Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЗРЫВ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ. 11 часть



Из разговоров о крестьянстве я вспоминаю одну дискуссию, которая велась в зимние сумерки в нашем карантине. Сшиблись в горячем споре две точки зрения: одну развивал эсер, молодой крестьянин из Тамбовской губернии, а другую - меньшевик, ин­теллигент.

- Нет сомнения, что крестьянство все больше расщепляется, и борьба классов уже сейчас в дерев­не достигла большой остроты, - говорил один из спорщиков. - Поворот Милюкова, его ориентация


на крестьянство, позиция московских кооператоров, - все это очень показательно. Они чуют в воздухе нарождение нового слоя и поставляют ему идеоло­гию. В чем, собственно, сущность воззрений кресть­янской буржуазной демократии? Ударение она бу­дет ставить не на демократии, - которая, конечно, ей нужна, - но на священном праве частной соб­ственности. Разрыв последних связей крестьянства с социализмом, полное его равнодушие, - если не враждебность, - к идеалам освобождения труда, - вот что означает нарождение новой политической группировки в деревне...

Так говорил не марксист-меньшевик, а эсер, зем­лепашец... Меньшевик же внес ряд поправок в речь эсера.

- Все это, батенька, схемы. А жизнь сложнее, и узоры вышивает она вопреки всяким схемам. Ко­нечно, когда-нибудь расслоение крестьянства пойдет быстрым темпом. Но пока улита едет - когда-то будет. Пока надобно признать, что при упадке зем­леделия и всеобщей разрухе господство в деревне буржуазии надо отложить, и Милюков преждевре­менно раскрыл объятия: он обнимет пустоту. И, с другой стороны, громадная масса малоимущего, бед­ного, с не налаженным хозяйством, - поистине, мас­са русского трудового крестьянства будет еще долго бороться за одну цель с рабочим классом, за демо­кратию, и в рядах такого крестьянства будет еще немало борцов за социализм. На этой перспективе можно строить еще расчеты на победу демократии над диктатурой, - иначе все плоды революции сло­пает русский бонапартизм...

Так, поменявшись ролями, дискутировали эсер с меньшевиком зимой 1921 года.

Вне очереди перевели меня в МОК. Члены Ц.К. Р.С.-Д.Р.П. и Бунда потребовали от ВЧК задержки меня в Бутырках до разрешения вопроса о всех чле­нах Ц.К. Я заявил протест против высылки меня в Туркестан для содержания под стражей. Спустя не-




сколько дней я получил новый приговор, который гласил, что, вместо Туркестана, меня отправляют в Мезенский уезд Архангельской губернии. Член кол­легии ВЧК Самсонов подтвердил в тюрьме, что я бу­ду отправлен не в Мезень, а за тысячу верст от нее. Туда доставят меня на подводах или пешком. Я твердо решил сопротивляться.

IV. МОК. - ГОЛОДОВКА.

С весны я не был в МОКе. За это время много воды утекло. Были избиения, развозы, голодовки. Были попытки восстановить во всей строгости тю­ремный режим, но все было тщетно. ВЧК вынужде­на была капитулировать перед заключенными. Про­шло 7-8 месяцев, и снова в Бутырской тюрьме со­циалисты и анархисты добились республики, само­управления, свободы. К концу ноября я застал уже законченной борьбу за открытие камер с отвинчиванием, порчей замков. МОК был целиком во владе­нии политических. После прорыва ЖОК'а женщины политические были переведены в МОК, и потянулась жизнь, совершенно напоминавшая Бутырки весной 1921 года.

В сущности, состав тюрьмы остался почти без из­менения, и в каждой камере встречаешь старых доб­рых знакомых. Преобладают правые эсеры. Тут А.Р. Гоц, Е.М. Тимофеев, все будущие «двенадцать смертников», - и несколько десятков других. Боль­шая группа левых эсеров, из которых многие сидят почти по три года. Меньшевики по сравнению с вес­ной уменьшились почти наполовину... Нас всего че­ловек пятьдесят. Многие за эти семь месяцев осво­бождены. Зато прибавились другие, в том числе Ф.И. Дан, которого перевели из Петербурга, где ему с легкой руки Ленина и Зиновьева угрожали расстре­лом в дни Кронштадтского мятежа. Прибавилась еще компактная группа провинциалов из Смоленска,




Ростова. Но больше всего встречались лица, с кото­рыми мы вместе пережили апрельское избиение и развоз и в последний раз виделись в 4 часа ночи в Бутырской сборной. Из Ярославля, Рязани, Влади­мира, Орла стали свозить публику, развезенную в апреле. В МОКе было также не мало анархистов разных толков, и, каюсь, мне, при личной симпатии к отдельным лицам, так и не удалось установить раз­личия между универсалистами и биокосмистами. Среди заключенных преобладала интеллигенция: по­литические деятели, литераторы, кооператоры, ста­тистики. Было немало рабочих, как водится в Со­ветской России, давно оторванных от станка, и кре­стьян, - напротив, совсем еще недавно взятых от сохи. Были глубокие старики с седыми бородами и гривами и совсем юные, почти мальчики и девочки. Большинство принадлежало к тому поколению рус­ских революционеров, дух которых приобрел свой закал в огне революции 1905 года.

ВЧК либеральничала. Опытные тюремные узни­ки знали цену этому либерализму. Но с тем боль­шей жадностью старались использовать прелесть ли­берального режима. Мы были в тюрьме за крепкими решетками, замкнутые пределами МОКа, но внутри мы пользовались всеми благами самоуправления. Случайно проходящий чекист или дежурный в кори­доре надзиратель, позвякивающий ключами, вызы­вали одно недоумение. Кормили не плохо. Неиз­вестно отчего социалистов и анархистов вдруг обла­годетельствовали «санаторным» пайком. Хлеба бы­ло вдоволь, а обед состоял даже из трех блюд. А многие имели личные продовольственные передачи, которые отбирались в собственность фракции и рас­пределялись по уравнительному коммунистическому методу. Книги, газеты, журналы, иностранная прес­са, русская зарубежная печать, - все это довольна аккуратно получалось МОКом и прочитывалось до­вольно большим кругом. Свидания были часты, не­легальная почта и сношения с волей были регуляр-




ны. Тюрьма была больше в курсе новостей русской и европейской жизни, чем многие и многие на воле. Но какая бедная была политика в декабре 1921 года по сравнению с весной! Тогда Кронштадтский мя­теж как бы освежил атмосферу, был объявлен нэп; устами Ленина было признано банкротство идеоло­гии и практики коммунизма. Это многое предвеща­ло и заставляло политическую мысль искать впереди перспективы. Сейчас, спустя восемь месяцев, при­вычное русскому человеку ощущение тупика более, чем когда бы то ни было, определяло политическую обстановку. Явно обозначился декаданс коммуниз­ма. Упорно отказываясь дать за экономической ре­формой реформу политическую, режим гнил на кор­ню, удобряя почву для грядущего Бонапарта. Эти мысли более или менее одинаково звучали у всех, ставивших диагноз положения. Во фракциях чита­лись доклады, происходили неизбежные дискуссии и споры, но пульс политической жизни бился слабый и большая публика охотней склонялась к развлече­ниям и легким забавам.

Весь декабрь прошел в какой-то сплошной пого­не за шумом и развлечениями. Мне, привыкшему к суровой одиночке Орловского Централа, не надо­едало общение с людьми до самых петухов. С ран­него утра раздавался оглушительный крик: на гим­настику! Под руководством красного офицера в те­чение часа маршировала и извивалась весьма неук­люжая толпа мужчин и женщин, производя шум и нарушая сон. После обеда, в часы прогулки насту­пал час игр. На огромном дворе лежала густая пе­лена московского снега, и не было ни одного това­рища, которого бы пропустили мимо любители иг­ры в снежки. Фракции, жившие друг от дружки бо­лее или менее изолированно, в играх не делали раз­личия. Вот одна группа оживленно играет в «коз­ла», другая инсценирует столкновение «всадников». Тут руководителя гимнастики зарывают по шею в сугробы снега, а тут правый эсер в картузе и с за-


ступом, с бородой патриарха, строит снежную гору. Между прочим, тюремное начальство по вечерам стало разрушать эту гору, опасаясь, что заключен­ные там прячут орудия для взрыва и подкопа. На следующий день, однако, гора опять возникала: сне­га было изобилие.

Но наступал вечер, и тогда Бутырки находились в зените веселья. Под звон гитары и балалайки до поздней ночи распевались песни на всевозможных языках, читались частушки, исполнялись танцы. У нас были придворные рассказчики, сатирики, поэты. В торжественные дни издавался юмористический журнал и на стенах расклеивались карикатуры. Из­редка, по вечерам, в каком-нибудь дальнем углу чи­тались лекции, но они привлекали немного народу. В отдельных камерах уединялись небольшие группы, то для спевок, то для вечеров воспоминаний, то для шахматной игры. Но когда музыка, пение и танцы замолкали, жизнь не прекращалась. В МОК'е дей­ствовало два карточных «духана». Преферансисты кончали в 2 часа ночи, а винтеры в 4. Я очень поздно ложился и всегда наблюдал ночную жизнь МОК'а. Часа в три ночи на верхней галерее, в полумраке сталкиваюсь с левой эсеркой-террористкой, в черном платье, волосами, спадающими на плечи, напомина­ющей старинный образ русской революционерки.

- Гуляете? - спрашиваю я.

- Мне все кажется, что я хожу по Арбату. Бес­конечно длинная и темная галерея...

В самом центре нашего «Арбата» неведомо зачем сидит над книжкой старенький надзиратель со связ­кой ключей за поясом.

Несомненно, было что-то болезненное в этом по­вышенном темпе тюремных будней, в этой сутолоке и ночной жизни. Все чувствовали себя на пороге но­вых потрясений, новых сюрпризов и торопились ур­вать побольше примитивной радости, побольше ма­леньких кусочков счастья. Но в душе уже сознава­ли, что либеральный режим непрочен, что недолго


ждать крутых поворотов в судьбе МОКа. Сутолока и шум не могли скрыть выжидательного и напря­женного настроения. Вначале, как это всегда быва­ет, поползли слухи о высылках. Тюремные старо­жилы радовались высылке, но многие были недо­вольны. Особенно возросло недовольство, когда узнали, что большевики восстанавливают админи­стративную ссылку во всей ее прелести. Кроме мо­его приговора в Мезенский уезд Архангельской гу­бернии получилось еще два приговора меньшевикам: один на Печору и другой в область Мари. Группа левых эсеров получила приговор в Холмогорский лагерь, о пытках в котором были точные сведения в Бутырках. По всем направлениям к тому же, - на Туркестан и на дальний север, - свирепствовал сып­няк. Нет, уж лучше остаться в Бутырках! - так складывалось настроение. Высылаемые решили не ехать и сопротивляться. На ночь не раздевались и тревожно ожидали насильственного увоза. В это время пронесся слух, что анархистов должны увезти неизвестно куда. Они вначале решили объявить смертельную голодовку, но потом собрались в одну камеру и тщательно забаррикадировались там, чтобы оказать сопротивление при попытке увоза. Мень­шевики в это время были потрясены известием о внезапной смерти от тифа М.А. Александрова, ин­женера, старого социал-демократа. Он был приве­зен из Орла, где пережил восьмидневную голодовку для перевода в Москву, но по ошибке вместо Бутырок попал в пересыльную Таганку. Там было ску­ченно, и Александров три дня пролежал на полу на своих узлах и схватил, в этом очаге заразы - тиф. Болезнь скоро осложнилась и, получив воспаление мозга, он сгорел в какую-нибудь неделю.

Изредка наезжали в Бутырки представители ВЧК, Уншлихт и Самсонов. Однажды они привезли из­вестие о предстоящей «ликвидации» дела меньшеви­ков. И, действительно, скоро прибыл список 18-ти губерний, куда мы можем быть высланы. Только од-


но условие: нам воспрещается селиться 1) в губерн­ских и уездных городах, 2) в городах, находящихся на железной дороге, 3) в местностях, где имеются фабрики и заводы. Мы могли выбрать только са­мые глухие, захудалые деревни, где были обречены на культурное и, вероятно, физическое истребление. Кроме того, нам предложили собираться и перейти из Бутырок в тюрьму в Кисельном переулке, откуда нас будут рассылать по назначению. Мы отказа­лись перейти в Кисельный переулок и несколько но­чей провели без сна, не раздеваясь, опасаясь повто­рения апрельского развоза. Но, отказываясь при­нять высылку по методу ВЧК, мы в то же время по­няли, что колесо фортуны поворачивается в нашу сторону, и что, по тем или иным причинам, комму­нисты вынуждены выпустить нас из тюрьмы. Еди­нодушно было решено дать бой и приступить к го­лодовке. Мы выдвинули требование: освобождение или предание суду, и для руководства борьбой вы­брали бюро из семи человек. Другие жители тюрь­мы, особенно правые эсеры очень хотели примкнуть к нашему движению, но мы убедили их от этого от­казаться.

Нас было свыше сорока человек, и голодовка на­ша длилась семь суток. Большинство голодающих уже с четвертого дня чувствовало себя слабо, но все держались спокойно и стойко. Когда я сравниваю бутырскую голодовку с орловской, я вижу главную причину той легкости, с которой мы голодали в Бутырках, исключительно в том, что мы все время об­щались друг с другом, жили кучей и отгоняли мрач­ные мысли. Конечно, была еще одна причина. В Орле мы были изолированы от заграницы, от Мос­квы, от близких. А здесь мы имели регулярные сно­шения с волей и получали к вечеру ответ на запрос, посланный с утра. Уже через пару дней забеспоко­илась ВЧК. С ведома Уншлихта приезжала Е.П. Пеш­кова, и я помню наше свидание с нею, носившее официальный характер. Скоро приехал и Уншлихт


для переговоров. Мы знали, что нашим друзьям удалось дать знать заграницу о нашей голодовке, и уже пятого января во всей европейской социалистиче­ской прессе были напечатаны телеграммы. Мы зна­ли о заседаниях правительства России, политбюро ЦК РКП, посвященных нашей судьбе. Мы знали, что иностранные коммунисты требуют нашего освобож­дения, так как факт нашего пребывания в тюрьме мешает их кампании против террора, направленного в Европе по адресу коммунистов. Восемнадцать гу­берний были заменены тремя уездными городами: Кашиным, Любимом, Коротояками. Мы отказались принять эти города и получили Вятку и Великий Ус­тюг, а для желающих выезд заграницу. Голодовка была прекращена, и мы стали покидать Бутырки.

V. ИЗГНАНИЕ.

Не знаю, как объяснить это, но получив разре­шение выйти на волю на семь дней, чтобы привести в порядок свои дела до отъезда в место ссылки, боль­шинство из нас осталось в тюрьме на день, что­бы участвовать в вечере, устроенном МОК'ом в нашу честь. Почти годовое заключение в тюрьме, - и такое равнодушие к воле! Тут есть над чем приза­думаться психологу советской жизни. Несколько смешно вспомнить, как сложив все наши пожитки на одного ломовика, мы группой человек в пятнадцать пешком бродили часа четыре по Москве, провожая друг друга и стараясь отдалить минуты расставания.

Как и следовало ожидать, за этот год Москва сильно изменилась. Всюду булочные, гастрономи­ческие магазины, кафе, рестораны, шантаны. От по­литики устали все, политику все гонят прочь. По всем направлениям царствует «новая гастрономиче­ская политика», как называют в Москве НЭП. Бур­жуй, спекулянт, нэпман, вчерашний «враг народа» распоясался вовсю, ходит гоголем и вырос в опору


режима. Ленин сказал: коммунистам надо учить­ся торговать, - и красные купцы стали превращать­ся в первенствующее сословие. А вчерашнее дворян­ство - рабочие оказались в положении париев ком­мунистического общества. Из реквизированных особняков они вновь начали переселяться на окра­ины, в свои жалкие лачуги. Уже нет всеобщего «ра­венства в нищете», а есть нищета и неравенство для рабочего класса. Яркой иллюстрацией растущих со­циальных контрастов были длинные хвосты инвали­дов и калек в ужасных отрепьях, назойливо ожида­ющих подачки у освещенных ресторанных подъез­дов и отгоняемых услужливыми швейцарами.

Я решил ехать заграницу. Ссылка, глушь, про­винциальная чека - все это мне не улыбалось. Но предварительно я поставил вопрос в Центральном Комитете Бунда. Вдвоем с другим товарищем мы хотели перейти на нелегальное положение и поста­вить технику. Но тогда товарищи еще цеплялись за фикцию легальности и признали наше предложе­ние несвоевременным. Они не предполагали, что че­рез полгода жестокий террор заставит социал-демо­кратию уйти в глубокое подполье! В Центральном Комитете РСДРП настроение было такое же, и там давались «назначения» только в ссылку, лишь в ис­ключительных случаях разрешая выезд заграницу, который, кстати, тогда еще не именовался эмигра­цией.

Я получил согласие партийных инстанций на вы­езд заграницу и стал вместе с другими лихорадочно готовиться к отъезду. ВЧК готовила нам загранич­ные паспорта, получала визы, снимала с нас фото­графии, и 19-го января мы должны были выехать. Но в этот же день чекист на мотоцикле привез бума­гу, в которой значилось, что, вследствие отказа Лат­вии дать визу, я должен явиться в чеку для направ­ления в ссылку, в Вятку или Великий Устюг. Такую же бумагу получили все отправлявшиеся заграницу, и все отказались подчиниться. ВЧК тотчас снаря-


дила молодцов для ареста и, кого нашли дома, тех взяли в чеку (так были арестованы Ф. Дан и Б. Ни­колаевский). Кого дома не застали, у тех оставили засаду. В результате, из первой группы заграничников трое снова сидели в ВЧК, а четверо (в том числе и я) предпочли скрыться и выжидать.

Должен сказать, что вначале я, действительно, прятался и днем не показывался на улицу, а потом осмелел, стал свободно ходить по театрам и ресто­ранам, не теряя драгоценного времени, - только но­чевал у других, так как дома несколько суток дежу­рили красноармейцы. В эти дни шли выборы в Московский Совет, и отсюда вытекало стремление чеки поскорее убрать нас с горизонта. Нам все же было рискованно выступать на собраниях, - при­шлось делать менее существенную работу в связи с выборами. А жаль! Почти год не дышали возду­хом рабочих собраний. К тому же эти собрания были очень интересны. Помню в эти дни заседание Центрального и Московского комитета партии с уча­стием всех ораторов, выступавших на фабриках и заводах. Свыше десяти мест было обслужено това­рищами, и всюду одна и та же картина: недоволь­ство коммунистами, острая жажда свободного сло­ва, поворот симпатий в сторону социал-демократии. Коммунисты вынуждены были учесть перелом на­строений в рабочей среде и объявили «новый курс» в профессиональных союзах, переходя на «защиту классовых интересов», добровольное членство и т. д.

Прошло несколько дней, и мы узнали, что Ф. Да­на и его товарищей все же отправляют заграницу. По-видимому, латвийскую визу удалось получить. Тогда мы, - четверо подпольщиков, - решили явить­ся в ВЧК. Это было утром 28-го января. В знако­мой комнате секретно-оперативного отдела нас встретил со своей хитрой усмешкой Рамишевский. Пока наше дело слушалось в президиуме, прошло несколько часов. Мы накололи дрова, растопили «пчелку» и вскипятили чай. Но наша судьба уже


была решена. Нас повели в комендантскую, под­вергли суровому обыску и по одиночке развели в разные камеры. Итак, снова в тюрьме, снова во Внутренней тюрьме ВЧК!

Окна плотно замазаны белой краской. Весь день горит электричество. Койки расставлены простор­но. Пять лет уже тут живет чрезвычайка, а комна­та все еще не потеряла своего обывательского об­лика. Даже кафельная печь уютно смотрит из угла. Как только я вошел, меня с дальней койки окликну­ли приветствием. В камере оказался молодой поляк из той группы, с которой в ноябре я встретился в конторе Аванесова. За эти два месяца его успели выпустить на свободу и опять арестовать. Внушив доверие рассказом о собственных злоключениях, я скоро узнал историю своих соседей.

Один был молодой рабочий, еще недавно социал-демократ. Он отвел меня в сторону и конфузливо сознался, что попал за «липовые» документы: род­ные подвели. Рядом со мной помещался на койке благообразный, пожилой человек с громкой в со­ветской России фамилией. Он привезен из Петер­бурга, где заведовал отделением Нобеля. Его об­виняют в том, что он продолжал до сих пор состо­ять на службе у Нобеля и получать от него деньги из Парижа, - хотя, как известно, нобелевская нефть давно национализирована.

Наибольшее внимание обращал на себя высокий, стройный, с военной выправкой человек только на днях переведенный сюда из строгой одиночки. Круп­ная львиная голова, седая грива, которая не могла скрыть моложавости лица, большие, очень красивые руки, все изобличало голубую кровь и белую кость. Он оказался артиллерийским генералом и графом фон Э., -— по его словам, крупным землевладельцем Виленской губернии. Он уже давно передался на сторону большевиков и состоял военспецом при Академии Генерального штаба. Любопытную исто­рию рассказал он:


- Несколько месяцев тому назад мы собрались кружком и решили как бы образовать новую поли­тическую партию. Мы считаем себя марксистами, экономическими материалистами. Правда, мы от­вергаем юного Маркса, не освободившегося от анар­хических иллюзий. Но зрелого Маркса, стоящего на почве эволюции, мы целиком принимаем. В при­менении к России мы исходим из факта коммуни­стической революции и на нем строим перспективы дальнейшего развития. Красная армия, воссоздание государственного единства, возрождение мирового престижа, - вот путь, по которому идет и должна пойти советская власть. И хотя мы не согласны с рядом деталей в системе управления, мы рассчиты­ваем и здесь на эволюцию. В этом смысле наш кру­жок выработал программу и привлек до 30-ти чело­век в свою среду. Даже в «Известиях» была напе­чатана одобрительная заметка о нас. Мы назвались несколько неуклюже «эскамотистами», чтобы не на­звать себя эволюционистами. Но вот, в один пре­красный день почти всех нас арестовали и держат в ужасных голодных условиях заключения...

Генерал особенно жаловался на плохое питание, хотя я должен сказать, что на этот раз в ВЧК кор­мили хорошо, а хлеба давали 1,5 фунта в день.

На третий день меня перевели в другую камеру, где я нашел своих двух товарищей по неудавшейся поездке заграницу. Оказывается, мы сегодня едем. Эта приятная новость была сообщена одному из то­варищей. Но мед был испорчен большой ложкой дегтя.

- Мы хотели более чувствительно наказать вас, - сказали товарищу в конторе чека, - и продер­жать вас подольше в тюрьме. Но думаю, что вы уже достаточно наказаны.

- Как так? - недоумевая, спросил товарищ.

- А вот как, - последовал ответ, - как только вы скрылись, мы телеграфно распорядились аресто­вать всех ваших товарищей, выехавших в разные


города для ликвидации дел. Арестовано свыше 30-ти человек.

- Да, мы достаточно наказаны! - Надеюсь, вы телеграфировали об освобождении всех?

- Да, теперь они будут освобождены... Мы сидим втроем в камере, читаем вслух по-не­мецки нашедшуюся в недрах чеки книгу Метерлинка о мыслящих лошадях. Время томительно тянет­ся. Наконец, в 8,5 часов вечера нас ведут в контору, туда приводят четвертого соучастника нашего пре­ступления, молодую курсистку, нас торопят, гово­рят, что до отхода поезда осталось полчаса. На­шим близким дано знать, и они с вещами прибудут на вокзал. Мы садимся в блестящий черный авто­мобиль, мчимся во всю прыть по тускло освещен­ным московским улицам. Сопровождающий нас че­кист неожиданно преображается: он по-европейски вежлив и предупредителен. Мы быстро пробегаем через вокзал, целуемся с близкими, осматриваем все ли в порядке - жены, дети, вещи, - все уже в пер­вом классе дипвагона, и мы едем заграницу. Наши документы у дипломатического курьера и будут вы­даны нам на границе. В наше купе бочком всажи­ваются два молодых латыша, оказавшиеся агентами чеки... Им поручено сопровождать нас до границы.

Впереди нас ждало еще одно непредвиденное приключение. Мы проехали русский пограничный пункт Себеж, подверглись таможенному обыску и проследовали дальше - к Латвии. Но с первой же латвийской станции Розеновское нас вернули назад... в Россию. Оказалось, что транзитная виза, выдан­ная Латвийской миссией в Москве, уже просрочена. Нас выдерживали коммунисты во внутренней тюрь­ме в то время, как виза уже была получена, и срок ее истекал. Ничто не помогало. Дипломатический курьер хлопотал у латышей о нашем пропуске; слу­чайно бывший в нашем вагоне советский посол в Вене - Бронский ходил к полковнику с уговором. Нет, нам не разрешают ожидать продления визы да-


же в Розеновском. Извольте возвращаться в Россию назад! Пришлось подчиниться. Вещи нам удалось все же отправить в Ригу, - только самое необходи­мое оставить при себе.

Грустное было наше возвращение на родину в Себеж вагоном четвертого класса. Нас было четве­ро высылаемых, но один товарищ ехал с женой, а у другого была еще большая семья: жена, двое де­тей 2-х и 4-х лет и няня. Особенно, конечно, угне­тала нас мысль о маленьких детях, которым выпа­дут на долю, - Бог знает, какие испытания. И вот мы в Себеже, опять на родине. На вокзале прию­титься негде. Пограничная чека - форменная кло­ака, и чекисты своей внешностью напоминают бан­дитов. От них подальше! Городок расположен в трех верстах; многочисленные возницы отказывают­ся нас туда везти. Как мы потом узнали, они вооб­ще ездят только через границу в качестве контра­бандистов и в город ездить не согласны. И мы раз­добыли обыкновенную российскую теплушку в не­скольких стах шагах от вокзала, построили нары, исправили печь, достали у добрых людей еле-еле мерцающую коптилку, - и повели себя так, как ве­ли себя русские люди на всем пространстве России в 1919 и 1920 годах.

Как будто для того, чтобы лучше сохранить в нашей памяти и «дым отечества», и горечь русско­го распада, нам суждено было вновь в сгущенном виде пережить незабываемых четыре дня в себежской теплушке! Мы крали и пилили дрова, достава­ли чудесным способом разные продукты, бегали на станцию за кипятком и обедом. Кругом весь день и ночь выла метель, наметая сугробы снега; стояло 18 градусов мороза. Мы, в очередь, топили печку, пока угар не заставлял нас настежь открывать при­мерзающие двери. От угара мы спасались на моро­зе, мороз выгоняли угаром. Бедные детишки натер­пелись вдоволь, да и большим было не особенно сладко.


Наконец, прибыла телеграмма о продлении визы, и 6 февраля мы окончательно перешагнули через порог родной страны. Сознаюсь, Розеновское - Латвия - Европа повернулись к нам сразу оборот­ной стороной медали: пьяный офицер, чванный чи­новник, суетливые дельцы-контрабандисты, - и от­вратительный запах алкоголя. Неприглядная кар­тина! Что-то ждет нас дальше?


ПРИЛОЖЕНИЕ.

Из материалов Красной Книги ВЧК.

(Рассказы ВЧК о самой себе).


Предисловие.

Было бы поистине странно, если бы в сонме си­них, белых и голубых книг мировая дипломатия не обзавелась и... красной книгой. И вполне понятно, что среди других держав- именно ВЧК, т. е. Всерос­сийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контр­революцией, саботажем и спекуляцией, должна бы­ла обзавестись таким собранием дипломатических документов первостепенной важности. Тот факт, что Лубянка представляет собою государство в госу­дарстве, что в героические годы военного коммуниз­ма Лубянка порой господствовала над Кремлем, - общеизвестен. ВЧК есть о чем порассказать, и «Красная Книга», вышедшая в Москве в 1920 г. (Госиздат, т. I, стр. 317), проливает некоторый свет на тайны лубянских подвалов и казематов. Не прихо­дится удивляться, что даже этот скудный свет не в силах были выдержать кремлевские властители: Красная Книга ВЧК, по решению советского прави­тельства, была изъята из обращения и конфискова­на. Правда о ВЧК, даже в самой скудной дозе, ока­залась не ко двору при царящих в России порядках.

Авторы Красной Книги задавались большими претензиями. В предисловии они жалуются на то, что «достижения ВЧК остаются в тени», что «совет­ская и партийная публика» имеет самое отдаленное представление о деятельности ВЧК. Между тем


«среда, поставляющая клиентов ВЧК» (при этом идет перечисление всех политических группировок, с ко­торыми воюет советское правительство), не переста­ет вопить об «ужасах чрезвычайки». Составители имеют в виду дать «документальные данные» о рабо­те ВЧК, дабы рассеять всякие неверные слухи.

Итак, чекисты прибегают к содействию печати для того, чтобы обелить себя. Более того! Они идут гораздо дальше. Красная Книга «даст точное представление о различных политических партиях и течениях внутри этих партий на основании подлин­ных показаний представителей этих же партий и те­чений»... «Эволюция политических партий и вся разнообразная гамма политического спектра в под­линных красках предстанет перед глазами читате­лей». Так намечают задачи этой книги составители.

Само собой разумеется, что опыт обращения ВЧК к печатному станку не мог дать удовлетворительных результатов. «В условиях широкой гласности рабо­та ЧК была бы обречена на бесплодие», - совер­шенно справедливо пишут авторы предисловия. И не только потому, что в атмосфере гласности заго­ворщикам удавалось бы прятать концы в воду и об­ходить чекистов, но и потому, что гласность вообще не на пользу таким злачным местам, как ВЧК. Судь­ба Красной Книги доказывает это: недаром ее при­шлось конфисковать.

Конечно, в книге нет ничего похожего на харак­теристику политических течений в России. Приве­денные нами выше претензии составителей оказа­лись просто пустым бахвальством. Да и «докумен­тальные данные» настолько сумбурны, нелепы, та­кая лежит на них печать небрежности, граничащей с преступлением, настолько все это собрание дипло­матических документов компрометирует весь совет­ский режим, - что другого пути не оставалось для сколько-нибудь грамотных и небеззаботных комму­нистов, - как конфисковать это издание.


Тем не менее, как видно, отдельным экземплярам Красной Книги ВЧК удалось уцелеть, и такой уни­кум оказался в наших руках. В этой книге собраны материалы о трех знаменательных эпизодах больше­вистской революции: 1) Первые восстания белых летом 1918-го года, 2) Восстание левых эсеров и убийство Мирбаха, 3) Взрыв в Леонтьевском пере­улке осенью 1919 г. Мы сознаем всю недостаточ­ность и тенденциозную однобокость этих материа­лов, для того, чтобы по ним восстанавливать подлин­ную действительность. Но часто это не столько рас­сказы об исторических событиях, сколько р а с с к а з ы ВЧК о самой себе, - и в этом смысле они представляют особый интерес. Читатель, поверх­ностно прикоснувшись к этим эпизодам больше­вистской фазы революции, не сможет без ужаса и содрогания прочесть эту повесть о ВЧК, написан­ную ею самой.


Просмотров 370

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!