Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЗРЫВ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ. 5 часть



Мы сидели на лавках и пили чай, когда нас стали группами выводить в комендантскую. Там было уже все решено. Президиум ВЧК не долго колебался и решил дать нам пристанище у себя. Нас разводили по одиночке. Я шел впереди, за мной солдат, у ко­торого в кармане лежал револьвер. Так шли мы ми­нут десять, то вверх, то вниз, минуя дворы, шли по темному коридору, упиравшемуся в светлый кори­дор, по обе стороны которого находились комнаты с нумерацией и надписями, шли длинными винтовы­ми лестницами вверх и вниз, - бесчисленными эта­жами ВЧК.

Вопросы мои были излишни. Солдат был нем, как стена. Наконец мы остановились, постучали в дверь, и я, по-видимому, в тюрьме особого отдела ВЧК. Небольшого роста, в черном пальто и фураж­ке, молодой тюремщик опять подверг меня тщатель­ному обыску, прежде чем водворить меня на место. Я с оживлением воскликнул, что меня тут раз уже обыскивали. Тюремщик сурово и решительно при­гласил меня молчать и тихо следовать за ним по ко­ридору. Всего несколько шагов по узкому и темно­му коридору, и я в камере № 4.

Шагов шесть в длину, три в ширину. Высокое окно, выходящее во двор, плотно замазано извест­кой. В открытую форточку вливается со двора звук круглой пилы, назойливый и монотонный. Полумрак скоро рассеивается. Горит электричество. Большие


миски с пшенной кашей выданы на ужин. Из-под подушек вынимаются две огромных бутыли неостыв­шего чая, оставшегося с обеда. Я сижу у стола на козлах койки, мои сожители сидят на своих койках и с возбуждением осыпают меня вопросами. Я се­годня взят в Москве, а они здесь сидят неделю, че­тыре недели, шесть недель, оторванные от мира, от газет, изголодавшиеся по человеку и вестям оттуда. Их интересовало все: экономика и политика, между­народная и русская. Было около 11-ти часов, когда я кончил свой обширный доклад. Дважды подхо­дил к двери тюремщик и грозно приказывал: тише! У меня не было вещей и, признаться, меня пугал вид мешка, набитого соломой. Сосед предложил мне свое второе одеяло, и я, не раздеваясь, уснул безмя­тежным и легким сном.



В камере, помимо меня, было еще четыре челове­ка. Красивый тридцатилетний австриец; в качестве военнопленного прожил семь лет в Туркестане, зани­мался там кролиководством, заведывал канализаци­ей и женился на дочери местного старожила - вра­ча, - русской. Месяца три тому назад он получил возможность вернуться на родину, ликвидировал свои дела и, продав имущество, вырученные деньги перевел через банк в Москву, и сам с женой приехал для выполнения последних формальностей. Но в Москве чекисты проследили, как он получил 200 ты­сяч рублей в банке, и явились арестовать его в поезд, с которым он и жена с заграничными паспортами, на руках должны были уехать. Не предъявив никакого обвинения, чекисты его арестовали, деньги конфи­сковали и жену его без всяких средств к жизни и без знакомых в Москве отпустили на все четыре сторо­ны. В полном недоумении он сидит уже больше ме­сяца и надеется попасть в Бутырки.

Полон смысла и определенности арест его визави. Угловатый, изможденный, с ухватками мастерового, напевающий частушки и сочиняющий куплеты, он


поразил всю камеру своим самоуверенным видом, при появлении рекомендуясь: я - анархист Иванов. Он любовно ощупал свой тюфяк, с удовольствием оглянулся по сторонам и начал устраиваться. Но что такое? Все смотрят на него и поражаются. Ива­нов снимает с себя верхнюю рубашку, затем ниж­нюю и еще одну нижнюю, и снова верхнюю и снова нижнюю. И то же самое он проделывает, сняв шта­ны, образуя вокруг себя небольшую горку имуще­ства. На смех и удивленные вопросы Иванов расска­зывает, что, скрываясь от чеки, он решил бежать из Харькова в Москву. Пришлось ехать на тормозе. Чтобы было удобнее и чтобы руки были свободны, он погрузил на себя все свое белье. Но в Москве не успел он дойти до явки, как сзади схватили его за руки два чекиста, а третий направил в лицо револь­вер, - и пришлось ему сдаться. Особенно Иванов возмущался тем, что к нему подошли сзади, и он осыпал ВЧК в стихах и прозе самыми жестокими об­винениями в предательстве. Но с раннего утра до позднего вечера был весел, не тяготился тюрьмой и все мечтал об одном: как бы сообщить на «явку» о своем аресте.



Против меня лежал на койке хорошо упитанный с розовым лицом молодой человек, который очень мало рассказывал о свеем деле. Он служил в рабоче-крестьянской инспекции и был контролером по Мо­сковскому потребительному обществу. Казалось, и РКИ и МПО такие злачные места, которые могут по­вести за собой и ВЧК. Но молодой человек гово­рил, что его дело связано с готовящимся процессом какой-то иностранной миссии. Действительно, и в газетах уже были сведения о том, что ВЧК было по­ручено установить, что под видом иностранных мис­сий в Советской России действуют спекулянты и контрабандисты, скупающие разные ценные вещи для вывоза из России. Как водится, по этим делам арестованные насчитывались сотнями, и среди них было немало иностранцев.


Четвертый сожитель нашей камеры и был при­влечен именно по такому делу. Один из главных инженеров на металлургических заводах в Коломне, он во все годы революции работал по своей специ­альности, занимая изредка даже ответственные по­сты. И вдруг, случилось недоразумение. Прибыли с обыском, арестовали и привезли в ЧК.



- Знаете ли вы гражданина NN из эстонской миссии? - спрашивает следователь.

- Нет, - удивленно отвечает инженер.

- А продали ли вы свой чемодан из желтой ко­жи за 80 тысяч рублей?

- Да, продал.

- Так как же вы отрицаете знакомство?

И только сидя в камере особого отдела, инженер начал соображать, в чем дело. А следователь ВЧК подтвердил ему, что он привлекается по делу об эстонской миссии.

На самом видном месте, на стене красовались «правила для арестованных, содержащихся во внут­ренней тюрьме ВЧК». Это были знаменитые правила, введенные чекистом Ягодой, бывшим тогда правой рукой Дзержинского.

И суть в том, что эти правила не только красова­лись на стене, но выполнялись буквально, с неумоли­мой жестокостью. Малейшее повышение голоса в камере уже вызывало окрик тюремщика. В уборную по коридору проходили на цыпочках, бесшумно, не смея разговаривать друг с другом. Прогулок совер­шенно не было, и людям приходилось не выходить на свежий воздух целыми месяцами. Любопытно, что впоследствии, когда временно затрещал режим Особого Отдела, права прогулок добились путем го­лодовки. Но прогулки не предусмотрены при устрой­стве тюрьмы, и заключенных пришлось водить на прогулки в два-три часа ночи. Книг, даже Еванге­лия, не пропускали, не говоря уже о газетах. В ко­ридоре висело объявление о какой-то библиотеке имени Дзержинского; должно быть, пользоваться ею


могли только чекисты. Но в нашей камере каким-то чудом очутилась замечательная книга на немецком языке, из которой мы почерпали знания об именах принцев и принцесс покойного дома Гогенцоллернов. И воспрещение игр было обойдено нами, так как в камере оказались нелегальные шашки, сделанные из хлебного мякиша. Надо сказать, что кормили не­плохо: фунт хлеба, пшенная каша, чай и немного са­хару. Какой-то юноша в военной форме с наганом на бедре, с типичным лицом чекиста, рекомендовался начальником тюрьмы и ежедневно обходил камеры. Чтобы получить газеты и книги, я написал заявление. На завтра я потребовал вызова на допрос и, как это ни странно, через несколько часов меня вызвали. Это был благоприятный симптом. Инженера тоже вы­звали к следователю, который обещал в тот же день выписать ордер на его освобождение.

Опять меня повели этажами, этажами, бесконеч­ными коридорами и витыми лестницами и ввели в комнату № 77 с надписью «секретно-оперативный от­дел», где я предстал пред светлые очи следователя Журавченко. Он скоро за неблаговидные поступки сам попал в Бутырскую тюрьму, а пока с хитрецой рабочего простачка попытался завести со мною по­литический диспут. Я уклонился от беседы с ним и понял, что власти предержащие почли за благо нас освободить. В их планы, по-видимому, не входил арест Центрального Комитета Бунда., но молодежь они решили задержать.

И вот, спустя двое суток после ареста, в три часа я попрощался с своими сожителями, завещал анар­хисту присланное для меня в тюрьму продоволь­ствие, обещал инженеру позвонить о предстоящем его освобождении и вышел на волю.

В воздухе уже пахло недалекой весной. А в Мос­кве, особенно в рабочих районах, разгоралось дви­жение. Рабочие Рязано-Уральской железной доро­ги обсуждали текущий момент в институте имени Карла Маркса. И на Высших Женских Курсах шли


оживленные рабочие собрания. Луначарский и Ка­линин с трудом добивались слова. Весь вечер с дву­мя товарищами я пробродил в Замоскворечье, оты­скивая связи и прислушиваясь к робким признакам нарастающих событий.

II. М. Ч. К.

Как видно, события напугали большевиков. В связи с забастовками рабочих Московский Совет решил объявить Москву на военном положении. Я видел набранный в типографии текст приказа об этом, за подписью Каменева. Но власти раздумали, и на­бор приказа был рассыпан. Быть может, события улеглись, но одно время они приняли грандиозные размеры. Забастовка, возникшая у Гознака на почве недоданных пайков, перекинулась к Прохорову. Во­обще в это время в Москве периодически бастовало до 200 предприятий. Бастующий Гознак вышел на улицу, снимая другие предприятия, и в Хамовниках образовалась рабочая манифестация. К вечеру ог­ромная толпа подошла к казарме, требуя, чтобы ее пропустили к красноармейцам. Произошло столкно­вение. Патруль стрелял в невооруженный народ. Был убит ребенок и тяжело ранена женщина. Заго­ворили о волнениях в частях. Тогда военные части встрепенулись. Из Кремля был отдан приказ: из ка­зарм красноармейцев не выпускать. Солдатам ста­ли выдавать новую амуницию. МПО получило рас­поряжение немедленно выдать на каждого солдата по 4 фунта мяса.

Небольшая зала социал-демократического клуба «Вперед» (Мясницкая, 37) была переполнена наро­дом. Царило редкое оживление. Дыхание улицы ворвалось и сюда. Рабочий из Гознака рассказывал о событиях в Хамовниках. Кто-то передавал о том, что происходило на импровизированных митингах в Замоскворечье и на Высших Женских Курсах. На-


строение было повышенное, даже тревожное. В сущ­ности, все знали, что это собрание будет арестовано. Недавний арест бундовского Ц.К. служил предупреж­дением. Да и можно ли было рассчитывать, что ком­мунисты потерпят легальное существование социал-демократии в такой бурный момент? Все знали це­ну этой легальности в советском строе и исключи­тельно по моральным побуждениям пришли заарестоваться. Один опоздавший на собрание увидел у дверей вереницу автомобилей. Он понял, что это на­бег чека, но все же зашел в клуб...

Вдруг мы услышали из коридора шум, гул, лязг, крик. На длинную деревянную скамью вскочил, раз­махивая револьвером, молодой чекист с наглым ли­цом, в фуражке набекрень:

- Все арестованы. С мест не сходить. Бумагнервать.

Председательствовал С. Шварц, который спокой­но потребовал ордера, - он был предъявлен, и Шварц получил удовлетворение. В зале было настро­ение повышенное, нервное. Кто-то запел демонстра­тивно «Интернационал» и потребовал, чтобы чекист снял фуражку. Тот нехотя это сделал.

Потом все пошло своим чередом. В соседней ком­нате приступил к делу специальный отряд чекистов; на лестнице у парадного и черного входов повсюду были расставлены красноармейцы. Нас группами обыскивали, забирали документы и бумаги и отправ­ляли в чеку. В общем царило легкое насмешливое настроение. Небольшая группа усердно уничтожала какие-то бумаги; один товарищ старательно прогла­тывал свеже-написанную прокламацию. Только два товарища все волновались, выясняли «недоразуме­ние» и добивались телефона к властям предержащим. Под небольшим конвоем мы бодро вышли к подъез­ду, вскакивая в автомобили, и, вызывая недоумение прохожих, громко пели на всю улицу «Вихри враж­дебные веют над нами» - песню, отныне ставшую нашим официальным гимном. Автомобиль прыгает


по ухабам мостовой, мы валимся друг на друга., огля­дываем темную улицу и светлое, звездное небо. Че­рез десять минут мы на Б. Лубянке, 14. Открываются гостеприимные ворота, и автомобиль, совершая по­лукруг по двору, подвозит нас к двери МЧК. По-видимому, набег явился делом рук Мессинга и К°.

Всю ночь длился кавардак. Нас было очень мно­го - 159, из них 45 женщин. Всю ночь обыскивали, забирали записные книжки, карандаши, ножницы. Многих заставляли снимать обувь. Кой-кого вызы­вали на допрос, на регистрацию по карточке, на ко­торой значилось: антисоветская партия. Часа в три ночи повели одних налево, других направо. Женщин посадили отдельно, несмотря на их протесты. Муж­чины какими-то кружными, запутанными путями бы­ли доставлены в две громадные комнаты - казармы. По середине из тонких досок сплошные нары. Доски часто проваливаются, и самим приходится чинить и восстанавливать ложе. Грязно, но не слишком. Без белья, без вещей не особенно удобно лежать на го­лых досках. Но после войны и в разгар революции не привыкать стать! Мы ложимся вповалку и пы­таемся уснуть, тесно прижавшись друг к другу. Только 3-4 человека, которым места не хватило на нарах, сидят на подоконниках, смотрят в густо за­мазанные белой краской окна или бродят по этим огромным казармам, как сонные, осенние, тоскую­щие мухи.

Нас 105 человек; всего 4 беспартийных, осталь­ные меньшевики. Интересно рассказывал бывший социал-демократ3., как он сюда попал. Он извест­ный публицист, жил в Киеве и вышел из с.-д. партии, работал в кооперации и на разных курсах. Неожи­данно Исполком получает телеграмму от Троцкого, который требует розыска 3. и немеделенной достав­ки его в Москву для работы в Росте. Вот 3. и при­был в Москву и первым делом решил ознакомиться с достопримечательностью Москвы, пришел на Лу­бянку и долго и почтительно смотрел на здание


ВЧК. Не рассчитывал он, что в тот же вечер ему удастся познакомиться с внутренним устройством Чеки. Но судьба сулила иное. Он зашел в клуб «Вперед», чтобы повидать старого друга и вместе с ним попал в Чрезвычайку. Из 101 меньшевика было до 30-ти рабочих, - компактная группа печатников и другие. Наряду с юными моложе 18-ти лет члена­ми Союза молодежи были старики, которым вот-вот стукнет 60 лет. По статистике, проведенной в камерах, за годы революции в партию вступили только 30 человек; остальные имеют почтенный пар­тийный стаж: 42 состоят членами партии от 15 до 20 лет, 8 от 20 до 30 и 2 - родоначальника социал-демократического движения. Не подвергались аре­сту при самодержавии 38 человек; остальные были арестованы: 22 по одному разу, 13 по 2, 11 от 3-х до 5-ти раз, 18 от 5 до 10, 3 свыше 10 раз. На каторге были 2, а в ссылке 23. Статистика установила также, что при большевистской власти в 1-ый раз арестова­но 47 человек, во 2-ой - 30 человек, от 3-х до 5-ти раз - 25 человек, более 5-ти раз - 3 человека. Ясно, что среди арестованных - видные социал-демокра­ты, активные деятели революции.

Мы сидим день и другой в этих огромных казар­мах. Пьем чай. Кормят скудно, но к обеду почему-то дают огромное ведро советского компота. На следующий день уже стали приносить продоволь­ственные передачи, и мы для удобства разделились на небольшие коммуны в пять-шесть человек, лежа­щих рядом на нарах. Томительно, бездельно, очень шумно. Но понемногу мы начали свыкаться и искать развлечений. Мы были предоставлены самим себе, начальство почти не появлялось. Только в коридоре, устроенном в виде палубы, окруженной перилами, стоял дежурный чекист и солдат. Из этого коридо­ра, наклонившись у перил, мы видели знаменитый корабль МЧК, «корабль смерти». Говорят, туда при­возили на краткие сроки смертников. Можно пред­ставить себе, с каким недоумением прислушивались


временные жители корабля к тому непрестанному гу­лу и гаму, который шел сверху из меньшевистских камер.

А у нас в камерах действительно шел дым коро­мыслом. Как счастливые, мы часов не наблюдали и не знали различия между днем и ночью. Неведомо откуда стали выплывать таланты, и с каждым часом их открывалось все больше. Вначале образовали хор, которому подпевали все 100 человек. Затем появи­лись солисты: печатник Д. в народном жанре и С., свиставший этюды Шопена и арии из всевозможных опер. Наконец, была организована живая газета, в которой причудливо сочетались политика и мему­ары с музыкой и сатирой. А когда публике надоедал легкомысленный жанр, мы выслушали ряд историче­ских докладов. О чем только не услышали стены МЧК? О народовольцах на каторге по неопублико­ванным данным, о Кронштадтском восстании 1906-го года, о восстании солдат в Екатеринославе, о Лон­донском и Стокгольмском съездах РСДРП, о редакции Бундовского органа «Наша трибуна», о побеге из тюрьмы в корзине и пр. и пр. Кто-то вспомнил, что умер старый Д. Кольцов, член группы «Освобожде­ние Труда», и мы устроили собрание, посвященное его памяти.

ВЧК образовала смешанную с МЧК комиссию для нашего допроса. Во главе был поставлен чекист Самсонов, рабочий, кажется, бывший анархист. До­просы были безобразные. Допытывались о проис­хождении, - пролетарском или буржуазном, отпу­скали шуточки насчет буржуев. Неожиданно про­звучала антисемитская нота. Рабочего, члена Цент­рального Комитета, Самсонов спросил:

- Как это вы попали в общество адвокатов, вра­чей и евреев?

Следователь Рамишевский заметил одному юноше:

- Ваш отец врач, следовательно, буржуй. На что юноша ответил:


- Это не так важно; гораздо важнее, что у ваше­го отца - сын мерзавец.

Но все же решили, по-видимому, освобождать. С членами ЦК и МК пытались завести политические беседы, но это ни к чему не привело. Тогда чека ре­шила их выпустить на свободу, оставив рядовых чле­нов партии в тюрьме. Но члены обоих комитетов решительно отказались выйти на свободу до вы­пуска всех. Тогда чека предложила рабочим выде­литься в отдельную группу для освобождения. Ра­бочие, конечно, отказались. Освобождение носило случайный и индивидуальный характер. Сидим всю ночь, поем, ждем возвращающихся с допроса, с эн­тузиазмом провожаем освобожденных...

Вдруг и меня вызывают. Я надеваю пальто и иду на допрос через улицу в ВЧК. Там, в знакомой комнате секретно-оперативного отдела знакомый следователь Журавченко говорит, что меня вызвали в качестве свидетеля по делу меньшевика, аресто­ванного на днях в Смоленске и привезенного в Мос­кву. Речь шла о докладной записке, поданной вес­ной 1920 г. английской рабочей делегации Централь­ным Комитетом Союза Служащих, членом которого я тогда состоял, и которую в Смоленске огласили на местной конференции служащих.

Был уже поздний вечер, когда пришли чекисты и скомандовали нам:

- Собирай вещи! Стройся!

Мы направлялись в Бутырки.

Почти все женщины были освобождены, только четверо присоединились к нам. Из нашего мужско­го состава убыло человек 20. Мы наполняли улицы непривычным шумом. Окруженные большим кон­воем, мы пели «Вихри враждебные». Это напоми­нает дореволюционную манифестацию. Была уже поздняя ночь, когда нас приняли знакомьте стены Бутырской тюрьмы.


III. В БУТЫРКАХ.

Как всегда, тюрьма была переполнена. Нас по­местили в карантин в целях санитарной изоляции. Но какая там изоляция! Бани не функционировали, а в камерах тесно, грязно и немало насекомых. Мы с трудом расселились в трех камерах и усердно хло­потали о переводе нас на общее положение. Это имело еще и другой смысл. Там политические сиде­ли при открытых камерах и коридорах, свободно бродили по тюрьме, гуляли весь день вместе. Мы бы­ли на запоре в одном тесном коридоре и сильно тос­ковали по общению с другими заключенными. На­конец, нас перевели в спешном порядке из каранти­на, и мы, расселившись по двум коридорам и Мок'у (мужской одиночный корпус), причастились ко бла­гам бутырского режима. Гуляем весь день по двору, бродим по всей тюрьме, по общим коридорам, по Мок’у и Жок'у. Камеры открыты, коридоры не за­пираются. В Мок'е в одиночках совершенно выбиты замки, и комическое впечатление производят дежур­ные тюремщики со связками ключей у пояса. Этот свободный тюремный режим был добыт кровавыми усилиями, голодовками, баррикадными боями, дип­ломатическими переговорами с ВЧК. Об этой борь­бе с тюремным режимом сложились буквально ле­генды. Анархисты и левые эс-эры, составляющие тю­ремный демос, приписывают себе разложение режи­ма, - но правые эс-эры только улыбаются при этом, полагая, что без них победа над ВЧК не удалась бы.

К весне 1921 года среди политических оказались, за вычетом немногих офицеров, десятка беспартий­ных кооператоров и группы толстовцев, главным об­разом, социалисты и анархисты, в том числе до 100 правых эс-эров, до 50-ти левых эс-эров, до 50-ти анархистов разных толков (махновцев, синдикалистов-набатовцев, универсалистов и пр.). И с нами при­было до 100 меньшевиков. В общем, тон задавали правые эс-эры, к ним прислушивались власти. Еще


недавно, в тот день, когда ВЧК опубликовала при­каз, что ввиду слухов о возобновлении террора, за каждый волос с головы коммуниста ответят своею жизнью находящиеся в тюрьме эс-эры, - утром то­го же дня прискакал в Бутырки Дзержинский, явился в камеру к Гоцу и Тимофееву и заверил их, чтобы они не беспокоились, что приказ ВЧК - это только «высокая политика», не больше, чем жест. Тогда же видные эс-эры получили письмо от Каменева, жела­вшего с ними побеседовать. Все это, конечно, скоро становилось тайной полишинеля. Администрация Бутырок окончательно терялась, и была доля прав­ды в утверждении, что хозяева внутри тюрьмы не начальник и его помощники, а заключенные социа­листы. Маленькая, но характерная иллюстрация: значительное число камер Мок'а было выделено в распоряжение политических. И бюро фракций уже само распределяло их пропорционально между со­циалистами и анархистами. Жили в тюрьме, конеч­но, фракциями. Каждая фракция имела своего ста­росту, бюро и свои фракционные собрания.

Любопытно, что в тюрьме была и фракция ком­мунистов. Это были проворовавшиеся комиссары, советские служащие - взяточники, чиновники, си­девшие за преступления по должности. Среди них немало бывших чекистов, следователей и пр. Они гордо называли себя коммунистами, имели партий­ное бюро, занимали 13-ый коридор и пользовались покровительством начальства. Даже тюремный ро­яль находился в их распоряжении на предмет устрой­ства вечеров. К этим коммунистам ездили в гости именитые сановники, выступавшие с речами. Жда­ли даже Зиновьева. Любопытно было наблюдать торжественное шествие 13-го коридора по двору к воротам. Они заимствовали у нас обряд проводов освобождающихся. Поют «Интернационал», говорят речи, кричат ура в честь советской власти. Расска­зывают, как освобождали одного из этих коммуни­стов, бывшего жандарма. В воротах он произнес


речь в честь социальной революции. Ему отвечал коммунистической речью, посылая привет Коминтер­ну, один из остающихся в тюрьме коммунистов, тоже бывший жандарм. подчиненный первого по службе при самодержавии... Как-то случилось, что один ра­бочий, коммунист, который попал в чеку за ... сапоги «Чернова», найденные у него при обыске, был приве­зен в Бутырки и доставлен в 13-ый коридор. На сле­дующий день он оттуда вырвался и был водворен к меньшевикам, которые, поколебавшись, приняли его к себе.

Как в муравейнике, бурлила жизнь в социалисти­ческих Бутырках. Внутри Бутырок неограниченно царствовали свобода слова, печати и собраний. У нас, меньшевиков, была организована партийная школа. Два кружка изучали «Капитал» Маркса, один кружок - «Финансовый капитал» Гильфердинга. Читались циклы лекций по истории социал-де­мократии, по историческому материализму, по соци­альной политике и профессиональному движению. Мы обсуждали текущий момент и писали листовки для распространения на воле. Постоянные собра­ния, дискуссии, доклады. Мы усердно спорили о ме­тодах борьбы за наше освобождение. Когда в Мос­кве были назначены перевыборы Совета, мы обра­тились с протестом и требовали освобождения. Мне пришлось по поручению фракции вести переговоры с начальником тюрьмы. Я принес ему наше заявле­ние, направленное в три адреса: в Московский Совет, в ВЦИК и... Фридриху Адлеру для Венского Интерна­ционала. Начальник тюрьмы обещал немедленно по­слать в Наркоминдел для пересылки Адлеру, но ка­тегорически отказался соединить меня по телефону с Каменевым, председателем Московского Совета. Он только позвонил в президиум откуда обеща­ли немедленно прибыть за заявлением арестованных членов совета - меньшевиков, так, чтобы оно попало к назначенному в тот день заседанию президиума совета.


Помимо оживленной политической деятельности, в тюрьме была широко поставлена культурно-просве­тительная работа. В 12-ом коридоре, наиболее вме­стительном, был устроен тюремный университет, где преподавали по всем отраслям знания и где ежеднев­но читались лекции по истории, литературе, сельско­му хозяйству, кооперации и пр. Главный контин­гент слушателей поставляли правые и левые эс-эры, среди которых было много крестьян. Рабочие со­циал-демократы тоже поспешили записаться на лек­ции. Но, кроме просвещения, в Бутырках процве­тали и искусства. Часто устраивались вечера и кон­церты (за отсутствием инструментов довольствова­лись пением и свистом). Эс-эры давали свои инсце­нировки с декорациями и в костюмах «Кому на Руси жить хорошо» и «Совнарком» (с выступлениями Ле­нина, Коллонтай и др.). Меньшевистская фракция, жившая несколько изолированно, имела свой хор, живую газету, своих юмористов и поэтов. В годов­щину мартовской революции в Бутырках состоялся большой вечер с политическими речами. Коопера­торы и эс-эры часто созывали собрания крестьян. До 2-х-3-х часов ночи ключом била жизнь в соци­алистических коридорах и в камерах Мок'а, где ютились наиболее почтенные и пожилые социалисты и анархисты.

Казна кормила нас плохо. Хлеба выдавали не­много, а баланда была традиционная, отвратитель­ная. Тюрьма буквально страдала от голода. Поли­тическим помогал Красный Крест в лице Е.П. Пешковой и М.Л. Винавера, часто посещавших тюрьму, но огромное население тюрьмы было предоставлено своей собственной участи. У фракций были органи­зованы продовольственные коммуны, а нам, мень­шевикам приносил обильные продукты наш клубный партийный Красный Крест: ведра повидла, конскую колбасу, иногда хлеб и картофель. Как будто нар­ком продовольствия распорядился о выдаче социали­стам продуктов. Сношения с волей были регулярны


и часты. Газеты доставлялись ежедневно; книги, иностранная пресса, нелегальные русские издания, все попадало в Бутырки. Свидания у социалистов были особые, без решеток. Недавно еще сажали при свидании по обе стороны стола, но стол был отодви­нут, как излишняя помеха, против воли начальства. Так же самовольно были организованы торжествен­ные проводы освобождаемых. От камеры счастлив­ца до ворот проходили стройным маршем через весь двор - туда и обратно, с пением песен, с хором впе­реди. Эс-эры обычно присоединялись к шествию меньшевиков. Но иногда проводы объединяли всех, и строптивых леваков, и чужаков-анархистов. На проводах у каждой фракции пелись свои излюблен­ные песни. Эс-эры предпочитали петь торжествен­ное, несколько на церковный лад «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою». Меньшевики пе­ли «Вихри враждебные» и полюбили заимствованных у эс-эров «Кузнецов». Леваки пели «Всероссийскую коммуну», а анархисты свой марш «Под знаменем черным». Впрочем, леваков и анархистов редко ос­вобождали, и свои песенки они пели чаще на кирпи­чах, греясь на апрельском солнце на бутырском дворе.

Но, конечно, внешнее благополучие тюремной обстановки не могло скрыть внутренней тревоги ин­дивидуальных драм, разыгрывавшихся в тюрьме, и сложности политического положения в стране, к ко­торому так чутко прислушивались политические уз­ники. По-видимому, забастовочная волна в Москве улеглась. Но в Кронштадте произошел мятеж, и в Питере заволновались рабочие массы. Нам стало по­нятно, почему прекратились освобождения, и что нас будут крепко держать в тюрьме. Скоро получились материалы, из которых мы узнали все о кронштадт­ском восстании, в частности то, что тщательно скры­валось властями, что во главе восстания было до 300 членов коммунистической партии. Непосредственно за Кронштадтом открылся съезд РКП, и началось


«отступление». Вряд ли коммунисты с таким инте­ресом следили за событиями на съезде РКП, как сле­дили тюремные узники. Отказ от разверстки, сво­бода местного оборота, одним словом - нэп был дополнен отказом Ленина от ориентации на мировую революцию. Кое у кого зародились надежды на сдвиг, на эволюцию, на реформы. Жестокая распра­ва с кронштадтцами, да и наше благополучное пре­бывание в тюрьме подрывали всякие иллюзии. По-видимому, коммунисты решили экспроприировать на­ши идеи, авторов же их, «меньшевиков», «бережно держать в тюрьме», как выразился Ленин в своей брошюре о продналоге.

В ВЧК произошли перемены: Дзержинский был назначен комиссаром путей сообщения, его заменил Уншлихт, один из вождей польской социал-демокра­тии, в период неудавшегося похода на Варшаву на­значенный Москвой в состав Польского Ревкома. Не знаю, находится ли это в связи с переменами в ВЧК, но наша фракция получила неожиданно ощутитель­ный удар в виде приговора Верховного Революцион­ного Трибунала по делу ростовских социал-демокра­тов, получивших 5 лет тюрьмы с принудительными работами. Коммунисты придавали большое значе­ние этому процессу, и в «деле» ростовцев был най­ден документ, написанный особоуполномоченным ВЧК Клайзнером о том, что, по его мнению, судить ростовских меньшевиков должен Ревтрибунал «при специально подобранном составе исключительно твердых коммунистов - старых большевиков». Есте­ственно, что Крыленко требовал смертной казни. Руководитель ростовской социал-демократии Б.С. Васильев ответил ему в своей речи:

- Мы не раз слышали эту угрозу и до револю­ции от царских палачей - жандармов, и в дни граж­данской войны. И не нас, слыхавших рев льва, испу­гать криком другого животного...


Просмотров 331

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!