Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЗРЫВ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ. 6 часть



После процесса суд решил отправить ростовцев в Таганку, и в Бутырки они заехали лишь за своими


вещами. Но у нас было настроение во что бы то ни стало добиться оставления их в Бутырках. Мы всей массой бросились в контору, но ворота были запер­ты. Благодаря решительному характеру А.Р. Гоца, потребовавшего у тюремной администрации их оставления в Бутырках, начальство поколебалось, и мы толпой надвинулись на ворота, сшибли стражу и очутились перед дверьми конторы. В тот же вечер в многолюдном собрании всех социалистов ростовцы рассказывали подробности о процессе.

Незадолго до того меня неожиданно вызвал уполномоченный ВЧК Журавченко все по тому же злополучному делу. Теперь уже я не свидетель, а обвиняемый. Формулировано обвинение так: «обви­няется в распространении докладной записки англий­ской делегации, имеющей целью вызвать массовое недовольство в рабочей среде и содействовать успе­ху внутренней и внешней контрреволюции».

Докладная записка действительно существовала и была подана английской делегации группой членов Центрального Комитета Всероссийского Союза Слу­жащих. Она трактует о насилиях, произведенных органами власти и коммунистической партией над союзом служащих в Петербурге, Москве, Самаре, Харькове и мн. др. местах, в результате чего уничто­жена всякая тень свободы и независимости профес­сиональных союзов. Я должен был эту записку огласить на знаменитом митинге печатников, где не­ожиданное выступление нелегального В.М. Черно­ва сломало весь порядок дня. И вот сейчас, спустя восемь месяцев после отъезда английских рабочих, ВЧК расправляется с нами. Я заявил следователю, что являюсь автором записки и требую вызова Том­ского и Лозовского свидетелями для подтверждения указанных в записке фактов. Однако Журавченко отказался выполнить мои требования, и я оборвал беседу, унося с собой опасение, как бы коммунисты не скушали меня под соусом сношений с английской


делегацией. Интересно, что Красин в письме к Ра­бочей Партии Англии развязно утверждал, что пре­следования социалистов отнюдь не связаны с инфор­мированием ими англичан.



IV. ГОЛОДОВОЧНЫЙ ПСИХОЗ.

В тюрьме всегда так: голодовки принимают фор­му эпидемий. В одном коридоре возникает голодовка по личному поводу, мотивированная исключи­тельными индивидуальными причинами, другой ко­ридор тотчас же откликается голодовкой. Эпидемия от отдельных лиц распространяется на группы, от групп переходит к целым коллективам. После того, как социалисты и анархисты длительной голодовкой добились смягчения режима для себя, голодовки, как орудие борьбы с чека, приобрели популярность среди большинства заключенных, каэров, педеков, спекулянтов. Изредка голодовки устраивались с требованием допроса или предъявления обвинения. Обычно голодали во имя освобождения, мало инте­ресуясь вопросом о тюремном режиме. Впрочем, тот обыватель, который в годы революции и граждан­ской войны заполнил тюремные здания, в душе, ве­роятно, был противником расшатывания режима. Ведь когда-нибудь наступят лучшие времена, и для преступников против священного права собствен­ности нужны будут тюрьмы настоящие, с крепкими замками и строгими порядками. Но постепенно обы­ватели стали заражаться приемами политических, матерых тюремных волков и стали «надоедать» чеке своими требованиями, угрозой голодовок и самой го­лодовкой. Эти голодовки периодами становились так часты, что чека, вначале нервно реагировавшая на них, понемногу приучилась все спокойнее и рав­нодушнее относиться к ним. Если прежде следова­тель приезжал уговаривать, чтобы не голодали, за день до приступа к голодовке, то сейчас, раньше чем




на третий день голодовки никто из чека не являлся. Бывали случаи, что только на шестой день приезжа­ли впервые из чеки для переговоров, подрывая, таким образом, значение голодовки, как орудия воздей­ствия на чеку. Голодовка часто становилась нера­зумной, заранее обреченной на неудачу. Но кроме того, это орудие борьбы было до известной степени дискредитировано. Содействовали этому преиму­щественно спекулянты, которые приступали к голо­довке и бросали ее посередине или тянули голодовку официально 18 дней и даже больше, тайком подкарм­ливаясь. Чека перестала совсем обращать внимание на такие подозрительно затягиваемые спекулянтами голодовки.

Правые эс-эры относятся отрицательно к голо­довкам за освобождение. Они сидят год, два, давно уже перебесились и считают, что на чеку это уже не действует. Голодать можно только за изменение режима, - да и то лишь, если другие пути отрезаны. В эс-эрах, конечно, говорит опыт умудренных лю­дей. Новички более страстно и более наивно расце­нивают положение. У них все кипит, бурлит, про­тестует. Они еще не присмирели. Они хотят вести борьбу за свободу и верят в победу. Таково настро­ение большинства заключенных в первый месяц. Первая голодовка при нас была объявлена группой толстовцев, привезенных из провинции и взятых за участие в губернском кооперативном съезде. Они сидели уже пятый месяц без обвинения и допроса. Среди них оказалось два социал-демократа, взятых в качестве толстовцев, - вот почему нам в бюро фракции пришлось заняться этим вопросом. Бюро было предоставлено право решать вопросы об ин­дивидуальных голодовках. И надо сказать, что мы сейчас же были окружены атмосферой острого пси­хоза, к нам посыпались бесконечные заявления о желании голодать. Конечно, все случаи были исклю­чительные, и каждый имел право бороться за свобо­ду путем голодовки. Но мы не учли целого ряда об-




стоятельств, и нам скоро пришлось взять на себя роль уговаривающих отказаться от голодовки. Мы не сообразили, что в сущности всякая голодовка неизбежно втягивает остальных и таким образом пре­вращается в общую. Ведь не могут товарищи молча следить, как будет бороться один. Из солидарности придется его поддержать в трудный момент. Но, помимо этого, обилие голодающих ослабляет шансы на выигрыш каждого в отдельности. Но так сложны личные мотивы и так неделикатно вмешиваться в ин­тимную жизнь. Бюро фракции разрешило примкнуть к голодовке толстовцев двум социал-демократам, так как нельзя было их отрывать от товарищей по делу. Они по­слали в чека заявление о голодовке. Сейчас же при­ехал следователь и обещал, что через три дня их де­ло будет закончено, тогда их, верно, выпустят. Че­рез три дня толстовцы снова приступили к голодов­ке, но чуть ли не на следующий день их начали ос­вобождать. Затем бюро фракции разрешило объ­явить голодовку двум другим товарищам - одному, требующему освобождения ввиду внезапного пси­хического заболевания матери, и другому, у которо­го жена была арестовала и неведомо куда запрятана чекистами. Первый добился освобождения, а жена второго была доставлена к нему в Бутырки. При та­ких удачах естественно усилились в нашей среде тен­денции в пользу голодовки. Нарастало настроение активное. Мириться с лишением свободы казалось позорным и бессмысленным. Циркулировали слухи, что социалистов и анархистов развезут в провинци­альные тюрьмы, так как при них невозможно восста­новление режима в Бутырках. Были все основания ожидать репрессий после подавления Кронштадт­ского мятежа. Так лучше же не ждать безропот­но, а выступить в бой. Поставить коммунистов пе­ред фактом большой меньшевистской голодовки. Особенно настаивала на голодовке молодежь.


Какое оживленное собрание состоялось в боль­шой камере 11-го коридора. Какие острые разви­лись дебаты! Как бушевали страсти! Как незаметно переходили от защиты идей на личные выпады. В темном коридоре был установлен патруль. Мы об­суждали проблему голодовки тайком, конспиратив­но, чтобы начальство не узнало и не устроило сюр­приза вроде развоза. У нас было постановление ни слова не рассказывать о возможной голодовке даже приятелям из других фракций. Вероятно, никто не рас­сказывал, но стоило эс-эрам посмотреть на наши зна­чительные, конспиративные физиономии, чтобы по­нять, что мы переживаем детскую болезнь тюремной жизни. Доводы в пользу голодовки питались «ле­вой» оценкой ситуации. В частности, предполага­лось через Мартова и Абрамовича информировать социалистическую заграницу, под давлением которой коммунисты не устоят. Противники голодовки вы­двигали против нее целую кучу практических сооб­ражений. Так, указывали на наличие в нашей среде старых социалистов, достаточно уже изведавших тюремные голодовки, которых надо пощадить, - и много молодежи, хрупкий организм которой после голодных московских зим не приспособлен к голо­довкам. Больные, - которые, конечно, будут тяжелым балластом и могут сорвать голодовку. Сообщали, что у одного больного товарища брат в свое время сошел с ума под влиянием тюремной голодовки, - и это должно было предостеречь активистов. Точ­но также было связано много сложностей с харак­тером и длительностью голодовки: голодовка до конца или голодовка борьбы (не до истощения), так рисовалась перспектива. И если, с одной стороны, все эти доводы понижали настроение, то с другой стороны, многие так рьяно рвались в бой, так не склонны были мириться с пассивною ролью узников и так хотели верить в победу, что большинство вы­сказывалось в пользу голодовки. Собрание поста­новило произвести тайное голосование и решить во-


прос о голодовке в положительном смысле только при наличии квалифицированного большинства и 2/3 голосов во фракции. В тот же вечер до поздней ночи при разыгравшихся страстях было проведено голосование. Было подано свыше 90 записок; за го­лодовку высказалось больше половины, но меньше 2/3. Тогда взволнованные сторонники голодовки по­требовали созыва нового собрания, нового обсуж­дения положения и повторного голосования. Но тут противная партия развила большую агитацию, и при новом голосовании число записок в пользу голодов­ки как будто даже несколько упало. Так после бур­ной и ожесточенной борьбы был изжит на этот раз в меньшевистской фракции вопрос о голодовке.

Но в общей тюрьме, живущей отдельно от соци­алистических камер, свила себе прочное гнездо эпи­демия голодовок. Тюрьма была густо заселена. Из особого отдела ВЧК постоянно подсыпали новые партии. Множество лиц сидело по приговорам Рев­трибунала и было перечислено в ведение тюрьмы. Еще больше было народу случайного, непричастно­го ни к политике, ни к спекуляции, взятого просто здорово живешь. В Москве и Петербурге продол­жали практиковаться засады, дававшие большой улов.За последнее время начался снова приток ино­странцев, подозреваемых в экономическом шпиона­же. Мы застали длительную голодовку польского коридора, по поручению которого с ВЧК вел пере­говоры Красный Крест. Человек 60 поляков долго голодали и добились своего. В связи с Кронштадт­ским восстанием в Петербурге была объявлена обя­зательная регистрация всех офицеров флота. Потом всех, кажется, до 600 человек, арестовали и разосла­ли в разные концы. Большая группа офицеров по­пала в Бутырки. Среди случайных жителей тюрьмы мы встречали артистку Художественного театра, ко­торая читала у нас на небольшой вечеринке «Две­надцать» Блока, и одного артиста, помогавшего со­циалистам готовить празднество 1-го мая в тюрьме.


Мы собирались устроить торжественный праздник на открытом воздухе с речами и знаменами... Вся эта огромная 2-хтысячная масса тюремного населения находилась в самых тяжелых условиях заключения. Многие не только не были допрошены, они считали себя забытыми в тюрьме. Камеры заперты весь день, как и коридоры. А тут весь день под окнами греются на солнце привилегированные социалисты. Сидят грязно и скученно. Редкие свидания происходят че­рез две плотные сетки. Кормят плохо, царит сплош­ной голод. Тюремная администрация груба, и режим жестокий. Вынужденные отступить на социалисти­ческом фронте, тюремщики вознаграждают себя на общих коридорах.

Неудивительно, что эпидемия голодовок охвати­ла общие коридоры и постепенно вылилась в огром­ное движение. Это было в средних числах апреля. Вся тюрьма предъявила ультиматум чеке, угрожая на следующий день приступить к всеобщей голодов­ке. Требования были такие: открытие камер в пре­делах коридора, ускорение следствия и допросов, из­менение меры пресечения. Делегаты отдельных беспартийных камер зондировали почву у социали­стов. Мы объявили нейтралитет, но обещали свою поддержку, если в ней будет нужда. И вот началась голодовка. Приняло в ней участие большинство за­ключенных. Голодающих было свыше тысячи. На­чальство не дуло себе в ус и никаких шагов не пред­приняло, чтобы предупредить голодовку. У ворот, по распоряжению чека, был поставлен пулемет.Те из голодающих, которые выполняли разные работы в тюрьме, были заменены штрейкбрехерами из 13-го коммунистического коридора. Прошел день, второй и наступил третий. Голодающие решили к 12-ти ча­сам дня приступить к обструкции. Ужасное и незабываемое зрелище представляла собою тюрьма в течение нескольких часов. В камерах стучали по ме­бели, по решеткам, барабанили в дверь. Затем стук перешел в крик, и в течение трех часов вся тюрьма


кричала, вопила, выбиваясь из сил, как бы взывая о помощи. - Го-го-го! - вырывалось из тысячи глоток, и все голоса покрывал высокий женский голос певицы из Жок'а. Жутко вспомнить картину, кото­рую пришлось наблюдать со двора. На окне, у ре­шеток, тесно прижавшись друг к другу, теснятся че­ловеческие лица: они бьют с ожесточением по ре­шеткам, они вопят нечеловеческим голосом, - не «плененные звери», а люди, засаженные в клетку. Крик на минуту ослабевает, но сейчас же опять льется вы­соко и страстно. Зажимаешь уши, бегаешь, как ра­неный зверь, в углу камеры. На улицах, вокруг Бутырок, собрался народ. Там говорят, что заключен­ным не дают есть, они кричат с голоду. Я взбираюсь на чердак; сквозь дыру в крыше, вижу издали, как с разных сторон чернеют кучки спугнутого народа.

В 11-ом коридоре мы созвали заседание всех бю­ро тюремных фракций. Послали заявление-протест и потребовали немедленного приезда Каменева в тюрьму. Прошло несколько часов, прежде чем при­был представитель ВЧК и вступил в переговоры с го­лодающими. Не помню, добились ли голодающие удовлетворения, или ВЧК их обманула, но к концу третьего дня массовая голодовка была прекращена.

У. ИЗБИЕНИЕ И РАЗВОЗ.

Скоро наступил конец нашему благополучию. Еще не успели высохнуть типографские краски статьи Мещерякова, нарисовавшего в «Правде», к сведению европейских социалистов, радужную картину Бутыр­ских условий, как на наше мирное житье был совер­шен набег, и избитые, истерзанные, мы были увезе­ны из Бутырок. Это было ночью на 25-ое апреля. У нас, меньшевиков, был юбилей, двухмесячный юби­лей со дня нашего массового ареста. Мы торжест­венно отметили эту тюремную дату веселым вечером сатиры и юмора. До часу - двух ночи затянулся


наш праздник, и мы готовы были без конца слушать анекдоты нашего собственного юмориста. Погода была чудесная, стояла тихая весенняя ночь. Пользу­ясь открытыми коридорами, большая группа вышла на церковный двор, и там еще долго пелись песни, звонко раздававшиеся по всей тюрьме. Было томи­тельно и душно, и я долго стоял у окна, прижавшись к решетке, вслушиваясь в пение. На миг мелькнула мысль, что, пожалуй, чека не очень спокойно отне­сется к нашему ночному хору, но эта тревожная мысль тотчас же улетучилась. Я прилег и задремал. Вдруг, сквозь полудремоту слышу я странные звуки. Лежа с закрытыми глазами, слышу отдаленный то­пот, лязг и шум. Просыпаюсь, осматриваю камеру, в свете занавешенного бумагой электричества вижу спокойно спящие фигуры на койках и поворачива­юсь на другой бок. Чувствую, меня кто-то тянет за плечо. Возле стоит С. Шварц в одном белье и тихо говорит:

- Будите всех. В тюрьме большой отряд чеки­стов и солдат.

Вскакиваю, тихо бужу. Все встают, одеваются, уничтожают бумажки, - все делается быстро, в не­сколько минут. И когда мы попытались выйти из 11-го коридора в соседний 12-ый через тонкую досчатую дверь, она не открылась. Там уже стояли сол­даты с винтовками. И не успели мы подумать о даль­нейшем, как с грохотом, лязгом и матерной бранью вбежала в коридор толпа чекистов и солдат, вталки­вая нас в камеры и требуя, чтобы мы немедленно без разговоров шли.

- Куда? Зачем? Почему ночью?

Это все праздные вопросы. Никакие объяснения не даются. На нас надвигаются со штыками, размахивают револьверами перед лицом, подталки­вают прикладами, и у койки стоят с матерной бранью 2-3 солдата и чекиста. И вот уже нас тянут к две­рям, по дороге угощая прикладом. Помощник на-


чальника тюрьмы Александров нагло и торжеству­юще улыбается.

В эту ночь в тюрьме произошли исключительные по жестокости избиения социалистов и анархистов. В Бутырки было введено свыше тысячи вооружен­ных людей, из которых многие были пьяны. В 12-ом коридоре, где была одна камера социал-демократов и две-три эсеровских, избивали лежащих, стаски­вали с коек в одном белье и без вещей, без верхней одежды и обуви, подгоняя прикладами, волокли в сборную. В 11-ом коридоре, сплошь социал-демо­кратическом все старания убедить опричников дать возможность собрать вещи ни к чему не повели. Многие были сильно ранены, одного окровавленно­го пришлось отправить на перевязку. Из Мок'а вы­таскивали на руках в одном белье, и, избивая, во­локли вниз по лестнице и по дворам. В часовой баш­не анархисты, полагая, что начались массовые рас­стрелы, оказали упорное сопротивление и были же­стоко избиты. Отдельные заключенные Мок'а, услы­шав крики в соседнем Жок'е и, основательно подо­зревая, что там избивают женщин, попытались унять опричников, но были сильно избиты. Банды чеки­стов ворвались в околодок, подняли с постели боль­ных, даже лежавших с температурой в 39°, и пово­локли их на сборную. Особенно тяжелые случаи про­исходили в Жок'е, где от испуга были случаи обмо­рока, начались крики, визг, истерика, слышные на всю тюрьму. Чекисты, не смущаясь, входили в ка­меры раздетых женщин и стаскивали их с коек. Од­ну левую эс-эрку били ручкой нагана по голове и окровавленную вынесли в сборную. Многих женщин тащили за волосы головой вниз по винтовой желез­ной лестнице с третьего этажа. Все были в изодран­ном белье или наскоро накинутом сверху платье, с кровоподтеками на руках, с царапинами и ссадинами на всем теле.

В сборной происходило дальнейшее. Там стояли с злорадными улыбками руководители ночного на-


бега Самсонов, Кожевников, Рамишевский, палая Рыба, две женщины, вооруженные до зубов, тюрем­ная администрация во главе огромной толпы красно­армейцев с красными звездами на груди и на шлемах. Тут происходила сортировка направо и налево. При моем появлении Рамишевский улыбнулся, назвал мою фамилию и крикнул:

- Налево, к Хрусталеву.

Конвоиры толкнули меня влево, и я очутился в боковой длинной комнате, в обществе избитых и истерзанных товарищей. Мне стало стыдно, что я одет и захватил с собой вещи. Вокруг было зрели­ще ужасное. Мужчины в одних разорванных в клочья по всей спине рубахах, кальсонах, дрожащие от холода и пережитого кошмара, кутающиеся в чу­жие пальто. Женщины и совсем юные девушки с ужасом в глазах рассказывают, что произошло в Жок'е. Какая-то пожилая женщина из эс-эровской группы «Народ» в полуобморочном состоянии лежит на узком диванчике и мучительно произносит:

- Товарищи, я продолжаю голодовку. Знайте, я продолжаю голодовку.

Она уже третий день голодает, добиваясь осво­бождения мужа, беспартийного. Другая эс-эрка, молодая, с громадной косой, сидя на столе, непре­рывно стонет. Она больна, у нее возвратный тиф. С бледными лицами, сжимая кулаки, в бессильной ярости, бродят по комнате в одном белье старики и юноши и ждут, что будет дальше. Передают сведе­ния об избитых, о тяжело раненых. Особенно инте­ресуются участью наиболее видных социалисток и анархистов, которых с нами нет. Одна социал-демократка издали увидела своего мужа, уводимого на­право. Она попыталась проникнуть к нему, но ее грубо оттолкнули... Кто-то из начальства входит и предлагает отправиться за вещами. Но, по-видимому, не всем это было предложено. Когда по прика­зу Хрусталева нас вывели в ворота и бросили в от-


крытые автомобили, окруженные конвоем, мы уви­дели многих без верхней одежды, без всяких вещей.

Раннее утро было холодное, пронизывающее. В первый раз проезд по Москве из тюрьмы не доставил нам никакого удовольствия. Сразу стали придумы­вать, как дать знать на волю о случившемся. Кто-то выбросил письмецо из автомобиля, прямо на улицу: подобрал доброжелатель и направил его по адресу. Потом уже из вагона было выброшено прямо на путь другое письмо (через отверстие в уборной), и это письмо было подобрано и доставлено по назначению. Автомобиль довез нас до Курского вокзала. Нас вы­строили гуськом и повели к запасному пути, где сто­яло несколько вагонов. Распоряжался Хрусталев, молодой чекист, еще не привыкший повелевать. Не­далеко, на ближних путях, мы увидели ряд других ва­гонов, и в них мелькали знакомые меньшевистские и эс-эровские лица, многие с белыми повязками на голове и на лице. Мы издали обменивались улыбка­ми, не зная, встретимся ли еще когда-нибудь и где-нибудь.

Нас было в четырех вагонах 110 человек. Мы скоро сорганизовались, выдвинули повагонно ста­рост и, получив возможность общения, обменялись списками. По фракциям нас оказалось: 34 меньше­вика, 32 эс-эра, 18 левых эс-эров и 16 анархистов.

Десяток был беспартийных, из них два военно­пленных венгра, художники, оба напоминали по внешнему облику апостолов: длинные бороды и во­лосы, выразительные и благородные лица, - да еще группа крестьянских кооператоров, живших в социа­листических коридорах в качестве уборщиков. Они были взяты заодно, в сутолоку, и никто не хотел слу­шать их доводов. Часть кооператоров должна была на днях предстать пред судом Московского Ревтриба, а среди меньшевиков было двое, на освобождение которых уже были выписаны ордера. Но не до этих мелочей было чекистам во время ночного набега. Все кое-как уместились на лавках, начали считать


свои раны, товарищей считать. Сидим, дышим свежим весенним ветром, веющим в решетчатое окно вагона, отдыхаем от ночного потрясения и гадаем:

- Куда нас везут? В Курск? Да ведь там и тюрьмы нет для такого большого количества при­езжих. Орел? Пожалуй. Только не верилось, чтобы после бутырского раздолья чекисты решили поместить социалистов в знаменитый каторжный централ. Быть может, нас везут в Харьков? Но ведь оттуда сейчас пачками доставляют в Москву и совсем недавно в Таганку прислали из Харькова большую партию южан.

Хрусталев усмехается и только бросает:

- Скоро приедем.

Конвойные солдаты набрали воды в рот: им при­казано не разговаривать, и они угрюмы, сердиты, как будто опасаются с нашей стороны выступлений, побега и пр. У многих с солдатами мелкие стычки. У кого-то нашелся кусок красного кумача; его при­вязали к решетке в виде знамени, и раздраженные конвойные пытаются сорвать штыками это знамя на остановках поезда. Но поезд снова в пути, и сно­ва развертывается наше красное знамя. Мы поем песни хором, всем вагоном, и опять вызываем недо­вольство конвойных. Особенно возмущает их «Все­российская коммуна», которую, по-видимому, сол­даты и чекисты знают. Но проходит время, и смяг­чается напряженное состояние. Мы постепенно на­ходим доступ к сердцу конвоя и просим раздобыть кипятку. Эта материя им понятна. Нам выдают хлеба, колбасы, изюм (вместо сахару). Сейчас чув­ствуется, - паек не тюремный, а щедрый, чекист­ский. Мы пьем чай и закусываем. Но скоро снова обрываются отношения с конвоем. Солдаты опять мрачны. Из-за каждого пустяка столкновения, гру­бая брань, даже угрозы стрелять. Оказывается, че­кисты их напугали, выдав нас за кронштадтцев-офицеров и генералов, а одного бундовца даже назвав именем генерала Козловского. На станции Курск


мы узнали об этой версии, распространяемой чеки­стами, и там у платформы, где столпилась кучка сол­дат и железнодорожных рабочих, завязался свое­образный диспут. Кто-то из эс-еров успел произ­нести небольшую речь. Забеспокоился Хрусталев, и поезд двинулся дальше. Наступила ночь, и снова занялся день. Мы знаем уже, что везут в Орел, что там приготовили для нас губернскую тюрьму, что каторжный централ не то закрыт, не то обслуживает только уголовных. Настроение окрепло. Мы с бодростью смотрим в будущее.


2. ИЗ ЗАПИСОК ТЮРЕМНОГО СТАРОСТЫ.

I. ОРЛОВСКИЙ КАТОРЖНЫЙ ЦЕНТРАЛ.

Нас грубо вывели из вагонов, построили человек по десять в ряд, окружили сплошной цепью солдат-пехотинцев с винтовками на перевес. Не знаю, замыкала ли наше шествие артиллерия. Но отряд ка­валерии был тут как тут, гарцуя по сторонам и наблюдая за порядком. Мы с трудом добились, что­бы несколько больных женщин было посажено в экипаж, и подводы для вещей. И медленно попле­лись. Хрусталев с представителями местной власти проехали мимо в автомобиле, начальственно огля­дывая шествие. Толстый военный, вооруженный до зубов, с рыжими усами и зверским выражением ли­ца, - он оказался комендантом губчека и палачом, - неумело кружился на площади, руководя нашим кортежем. Выйдя в улицы города и увидев мельк­нувшие одиночные штатские фигуры, мы по строп­тивости запели и затянули «Под знаменем черным» - марш анархистов. Один из верховых выхватил из кобуры револьвер и направил на толпу, угрожая стрелять. И среди конвоя появилось тревожное настроение. Солдаты придвинулись ближе, со штыка­ми на перевес, готовые по первому шагу действо-


вать. И это действие чуть-чуть не началось, когда, проходя мимо памятника Ленину, одна из меньше­вичек крикнула во всю глотку, - должно быть к сведению всего города:

- Здесь привезли социалистов и анархистов из Москвы. Да здравствует социализм!..

Комендант подскакал и, угрожая ей револьвером, потребовал прекращения возгласов. Как впослед­ствии мы узнали, в Орле чуть ли не все войсковые части были мобилизованы по случаю нашего при­езда, - приезда большой партии смертников, и был отдан приказ при малейшем столкновении без раз­говоров стрелять. Хорошо выглядели эти страш­ные преступники, особенно женщины и девушки, - их было 26, - в том числе одна седая анархистка, отбывавшая уже десятилетнюю каторгу. Да и весь первый ряд нашего кортежа состоял из благообраз­ных бородачей крестьян-кооператоров и двух апо­столов-военнопленных из Венгрии. Но как бы там ни было, власти не были подготовлены к нашему приезду. Они только что получили телеграмму из ВЧК, были запуганы, трепетали и на всякий случай заготовили военную силу.

Уже было совсем темно, когда после 1,5 часовой ходьбы (вокзал расположен в нескольких верстах от тюрьмы) мы остановились у заветного здания: оно оказалось Орловским Каторжным Централом. Сразу в памяти пронеслись видения прошлого. Здесь при царском режиме отбывал каторгу Владимир Медем, сидевший в одной одиночке с ныне знамени­тым чекистом Уншлихтом. Здесь отбывал каторгу сам Дзержинский, о котором поговаривали, будто он немножко подлаживался к начальству и не осо­бенно высоко держал знамя. Да, но здесь встают и другие воспоминания. Мы недавно читали мему­ары коммуниста Генкина, который рассказывал, как беспощадно и жестоко били и пытали в одиночках централа, устроенных по новейшему типу, - так, чтобы крик заключенного не выходил наружу, по-


глощаясь стенами одиночки. Быть может, в таких одиночках и придется нам отбывать свое наказание...

Распахнулись широкие ворота. Нас встретил штатский человек, выше среднего роста, темноволо­сый, с жестким, энергичным лицом, в выцветшем пальто, - напоминая по виду заводского приказчи­ка, председатель губчека Поляков. Рядом с ним стоял очень высокий, худой, в длинном, чуть ли не до пят, форменном пальто, в фуражке с кокардой, - с бритым лицом нерусского типа и тонкими гу­бами - тюремщик, оказавшийся, как здесь его на­зывали, Директором каторжного централа. Они бы­ли немного растеряны, когда мы, сорганизовавшись в пути с вокзала, подошли к ним для переговоров. Нас было четверо, - выборных от фракций, и, реко­мендуясь в качестве старост меньшевиков, эс-эров, левых эс-эров и анархистов, мы заявили, что требу­ем предварительного сговора с нами по поводу усло­вий заключения и тюремных порядков.

Нас повели в глубину двора, мимо тюремной конторы, бани, кухни, мимо зданий с решетчатыми окнами, откуда смотрели на нас с любопытством. Наконец, мы завернули за угол и вышли на неболь­шой дворик, в котором с одной стороны была рас­положена тюремная больница, а с другой - оди­ночный корпус.

Все вышло скоропалительно! Тюрьма не успела подготовиться к приему гостей. Сегодня нас нельзя изолировать от уголовных. Но завтра их выселят, и нам будут предоставлены два верхних этажа в от­дельном флигеле одиночного корпуса. И тотчас нас стали разводить по одиночкам, - по два в каждую, впуская и захлопывая двери. По всей тюрьме со­вершенная темь: в корпусе нет никакого освещения. По приказанию предгубчеки из конторы принесли коптилку, слегка осветившую длинный коридор, не­приглядный и сырой, железную лестницу и галереи вверху. Камеры оказались сырыя, пол склизкий, на


стенах пятна. Парашка - заржавленное ведро без покрышки - обязательная принадлежность камеры. Стол, табурет и койка ввинчены в стену. Один мо­жет устроиться с комфортом на койке, другому при­ходится спать на полу, на мешке, набитом соломой. В камере не видно ни зги; закрыты двери и форточ­ки, - и заключенные, изолированные друг от друга, начинают волноваться. Требуют хлеба, и директор централа посылает надзирателей за драгоценным продуктом. В это время раздается стрельба - со двора и внутри в коридоре. Стреляет расставленный повсюду военный караул. Оказывается, кто-то в камере приподнялся на окно, чтобы оглядеться кругом, — тотчас со двора грянул выстрел, и пуля ударила в стену у самого окна. Другой заключен­ный, безрезультатно вызывая своего старосту, по­терял терпение и начал стучать в дверь. Карауль­ный, надолго раздумывая, выстрелил прямо в упор. Пуля только чудом не попала в товарища, рабочего-эсера, уже однажды отбывавшего каторгу; - прой­дя через форточку двери, она попала в стену.


Просмотров 400

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!