Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЗРЫВ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ. 4 часть



Себя я считал в последней очереди, больше опа­сался за судьбу своего соседа, 18-тилетнего мальчи­ка, эсера. Но первым вызвали меня. Не выкликнули номер сразу, как бывало в спокойное, мирное время, - от чего все узнавали, чью камеру назвали. Нет, старый надзиратель тихо открыл дверь и сказал мне:

- Будь готов, скоро позовут с вещами.

Часов в 12 дня вызвали вниз, в контору, где уже толпилось десятка полтора заключенных в шляпах и меховых шапках, седобородых и безусых, таких же взволнованных, как и я, и недоуменно вопроша­ющих: - куда нас везут? В ВЧК? В Бутырки?

Неизвестно. Наотрез отказываются отвечать. И невольно закрадывается в сердце тревожное чувство: неужели мы попали в список? Неужели нас везут на расстрел? Вошли какие-то чекисты с особо торже­ственными и суровыми движениями и повелительным


выражением лица. Нас повели через дверь к воро­там, в глубине которых дожидался знакомый черный автомобиль.

С особой жестокостью нас стали вталкивать в ав­томобиль, и когда я сел - один из первых - у решет­чатого окошечка, кто-то с седой бородой навалился на меня всей тяжестью и со свойственной русскому интеллигенту неуместной деликатностью стал изви­няться. Голос показался знакомым. Года три тому назад по делам 3емского союза я слышал его и тот­час узнал. Это был Ш., который очень обрадовался нашей встрече и рассказал мне, что он сидит с мая ме­сяца по делу о кадетском клубе вместе с Н. М. Кишкиным. Бывший министр Временного Правительства, сильно поседевший, но сохранивший прежнюю юно­шескую бодрость, сидел возле на собственных узлах. Из окошечка я никак не могу узнать Москвы и рас­сказать своим спутникам, где именно мы проезжаем. Вижу только: осень, солнечный луч играет в блестя­щей лужице, очаровательная пятнадцатилетняя де­вочка приподнимает грациозно платьице, чтобы пе­решагнуть через лужу. Мелькают ноги, пальто, сте­ны домов. Глухой гудок, - и после резкого толчка автомобиль останавливается.

XI. БУТЫРКИ.

В воротах - конвой. В большой приемной нас принимает группа надзирателей, готовых к операции обыска. Дело не слишком затягивается. Взвалив узел на спину, мы проходим двором, мимо тюрем­ной церкви, затем узким коридором в предназначен­ную нам камеру. Нас встречает стража грубой пло­щадной руганью, которая не прекращается, несмотря на наш решительный отпор. Захлопывается засов, скрипит ключ в замке, - и мы дома. Только какой-то старик-поляк в черном сюртуке упорно стучится в двери и добивается безуспешно выхода на оправку.




Оглядываюсь. В два ряда расположены железные койки, обтянутые парусиной, большей частью пор­ванной и перевязанной веревками. В узком про­странстве между коек стоит длинный замусоленный стол. А у дверей ржавая жестяная параша с неплот­но прилегающей крышкой. Под столом три медных бака и два огромных чайника. Вот и все убранство и мебель камеры.

Устраиваемся, занимаем койки. Кто опытнее, ищет места у окна или посредине. Неудачникам до­стаются койки, расположенные у параши. Знако­мимся, разглядываем население, - и на следующий день кажется, что мы уже давно знакомы, близки и знаем подноготную друг друга. Впрочем, некото­рое взаимное недоверие к рассказам друг друга оста­ется надолго: кто знает, может быть, просто врет, из любви к искусству, а, может быть, хочет приукрасить тьмы низких истин нас возвышающим обманом? К нашему приезду туземцев в камере было всего не­сколько человек: какие-то купчики-охотнорядцы, си­девшие за нарушение советских декретов; грузин, на­зывавший себя социал-демократом и арестованный в чайной, где в тот час убили комиссара; какой-то подозрительный тип, по секрету намекавший, что он привлекается по монархическому делу Самарина (на деле, он, вероятно, был просто проворовавшимся со­ветским служащим, пе-де). Этот тип заявил новопри­бывшим, что он - староста этой камеры.



Остальные прибыли сюда из таганских одиночек. Профессор артиллерийской академии, генерал, бол­гарин, артиллерийский инженер, два военнопленных румына, группа кадет во главе с Кишкиным, студент-латыш. Совсем юный семнадцатилетний гимназист из Вологды рассказывал, как пришли к ним на квар­тиру с ордером на арест Петра Конова. Петра не оказалась, - был гимназист Володя. Чекист, не долго думая, зачеркнул в ордере Петра и написал Во­лодя. И поволокли раба Божьего Володю из родной Вологды в Москву по чекам и по тюрьмам. Долго-


гривый, седобородый священник Б-нов рассказывал, что по какому-то делу арестовано девять Б-новых. На допросе его спрашивают:

- Вы тот Б-нов, который написал стихотворный памфлет про Ленина?

- Нет, не я.

Тогда чекист с многозначительным видом откры­вает ящик письменного стола, вынимает фотографию сильно декольтированной женщины и спрашивает священника в упор:

- Знакома ли Вам эта особа?

Но так как эта особа оказалась незнакомой священнику Б-нову, его увели после допроса назад в тюрьму, и больше по своему делу он ничего показать не мог. Я вел дружбу с этим священником: у него был жестяной чайник и чай, а у меня был кофе, и мы обменивались заварками. Но однажды гимназист, спавший рядом со священником, с ужасом рассказал мне, как его сосед по ночам вычесывает из волос и бороды громадное количество вшей и прямо бросает их на пол. С тех пор, каюсь, наша дружба резко оборвалась.

Весь первый день ушел на уничтожение клопов. Мы зажигали бумажки и лазили вдоль стен и выку­ривали насекомых. Пришлось следить друг за. дру­гом, чтобы никто не оставил нетронутые гнезда. А потом каждый занимался своим делом. Кто читал книги, кто играл в шахматы, сделанные из неведо­мого тюремного материала (вряд ли из хлеба: хлеб слишком дорог). Группа кадет, окруженная толпой любопытных, играла в «скачки»: на картонном поле бегали зеленые, красные и синие лошадки. Карты втюрьме были нелегальны, но кто-то ухитрился их протащить.



Было мирно и тихо. Кормили баландой из воню­чей капусты, гнилых овощей, картофельной шелухи. Зато давали 1\3 фунта хлеба, и процедура его дележ­ки по системе номерков или по системе выкликаний каждое утро представлялась наиболее торжествен-


ным моментом. Но дни передач поистине были праздниками. Радовались те, которые получали продовольствие и весточку от близких. Надеялись неведомо на что и те, которые заведомо не могли по­лучить ни продовольствия, ни вестей. В нашей ка­мере было таких 7-8 человек, которым каждый вы­делял кое-что из своей передачи и передавал через старосту неимущим. Последние не испытывали, по-видимому, гнетущего чувства, идея равенства им была чужда, и они охотно услуживали, выносили не в очередь парашу, зашивали порвавшийся мешок на койке и пр. С другой стороны было и любопытно, и противно наблюдать проявление собственнического инстинкта у получавших передачи. Такой счастливец сидит у себя на койке спиной ко всему миру и возит­ся старательно и долго с присланным кульком, рев­ниво прикрывая собой его содержание.

Изредка бывают свидания. Это кульминацион­ный пункт тюремной жизни. Но в отличие от Та­ганки, здесь узников отделяют от вольных двумя проволочными сетками. Представьте себе узкую комнату, куда с одной стороны впускают заключен­ных, с другой их близких. Между двумя сетками расстояние в аршин, и в этом пространстве между говорящими разгуливает надзиратель. 35 человек с одной стороны, 35 с другой, выбиваясь из сил, оглу­шительно крича и надрываясь, все вместе одновре­менно стараются что-то сказать друг другу, не слы­ша и не понимая друг друга. И так тянется свида­ние в течение 10 минут.

Камеры закрыты весь день, жизнь в них идет то­мительно однообразно. Трижды в день на десять ми­нут выпускают в уборную. Тридцать минут продол­жается наша прогулка на большом дворе, где мы гу­ляем целым коридором, человек 100, и где встречаем немало знакомых. Какой-то толстый купчина с ог­ромными телесами обращал на себя всеобщее вни­мание: оказалось, член государственной Думы, ок­тябрист.


Не успели мы еще сжиться и войти во вкус, как неожиданно столкнулись с коммунистическим экспе­риментом нашего тюремного начальства. Вообще, кроме надзирателей, ставших понемногу вежливей, никакого начальства на горизонте не было. Но по слухам Бутырки перешли в ведение ВЧК, и сюда на­значен комендант из ВЧК. Немедленно он принял­ся за дело. С самого утра поползли упорные слухи, что сегодня комендант решил ввести коммунизм в тюрьме, и без всякого предупреждения из всех про­довольственных передач образовать один общий коммунистический котел. Уже было поздно, когда тюрьма заволновалась. Жены и матери с шести ча­сов утра дежурили у тюрьмы в очереди передач, купленных на последние крохи. Дома ничего не осталось, вещи проданы на Сухаревке и Смоленском, дети лишены молока и жиров, - все отнесено в тюрьму. А тут тюремщики производят коммунизацию котла. Белье, книги, табак отдаются, а все остальное: каша, картофель, хлеб, сахар, колбаса, мясо, масло, - все отдается на кухню. Молоко, вви­ду небольшого количества, почли за благо отослать в больницу. Результаты тотчас же сказались: у на­шего окна показались уголовные (не в пример поли­тическим, многие из них пользовались свободой пе­редвижения) и продавали разные съедобные вещи. Болгарин инженер признал свои собственные консер­вы и выменял их на теплую фуфайку.

Чаша терпения переполнилась. Мы устроили соб­рание и постановили заявить протест. Я был уполно­мочен действовать от имени камеры. Все камерные старосты собрались и вынесли резолюцию протеста против коммунизации котла. Помню, один из пунк­тов резолюции гласил: если тюремная администра­ция считает недостаточным казенное питание, пускай она улучшит его из средств казны, а не за счет за­ключенных. Оказалось, однако, что мы слишком поздно примкнули к кампании. Все уже было и без того ясно. Когда в качестве выборного от коридора


я вступил в переговоры с начальством, - я узнал, что по всей тюрьме уже были выбраны коридор­ные старосты, которые образовали совет старост Бутырской тюрьмы. Единодушно было потребовано ликвидировать коммунистическую затею. Един­ственное, что вечером напомнило нам о пережива­ниях минувшего дня и о потерянных продуктах - это хлеб и 1 кусочек сахара, выпавшие по раз­верстке на долю каждого из коммунистического котла. Все остальное реквизированное пошло на... кухню, - вероятно, в пользу начальства, потому что баланда этого дня ничем не отличалась от вчерашней.

XII. ОБЩИЕ КАМЕРЫ В БУТЫРКАХ.

Через кухню, куда мы бегали за кипятком и где сходились таинственные нити, связывавшие населе­ние огромных разбросанных Бутырок, мне удалось установить местонахождение моих меньшевиков. Я подал заявление начальнику тюрьмы о переводе. Мотивы для тюремщиков и красноармейцев неоспо­римые: общее продовольствие. В тотже день меня перевели в первый коридор. Но там оказался взвод­ный - упрямый ригорист.

- В третьей камере нет места, пожалуйте в пер­вую.

Но и в первой все двадцать четыре койки заняты, спать придется на столе или под столом. Однако вредный не слушает никаких резонов, и я неожи­данно попадаю в первую камеру. Знакомлюсь, при­саживаюсь на табуретку. Из-за отсутствия места не могу развязать своих узлов. Только к ночи очищаю место на столе, раскладываю пальто, и - готово место для ночлега.

Пестрый состав камеры. На первом плане союз домовладельцев; в связи с последним декретом о на­ционализации домов, до 70-ти домовладельцев по­пало в чека. Пожилые люди, купцы, интеллигенты,


старожилы-москвичи, политике чужие и равнодуш­ные. Старик, барон с громкой фамилией, с кото­рым мне выпала очередь выносить парашку. Другой, известный в Москве спортсмен, по имени которого назван даже кубок, выдаваемый победителю на ка­ких-то ристалищах. Третий - типичный домовла­делец-середняк, любитель поговорить по душе, бес­сознательный, инстинктивный противник революции. В то время, как спортсмен выбрасывал коленца с фу­ражкой и мячиком на дворе, этот домовладелец вел со мною политические разговоры такого рода:

- Я понимаю, - говорил он, - если вы делаете революцию. Инородцам царский режим мешал. Евреи были лишены права жительства. Финны и поляки всегда хотели отделиться от России. Кавказские инородцы всегда волновались. Понятно, если Церетелли и Либер устраивали революцию. По нам, русским людям, крестьянам, рабочим, купцам, уве­ряю вас, революция одно разорение, и только. Вы только воспользовались нашей слабохарактерностью и рыхлостью. И мы сами виноваты: зачем пошли вслепую за евреями и грузинами?

Был еще один человек, принимавший к сердцу судьбы русской революции. Но Иван Иванович ока­зался англичанином, живущим в России с 9-тилетнего возраста, что не помешало ВЧК привлечь его в качестве агента Антанты.

Рядом были камеры социалистов, отчего весь ко­ридор и именовался социалистическим. В этой ка­мере из 25-ти человек было 18 социалистов, - боль­шинство меньшевиков, немного эсеров. Они завели у себя продовольственную коммуну, читали доклады, переписывались нелегально с волей и волновались по поводу резолюций партийных центров, - словом, старались жить так, как будто ничего не случилось.

Я поселился по соседству, где приютилась группа моих друзей, товарищей по общему делу. Интерес­но отметить, что педеков как будто и не было в тюрьме, все - каэры. Даже спекулянты и те счита-


ли себя политическими преступниками, и власти усердно поддерживали в них это представление. Когда рижского фабриканта консервов взяли на до­прос по поводу консервов, следователь счел нужным поставить ему ряд политических вопросов.

- Признаете ли вы советскую власть?

- А вы, господин следователь? Хотел бы я по­смотреть, как бы вы не признали советскую власть, - отвечал консервный фабрикант.

- А скажите, знакомы ли вы с Либером? - осведомляется любознательный следователь.

- Не помню, - искренно показывает фабри­кант, - может быть, среди моих клиентов есть и та­кой. Кто их всех запомнит!

В нашей камере, третьей по счету в Бутырках, было тоже весьма пестрое общество. Евреи из Ки­шинева, отец с сыном, арестованные за излишки чаю, найденные при обыске. Прапорщик из рабочих, называвший себя анархистом, по вечерам напевав­ший приятным баритоном старинные романсы. Круп­ный фабрикант конфект со всероссийским именем («самый знаменитый человек в России», как мы шу­тили), арестованный вместе со своим заводским ко­митетом, за которого рабочие безуспешно хлопота­ли. Два коммуниста, военных комиссара, доставлен­ные из Архангельска по обвинению в выдаче Англии военных секретов. Военный летчик и художник, ри­совавший с нас портреты и рассказывавший нам о совместных полетах с Троцким на аэроплане. Флот­ский офицер с типичной еврейской фамилией и на­ружностью, выдававший себя за христианина. Бо­рец из цирка, огромный, сырой человек, к вечеру расплакавшийся от страха, как ребенок, а потом во сне разыгрывавший носом такие рулады, что вся ка­мера спать не могла. Маленький красноармеец, под­биравший картофельную очистку, всегда выпраши­вавший кусочки и всегда готовый услужить, - гряз­ное и бессловесное, жалчайшее существо, вши­вость которого заставляла самых добродушных


гнать его прочь. Был еще какой-то чудак в кожаной фуражке со знаком, техник, неустанно чертив­ший модель... беззапашной парашки. Он оказался членом союза изобретателей при совнархозе, но был, вероятно, просто помешанный. Среди нас было очень много людей, связанных с войной. Однажды, в тишине ночи (всю ночь горит электричество), мы провели голосование по койкам. Оказалось, из 25-ти человек 17 было на фронте и 14 ранено. Сколько пережитого, сколько рассказов о галицийскнх боях, о Карпатских снегах, - которые от солдатских вшей покрывались сплошной черной движущейся массой.

Всю ночь горит электричество. Нередко, когда мы на ночь завешивали его колпачком из газетной бумаги, надзиратель строго стучал в дверь: не дозво­ляется. И так не спится, от скученности, от параш­ки, духоты, беспокойных звуков товарищей, - а тут еще свет. Но только свет гаснет - 5 часов утра - уже кричат: вставай на поверку! Отодвигается за­сов, входят два тюремщика. К этому времени мы обязаны уже скатать вещи, поднять койки и выстро­иться в две шеренги - для удобства счета. Нас со­считывают и оставляют в покое. И тогда наступают самые мучительные часы. Электричество потушено. Окна, выходящие на церковный двор, дают так мало света, что в камере в течение двух-трех часов длится полумрак, при котором ничем заняться невозможно. Самое бы время спать. Но койки должны быть под­няты в течение всего утра, до обеда, с 5-6 часов утра до часу дня. Невыспавшиеся, злые, бездельные, бро­дят заключенные из угла в угол, по отсыревшему полу. Даже посидеть при поднятых койках не на чем: табуретами служат узенькие ящики, подставки под койками, часто без покрышек. Через час выпускают в уборную. Выносим опорожнить парашку, чтобы по­том опять на целый день внести ее в камеру. Идем умываться и оправляться. Умываться приятно, сто­ять восьмым в очереди у умывальника, нетерпеливо покрикивать на канительщиков, с радостью ощущать


живую воду, - кажется, она одна живая в тюрьме. Как были тяжелы и мучительны три памятных дня, когда в тюрьме не было совсем воды, ни для кипят­ку, ни для умыванья. Грязно, противно ощущать са­мого себя, - зверье, а не человек. Вот это ощуще­ние не человека, а грязного животного бывало у нас каждый день в уборной. Мучительно рассказывать, но пусть и это будет зафиксировано. Мы, взрослые, немолодые, культурные люди стоим в очереди, че­ловек 8-10, один за другим, в вонючем, полном зло­вония и человеческих отбросов, никогда непрочища­емом клозете, - стоим и ждем, спокойно и привыч­но смотрим, как оправляется попавший в очередь счастливец.

XIII. СРЕДИ СМЕРТНИКОВ.

В это время разыгралась германская революция. Вначале не верили, думали, обычная советская утка. Который раз! Но когда поверили, когда узнали, что слетела корона с Вильгельма, пошли у нас бесконеч­ные споры и разговоры. Стеклов называл герман­скую революцию «февралем», прологом к победо­носному «октябрю». Один офицер, немного писатель (из «Биржевки»), намекавший на свое былое заклю­чение в Петропавловской все приставал:

- Что вы думаете обо всем этом? Ведь, соб­ственно говоря, принципиально, в идее, большевики правы. Значит все возражение может быть только направлено против террора. Но скажите, как иначе поступить с нашим народом...

Он не договаривал, но уже тогда можно было уло­вить в нем, ущемленном большевистской тюрьмой, покаянное настроение, впоследствии получившее имя сменовеховского.

Но над всей страной продолжал реять массовый красный террор, и население тюрьмы трепетало от ужасных предчувствий, читая в «Известиях» еже-


дневные списки расстрелянных. Тогда выходил в свет знаменитый журнал «Еженедельник ВЧК», кото­рый нигде не находил таких усердных читателей, как в тюрьме. Там поставляли идеологию красного тер­рора, а в промежутках между каннибальскими фель­етонами и списками расстрелянных дискутировали проблему о допустимости пыток с точки зрения ре­волюционного марксизма. Помню, с каким ужасом встретили члены союза домовладельцев упоминание моей фамилии в одном из фельетонов еженедельника (№ 3). В нем рассказывалась о том, как по делу контрреволюционера, меньшевика такого-то вид­ный коммунистический сановник обратился к пред­седателю ВЧК с просьбой об ускорении рассмотрения дела. И в своем заявлении - страшно сказать! - титуловал этого контрреволюционера товарищем. Возмущенный фельетонист хотел только сделать лег­кий выговор сановнику, а мои домовладельцы сочли меня обреченным навеки, как попавшего в поле зре­ния чеки. Вообще, в эти роковые месяцы лучше всего было уйти из поля зрения чеки: пусть там забудут о вашем существовании. Не дай Бог, если вспомнят.

Между тем ВЧК начала проявлять лихорадочную деятельность. Приближался октябрьский юбилей. Говорили, конечно, об амнистии. В тюрьме охотно толкуют об амнистии. Сколько раз носились ра­достные вести о рождении... наследника Ленина! По коридорам забегали, как мыши, следователи, боль­шей частью латыши или евреи студенты, изредка, женщины, иногда по ночам с целью допросов и для ознакомления с делом. В Бутырках, в конторе, циф­ра заключенных, написанная мелом на черной дощеч­ке, показывала 2500-2800. Тюрьма была густо пере­населена. Во всех камерах скученность сверх нормы: спят на столе, под столом. Грязь, вши стали общим явлением. К вечеру все снимают рубашки и убивают «внутренних врагов». Начинает свирепствовать тиф. В это время оказалось, что огромное большинство


заключенных даже не было допрошено. Месяцами ждали не только допроса, но просто объяснения, за что арестован. Но беспомощные следователи начи­нали допрос на белом листе бумаги, на котором бы­ла начертана фамилия и - хорошо, если подлинное - имя, с вопроса:

- Скажите, гражданин, в чем вы обвиняетесь? И когда гражданин, возмущенный таким началом допроса, восклицал:

- Это вы мне должны сообщить, гражданин следователь! - последний невозмутимо приступал к тра­фарету и ставил в упор ряд положенных вопросов: признаете ли вы советскую власть, стоите ли вы на советской платформе и пр.

И по нашему делу о рабочей конференции явился следователь и поставил нам ряд трафаретных вопро­сов. Он был поражен, когда мы отказались на них отвечать до предъявления нам обвинения. А когда обвинение было нам предъявлено, оно гласило, что мы созвали конференцию уполномоченных от фаб­рик и заводов, чтобы свергнуть советскую власть и захватить ее в свои руки. Так, в простоте душевной, была написана бумага из провинциальной чеки, ко­торую следователь нам предъявил... Надо сказать, что следователям было поручено намечать кое-кого к освобождению, и, действительно, после допроса бывали случаи освобождения. Но машина ВЧК ра­ботала исправно. На место десятка освобожденных поступала сотня новичков. Красный террор продол­жал действовать.

Старик лет 65-ти, бухгалтер ждал расстрела: у него нашли револьвер на чердаке, на даче. Один сын у него, офицер, уже был расстрелян. Другой сын си­дел в Бутырках; они были строго изолированы друг от друга и только во время прогулки сын кричал что-то отцу со двора в окно 3-го этажа, где находи­лась наша камера. Да кто не опасался тут расстрела? Какой-то пожилой, флегматичный человек в баке­нах, всегда молчаливый; говорили: это бывший жан-


дармский полковник. Он, конечно, ждал своего часа. Пришли за Беляевым, взяли в ВЧК, подержали там три недели в ожидании допроса, потом вернули к нам обратно. Оказалось, по телеграфу из Петербур­га арестовано 5 Беляевых. И до сих пор неизвестно, кого из них надобно расстрелять. Пришли за Безобразовым, но он уже вышел в тираж.

- Как же это? Ведь его взяли на прошлой не­деле и в списке расстрелянных показали.

- Что ж? Канцелярская ошибка, - с кем не слу­чается!

Раза три в неделю в 2 часа дня приезжал в тюрь­му черный автомобиль с комиссаром смерти - Ива­новым - забирать на расстрел. Тревога охватывала тогда всю тюрьму. Все чутко прислушивались, не отодвигаатся ли засов. Все ждали, не позовут ли к ответу. Но меньше всего ожидали увоза на расстрел беленький старичок и братья Б-овы.

Я сидел тогда в камере с домовладельцами. Ког­да кого-нибудь освобождали, здесь было заведено устраивать шумные проводы. Под дирижерством спортсмена мы начинали громко разыгрывать марш на столе, затем петь какую-либо бравурную песню и в заключение оглушительно аплодировать. Всю эту историю мы с большим чувством провели и тог­да, когда освобождали старичка. Он был маленький, упитанный, с милым розово-белым личиком. Ходил он в белом холщовом костюме, и запомнились мне узкие бутылочки с молоком, рядышком стоявшие на окне и через день обмениваемые на новые, приноси­мые из дому. Старичок нервно упаковывал свои ве­щи и вышел под неимоверный шум и овации камеры. И когда он ушел, нас как-то сразу всех взяло сомне­ние: действительно ли на свободу его увели, - не в чека ли? По какому делу он сидел, не знает ли кто? Нет, никто ничего не знает. И всем стало тревожно на сердце и тяжело. Через три дня газетный лист прислал нам его имя в очередном списке расстрелян-


ных: лосиноостровский урядник, 25 лет служил цар­скому правительству, имел собственный дом.

Братья Б-овы - графские дети, почему-то тщательно скрывавшие свое звание. После октябрь­ского переворота усадьба их была погромлена кре­стьянами, а вся графская семья была доставлена в уездный город и посажена в тюрьму. Сейчас в тюрь­ме братья сидят уже 5-6 месяцев и ожидают скорого освобождения. В чем их обвиняют? Да, собствен­но, в чем можно обвинить людей, глубоко равно­душных к России и к ее судьбам, ни аза не смысля­щих в политике? Им было неловко уклониться от участия в коллективной камерной подписке на газе­ты, но они не читали газет в те часы, когда выпадал их черед. Старшему было 26 лет; он был офицером, получил рану на войне, говорил по-французски, скандировал Игоря Северянина и по вечерам пел ду­эты с прапорщиком-анархистом. Младший, 18-ти-летний юноша только что кончил гимназию. Един­ственная страсть в его жизни - собаки. Больше ни о чем не говорил. На тему о собаках писал в охот­ничьем журнале. Во время ареста у него нашли кол­лекцию портретов генералов мировой войны. По субботам им приносили белье, и каждый раз они с торжеством разворачивали кальсоны и на самом видном месте находили надпись: скоро увидимся. Нет, им уже не пришлось увидеться со своими! Уже после моего ухода из тюрьмы, в ночь на Новый Год, их расстреляла ВЧК.

Других спешили расстреливать до юбилея ок­тябрьской революции, чтобы их как-нибудь не кос­нулся акт об амнистии. И в то время, как 7 тюрем­ных надзирателей было посажено в Пугачевскую башню и затем увезено на расстрел, несколько де­сятков других надзирателей, большей частью слу­живших при старом режиме, разучивали на дворе «Интернационал». Им надлежало принять участие в праздничной большевистской демонстрации ...


Час нашего освобождения наступил внезапно. Звякнул замок нашей двери, и голос спросил: здесь ли такой-то? Нас было трое да еще четыре меньше­вика из соседней социалистической камеры присо­единились к нам, когда нагруженные огромными уз­лами, мы вышли из коридора в контору, там получи­ли пропуска, и длинными дворами, вышли в незнако­мые улицы. Было около 3-х часов ночи. Темно и холодно, но как приятен свежий, вольный, мороз­ный воздух. Извозчиков нет. Москва мирно спит. Мы, семеро освобожденных людей, тянем свою по­клажу, бредем по улицам, смотрим на звезды, раду­емся вольному миру и старательно припоминаем на­именее удаленные от тюрьмы адреса знакомых.


ВЧК - Бутырки. Орловский Централ.

( 1921г.)


1. В ТЮРЬМАХ МОСКВЫ.

I. ДВА ДНЯ В ВЧК.

Февраль 1921 года - предвестник грядущего пе­релома. В воздухе повеяло новым. Заговорили о сдвиге в настроении рабочих районов Москвы. За­шевелились заскорузлые красноармейцы и курсанты. Беспартийные конференции рабочих и красноармей­цев устраивают неприятные сюрпризы властям пре­держащим. Конференция металлистов объявила оп­позицию, и в свою делегацию выбрала даже одного меньшевика... Огромная волна крестьянских восста­ний в Тамбовской и Воронежской губерниях подав­ляется с неслыханной жестокостью артиллерией и броневыми поездами. В это время, а именно, 20 фе­враля, мы были арестованы на заседании Централь­ного Комитета Бунда, в самый разгар обсуждения вопроса об отношении к стихийным народным дви­жениям.

Был 1-ый час пополудни, когда в социал-демо­кратический клуб «Вперед» ввалился отряд чекистов и красноармейцев. На лестнице, у выхода, у дверей были расставлены часовые. Наш стол был окружен солдатами с винтовками, и какой-то чекист скоман­довал:

- Бумажек не рвать! Все вынуть из карманов и выложить на стол! С места не сходить!..


Кто-то потребовал ордера на арест Центрального Комитета, но ордера не оказалось. Тогда пошли звонить по телефону в ВЧК. Наши законники получили удовлетворение: из ВЧК распорядились, чтобы были забраны все, кого найдут в клубе. А в другой комнате по соседству были взяты «на месте преступ­ления» члены социал-демократической молодежи, печатавшие на гектографе свой юношеский журнал. Среди них были подростки, которым не минуло еще 18-ти лет и которых, по советским законам, нельзя сажать в тюрьму. Но в ВЧК их, конечно, поместить можно. И вот, после краткой процедуры поверх­ностного обыска в помещении, после осмотра наших документов и наших бумаг (все лишние бумаги были нами, несмотря на контроль, разорваны в клочья), нас, с дюжину цекистов, и группу молодежи нагру­зили на грузовик и отвезли в ВЧК. В клубе была, конечно, устроена засада, и к нам скоро присоеди­нили двух наивных провинциалов из Брянска иизРостова, чуть ли не прямо с поезда нанесших пер­вый визит партийному клубу.

В комендантской ВЧК было тихо и спокойно. Ве­щей с нами не было; личный обыск с выворачиванием карманов был обстоятельным. Мы заполнили анкеты, и нас поместили по соседству в камеру, смежную с комендантской, во всю длину уставлен­ную скамьями. Сразу здесь показалось нам несколь­ко неприятно и подозрительно по части насекомых;

мы прохаживались взад и вперед, не снимая шуб и пальто. Но мы были усталы и издерганы. Время шло томительно медленно. Постепенно начали свы­каться с тюремной обстановкой. Кто-то постучал в дверь нашему стражу:

- Нельзя ли кипяточку?

Кто-то, более принципиальный, потребовал, что­бы нас немедленно вызвали в президиум ВЧК.

Кроме нас в этом временном помещении было еще два узника. На одной лавке сидел молчаливый седенький старичок, похожий на торговца разнос-


ных товаров из ярославцев, какие водились до рево­люции. В углу сидел в отребьях, напоминающих остатки солдатской одежды, молодой солдат с позе­леневшим от худобы лицом. Он оказался немцем, арестованным по подозрению в шпионаже. Он по­чти не говорил по-русски. Пришлось перейти на не­мецкий, чтобы понять его жалобы на то, что он си­дит здесь свыше недели в грязи, голоде, не зная, в чем его обвиняют. Он заявил себя членом независи­мой социал-демократической партии Германии, сочув­ствующим коммунистам.


Просмотров 343

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!