической». Даже случайный разговор с таким человеком может вызвать сильное раздражение, и на то есть своя причина. Вы не просто встречаете непредвиденное несогласие с вашей точкой зрения. Нет, раздражение возникает от того, что вы не видите ни настоящего согласия, ни обоснованного возражения. О мышлении здесь вовсе говорить не приходится и создается впечатление, что вас просто не слышат и лишь едва обращают внимание. Это можно проиллюстрировать на следующем фрагменте беседы двух человек. Два друга, К и Л, обсуждают, стоит ли К покупать дом.

К: Так ты думаешь, стоит его покупать?

Л: Никогда не покупай дом с плохой крышей. Потом за ремонт придется платить вдвое больше, чем за сам дом.

К: Но строитель, которого я нанял, говорит, что в целом дом в полном порядке.

Л: Крыша — только начало. Сначала крыша, потом трубы, потом отопление, потом штукатурка.

К: Но с ними все в порядке.

Л: А после штукатурки, еще и проводка.

К: Но проводка...

Л: (уверенно перебивает) Ремонт обойдется тебе вдвое дороже, чем сам дом.

Не то, чтобы Л не был согласен с К. Он не возражает на аргументы К, и нельзя считать, что он ко всему относится «негативно». Л на них просто не обращает внимания. Эта невнимательность является особым качеством; она отличается, например, от блуждающего внимания усталого человека. У невнимательности есть некая активная и принципиальная черта. Обесессивно-компульсивный человек невнимателен лишь к новым фактам и другим точкам зрения, и по отношению к ним проявляет ригидность (а в более специфических формах — догматизм). Из-за невнимательности таких людей нам кажется, что на них совершенно невозможно повлиять. Пока я не стану останавливаться на этом подробнее, а лишь скажу, что такое ограниченное внимание является определяющей (но не обязательно единственной) чертой обсессивно-компульсивной интеллектуальной ригидности.

Чтобы прояснить эту и другие черты компульсивной ригидности, будем иметь в виду, что интеллектуальная ригидность свойственна не только обсессивно-компульсивным людям. Весьма драматические формы такой ригидности часто наблюдаются при органическом повреждении мозга. Хотя такое сравнение и может показаться странным, оно вполне обосновано. И та, и другая патологические разновидности явления, обозначаемого Термином «ригидность», имеют много общих черт. Я хотел бы немного отвлечься и обсудить некоторые черты ригидности мышления, возникающие при органических повреждениях, поскольку там они проявляются более явно и в целом более понятны, чем те же черты у обсессивно-компульсивных людей.

Голдстайн и Шерер2 показали, что ригидность личности с органическими повреждениями мозга имеет отношение к твердой, «привязанной к раздражителю», модели познания и общей модели подхода. Внимание человека с органическими повреждениями мозга пассивно удерживается сиюминутными проявлениями, конкретным аспектом ситуации пли задачи (или любым аспектом, который привлек его внимание), и он сам не в состоянии переключиться на что-нибудь иное. Можно отвлечь его внимание, которое удерживается каким-то одним аспектом ситуации или задания, по человек не способен переключить его сам. Иными словами, им утеряна способность управления своим вниманием по собственной воле.

Например, «Пациента, только что успешно перечислившего дни недели, просят перечислить буквы алфавита. На это задание он переключиться уже не может. После неоднократных повторений экзаменатор начинает сам произносить буквы алфавита, и постепенно к нему подключается пациент... Другой пациент может перечислить цифры, начиная с единицы, но когда экзаменатор просит его начать с другой цифры, пациент теряется: он обязательно должен начать с единицы».3

Обычный человек, напротив, способен оторваться от конкретных особенностей текущей ситуации или задания и гладко и быстро перейти от одного аспекта к другому. Он в состоянии управлять вниманием по собственной воле.

Я только что описал то, что обычно называется «гибкостью». Мне думается, что когнитивную гибкость можно представить как мобильность внимания, то есть управление вниманием по собственной воле. До этого мы пришли к выводу, что обсессивно-компульсивная ригидность также характеризуется определенным ограничением внимания. Можем ли мы сказать, не отрицая огромной разницы, существующей между ригидностью обсессивно-компульсивной личности и личностью с органическими повреждениями мозга, что эта черта для них обеих является общей: обе они потеряли способность к управлению вниманием (или эта способность сильно ослабла)?

Нельзя с полной уверенностью сказать, что внимание обсессивно-компульсивного человека привязано к раздражителю или совершенно неспособно произвольно переключаться (как при повреждении мозга), но с другой стороны, такое внимание нельзя назвать свободным и мобильным. Давайте рассмотрим его и его ограничения более подробно.

Наиболее явной характеристикой обсессивно-компульсивного внимания является его интенсивный, четкий фокус. Внимание таких людей не рассеяно. Они концентрируются на деталях. Например, в тесте Роршаха они часто дают «детализированные ответы» (маленькие профили по краям чернильных пятен и так далее), и та же тенденция прослеживается в повседневной жизни. Таких людей очень много среди техников; технические детали — это их стихия, они им интересны. И точно такое же заостренное внимание, конечно же, является одним из аспектов обсессивно-компульсивного симптома. Люди с таким симптомом замечают мельчайшую пылинку и беспокоятся из-за малейшей неаккуратности, на которую никто, кроме них, не обратит внимания. Но несмотря на свою заостренность, обсессивно-компульсивное внимание, главным образом, заметно ограничено в протяженности и мобильности. Эти люди не просто концентрируются; кажется, что они сконцентрированы постоянно. Но некоторые аспекты жизни невозможно уловить четко сфокусированным и сконцентрированным вниманием. В особенности же такое внимание не приспособлено для случайных или внезапных впечатлений, тогда как более пассивное когнитивное восприятие позволяет привлечь к себе внимание даже случайным и периферийным впечатлениям. Но для этого нужно обладать специальной способностью изменения фокусировки внимания или уметь вообще его расфокусировать. Но обсессивно-компульсивные личности не дают возможности своему вниманию бесцельно блуждать и не разрешают ему быть захваченным пассивно. Поэтому у них почти не возникают предчувствия, и их редко можно чем-нибудь поразить. Они не то, чтобы не смотрят или не слушают, посмотрят слишком сосредоточенно и слушают что-то еще.

Например, такие люди с огромным интересом могут слушать аудиозапись. Их внимание будет направлено па качество аппаратуры, технические характеристики записи и тому подобное, но при этом они могут даже не заметить музыки, и тем более не будут ею увлечены.

Обычно у обсессивно-компульсивного человека есть очевидный интерес, которого он постоянно придерживается: он прикладывает массу усилий, чтобы найти нужные факты — и в этом преуспевает — но очень часто упускает именно то, что придает ситуации ее неповторимость. Например, такие люди часто совершенно нечувствительны к «настрою» в обществе. Человек склонен к тому, чтобы выставлять свои устремления в виде достоинств — и компульсивные люди часто гордятся своей непоколебимой уверенностью и постоянством.

Таким образом, обсессивно-компульсивное внимание упускает одни аспекты жизни, тогда как другие аспекты воспринимает вполне нормально. Не всякая модель познания, способная к интенсивной концентрации и четко сфокусированному вниманию, страдает подобными ограничениями. Некоторые люди способны проявлять интерес к случайным событиям, предчувствовать, мимолетно отмечать определенные элементы на периферии внимания; иными словами, в какой-то степени достигать успеха в обоих случаях. Это и называется гибкой когнитивной моделью и свободной мобильностью внимания. Но у обсессивно-компульсивных людей такая способность отсутствует. Для них предчувствие и преходящее впечатление — всего лишь неприятная помеха при концентрации внимания. Сфокусировав внимание до предела, они пытаются полностью избежать помех. Остановимся на этом подробнее.

Мы не рождаемся способными к интенсивной концентрации: к тому, чтобы намеренно к чему-то присматриваться и прислушиваться, долгое время развивая одну и ту же мысль. Детское познание очень впечатлительно и легко отвлекается; внимание ребенка открыто всему новому и готово им увлечься. Нормальные сознательные когнитивные способности постепенно созревают в детстве4, а у обсессивно-компульсивных людей, вероятно, продолжают развиваться и во взрослом возрасте. Возможно, что в начальной фазе, способность к сознательному управлению вниманием развивается вместе с другими сознательными действиями: управлением мускулами и общими тенденциями. Обычно у взрослого человека эти способности уже развиты; он может управлять вниманием произвольно. Тогда способность к интенсивной фокусировке внимания прекрасно налажена, включается и отключается по желанию и фактически незаметна. Иными словами, обычный человек может и сконцентрироваться и отвлечься, он может менять не только направление внимания, но и его интенсивность, и это изменение происходит легко и гладко. В других же случаях — например, при обсессивно-компульсивном стиле — управлять вниманием можно только постоянно и очень сильно напрягаясь и крайне сужая фокус. Иначе говоря, это постоянная, ригидная и, в некотором смысле, гипертрофированная форма внимания.

Мы вынуждены признать, что данная когнитивная модель предполагает недостаток сознательной мобильности внимания. Здесь отсутствует обычная способность переключаться от узконаправленного внимания к более расслабленному и восприимчивому. Периферийные элементы и все новое и неожиданное является для обсессивно-компульсивного человека потенциальным препятствием, и он старается полностью избегать таких препятствий, узко сконцентрировавшись на своей идее или цели. Это похоже на стрельбу из лука в ветреный день; чем больше напряжение лука и сила стрелы, тем меньше будут влиять на стрелу воздушные течения.

Именно это я имею в виду, говоря о обсессивно-компульсивной ригидности и об «активной невнимательности» компульсивной догматической личности к любым внешним влияниям и новым идеям. Исходя из такого объяснения обсессивно-компульсивного познания, становится ясно, что одни и те же качества в одном контексте делают этих людей достаточно ригидными, а в другом — дают им возможность проявить замечательные технические способности и сконцентрироваться на технической проблеме.


Просмотров 241

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!