Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






ВЗРЫВ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ. 1 часть



БЕРЛИН / 1929


Copyright by the author

Buchdruckerei Gebr. Hirschbaum, Berlin SW. 68


ОТ АВТОРА.

Тюремные записи - по форме, предлагаемые внима­нию читателя очерки - по содержанию своему посвя­щены не только описанию тюрьмы, но также изображе­нию жизни к быта России на заре красного террора. Если в странах политического бесправия тюрьма всегда - зеркало жизни, то еще резче выступает это явление в революционную эпоху. И никогда, кажется, не осу­ществлялось такого превращения жизни в тюрьму, и ни­когда тюремная решетка не символизировала в такой степени русскую жизнь, - как в минувшие годы обо­стренной гражданской войны. В этом - оправдание появления книги, посвященной эпохе 1918-1921 гг. К тому же, события этих лет далеко еще не отошли в область истории. Красный террор до сих пор отбрасы­вает свою черную тень на всю русскую жизнь.

Наряду с очерками «На заре красного террора», пуб­ликуемыми впервые, и тюремными записками «ВЧК - Бутырки - Орловский централ», напечатанными в жур­нале «На чужой стороне» (1924-25 гг., Прага), - в при­ложении к книге даны рассказы ВЧК о себе самой, со­ставленные на основании материалов Красной Книги, изданной ВЧК, и тотчас же по выходе конфискованной и изъятой из обращения. В этих материалах докумен­тированы некоторые драматические эпизоды эпохи 1918-19 гг. Разумеется, эти материалы не могут служить источником для изучения эпохи раннего терро­ра; они только иллюстрируют деятельность ВЧК ее соб­ственными признаниями.


На заре красного террора

(1918 г.)


I. ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ.

Как сквозь смутный сон, вспоминается переезд че­рез немецкую оккупационную границу. Мелькают блестящие каски, презрительно вежливый, повели­тельный тон, пропуск через железную решетку и лег­кий, поверхностный обыск. И родина снова возвра­щена нам! Какая-то чрезвычайная железнодорож­ная комиссия. Отряд красногвардейцев специально­го назначения. Торопливый и грубый осмотр вещей, книг, документов, - и большие, неуклюжие дроги, перегруженные вещами, медленно влекутся по гряз­ному месиву, несмотря на жаркое лето заполняюще­му все пространство, видное кругом.



По сторонам дороги искривленные соломенные шалаши, вокруг которых на маленьких кострах ва­рят картофель исхудалые, бледные, давно немытые люди в отрепьях, и много детей, молчаливо и без всякого любопытства глядящих на наше шествие: это - беженцы. Это картины, которые встречаешь на всех перекрестках русских дорог, да, пожалуй, и на всех европейских перекрестках. Это - картины перепуганного человеческого рода, который под гром и молнии войны бессмысленно мятется из края в край, беспомощно ждет и безропотно умирает.

Беженцы - поляки, евреи, латыши, украинцы, - их никто не заставлял пускаться в опасный и неопреде -


ленный путь; они добровольно с детьми и скудными пожитками пытались бежать из огня гражданской войны, туда, где им мерещилась обетованная земля, - и дни, недели и месяцы сидели и гибли в грязном месиве у пограничной черты в ожидании подвижно­го состава, - теплушек, которые должны же когда-ни­будь быть поданы и которые должны вернутьимутраченный кров.

Как сквозь смутный сон, я вспоминаю маленький еврейский городок, грязные улицы, покосившиеся дома, согбенные фигуры с заискивающими лицами, ощупывающие глазами и вас, и ваши вещи и без слов спрашивающие: «есть что продать?» или «хотите купить?».

Наконец, долгие переговоры с комендантом стан­ции, - первым встреченным мною большевистским комиссаром, - о билете в Москву, и я уже в поезде.



Что представляет собою эта вечная загадка, эта страна неограниченных возможностей? Наладилась ли в ней жизнь после Брестского мира, после демо­билизации армии, после разрыва с бунтарями-анар­хистами? Началась ли полоса устроения? И боль­шевики, властители современной России, за девять месяцев своего господства, - не стали ли они други­ми? Не переделала ли их русская жизнь на свой лад, сметая и сглаживая их строптивость, опьянение и озорство?

В немецкой оккупации, где я провел почти полго­да, мы не получали регулярно русских газет, почти свободно выходивших еще тогда в России; по отры­вочным сведениям, мы, хотевшие быть объективны­ми, затруднялись рисовать себе русскую жизнь. Не­мецкая пресса, живо интересовавшаяся Россией, сво­ей информацией мало говорила нашему сердцу, а в обстановке оккупации, когда тяжелый немецкий са­пог кайзеровской армии жестоко наступал на русскую деревню и подавлял в городе самые скудные прояв-


ления революционного духа, разгонял земства и го­родские самоуправления, гнал в подполье социали­стические партии и профессиональные союзы, фак­тически лишая рабочих права на самозащиту, - в этой обстановке естественно созревала атмосфера сочувствия к большевикам, засевшим в России, - там, где еще пылало священное пламя революции. Ориентация на революцию, ориентация на Россию для всего края, задушенного оккупационным режи­мом, усиливала в массах и передавала одиночкам большевистские иллюзии. И, каюсь, не без глупых и наивных надежд на «выпрямление линии октябрь­ской революции» возвращался я из оккупации в Москву.

В Москве этого времени была призрачная и фан­тастическая жизнь. Еще не оправились от впечатле­ния похабного мира, который сузил в три раза зо­ну революции. Остряки говорили, что скоро сфера власти Кремля ограничится кольцевым трамваем А, совершающим свой рейс вокруг Кремля. Еще насе­ление не оправилось от звуков канонады, которой сопровождалось недавнее освобождение от анархи­стов захваченных ими домов. Я помню на вокзале, сейчас же по приезде, то средство успокоения шум­ной и беспорядочной толпы, которое применил до­гадливый комиссар: стоя посреди толпы на плат­форме, он просто выстрелил в воздух.



Но наряду с этим кое-где гудели гудки, и дымили фабричные трубы; безбоязненно торговали в лавках и на рынках; с усилиями пролезая сквозь тонкое уш­ко цензуры, выходили газеты разных партий и на­правлений. Меньшевики и Бунд существовали почти легально, но эсерам приходилось уходить в под­полье. Я был на всероссийском съезде еврейских общин, на котором наряду с немногими социалиста­ми, было много почтенных либеральных фигур, как ни в чем не бывало ровно и смиренно делавших свое дело, т. е., не взирая на Чеку, вырабатывавших пла­ны, проекты, программы, цену которым они сами


превосходно знали. Мне не удалось попасть на 6-ой съезд советов, происходивший тогда в Москве. Ман­дат, привезенный мною из оккупации от профессио­нальных союзов, если и не мог обеспечить мне сове­щательный голос, то все же мог мне дать право на гостевой билет. Но секретарь ВЦИК'а спросил о мо­ей партийной принадлежности, - и в билете отказал.

Между тем это были шумные дни восстания левых эсеров, убийства графа Мирбаха. Москва, отдыхав­шая от недавних кошмаров, опять оказалась во вла­сти чуждых сил, которые стреляли из пулеметов и пушек. Возвращаясь с заседания, где нас застигло известие о покушении на Мирбаха, я видел перед со­бой мертвые, пустынные улицы, изредка оглашав­шиеся диким ревом обезумевшего грузовика, напол­ненного гвардейцами и матросами, - и опять пу­стынные, мертвые улицы, молчаливые, ушедшие в се­бя дома, - и только Денежный переулок, где дом не­мецкого посольства, был весь в тревоге, в суете, в движении автомобилей, мотоциклеток и верховых. А за событиями на съезде советов, после ареста гро­мадной части съезда, связанной с левыми эсерами, когда еще было неясно, не выступит ли Германия в поход - отомстить за убитого посла и не удастся ли таким образом срыв Брестского мира, - начались новые события: вспыхнуло Ярославское восстание и открылась первая страница чехословацкого дви­жения.

Что сделали большевики? Они первым делом окончательно прекратили русскую прессу. Все газе­ты, без исключения, были закрыты, слева направо и справа налево. Началось царство стекловских мо­нополий.

Надо сказать, что к этому времени значительно ослабели связи большевиков в рабочей среде. Это было время явного изживания большевистских ил­люзий: режим Зиновьева в Петербурге, режим Дзер­жинского и Петерса в Москве содействовали этому процессу. Впервые со времени демонстраций и за-


бастовок протеста против разгона Учредительного Собрания, среди столичных рабочих назрела актив­ность, потребность самостоятельно сказать свое сло­во. В Петербурге, в Москве, при помощи меньшеви­ков и эсеров, возрождались институты уполномочен­ных от рабочих на фабриках и заводах, возобнов­лялись собрания уполномоченных. В Москве, по инициативе тех же партий с участием отдельных про­фессиональных союзов (печатников, железнодорож­ников), возник организационный комитет по созыву Всероссийской конференции уполномоченных от фабрик и заводов, чтобы оформить движение, пе­рекинувшееся из столиц в провинциальные промыш­ленные центры и формулировать его программу.

Я получил телеграмму из Витебска, с которым был связан годами общественной работы. Мне надо бы­ло туда ехать, чтобы рассказать о жизни в оккупа­ции, чтобы дать отчет о своем участии в том съезде еврейских общин, мандат на который я получил от Витебска. А, кстати, в качестве представителя упо­мянутого Организационного Комитета я помогу то­варищам созвать губернское собрание уполномочен­ных от местных фабрик и заводов. Что произошло в Витебске, как мы там организовывали рабочих при попустительстве большевиков, как мы попали в чеку и в тюрьму и что пришлось пережить на заре красно­го террора и в разгаре его, — об этом будет расска­зано в следующих главах.

II. НАШЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

Время действия - жаркие июльские дни 1918 года. Место действия - губернский город западной окра­ины с 130-ти тысячным населением. Что сказать о русской городской провинции первого года социали­стической эры? Большевистский суд ликвидировал последних, только что изловленных, провокаторов. Комиссар финансов взыскивал революционный налог,


первоначальная сумма которого, путем соответству­ющей мзды, понижалась на 50 и даже на 95%. Соци­альная политика выражалась в том, что домовла­дельцев (такие еще тогда существовали!) заставляли ремонтировать свои дома, предоставляя таким обра­зом работу безработным плотникам, столярам, ма­лярам.

Жизнь замирала рано. Военные дозоры по вече­рам занимались проверкой документов. В домах производились постоянные обыски, искали денег (больше тысячи рублей не разрешалось никому иметь при себе), драгоценностей, товаров, продовольствия и реквизировали все, что плохо лежало, что попада­лось под руку. Это был период, когда аппарат чеки начинал впервые чувствовать под собой твердую почву, когда он, под видом «комбедов» уже готовил­ся дать бой «кулакам» в русской деревне и уже об­растал своей опричниной, специфическими отрядами особого назначения, в городе.

В Витебске для чеки было много работы: то мо­билизация буржуев, схваченных по домам и на ули­цах на принудительные тяжелые работы (от которых буржуи откупались взятками), то пополнение тюрем и арестных домов буржуями, которые еще не столко­вались с комиссаром финансов насчет уплаты нало­га и для размышления посажены под стражу. Еще беспокоили чеку настроения рабочих, которые в Ви­тебске в массе находились под влиянием меньше­вистско-эсеровского блока.

Совершенно непонятным образом здесь сохранил­ся маленький островок демократической обществен­ности, Комитет по борьбе с безработицей, избирае­мый профессиональными союзами и возглавляемый меньшевиками и эсерами. Он впоследствии вырос в большую организацию, охватившую до 14 крупных предприятий и тысячи рабочих, и ставшую активным соперником Губсовнархозу. Вот этот Комитет, быв­ший подспорьем меньшевиков и эсеров, и поддер­живал антибольшевистские настроения в рабочей


среде. К тому же он предоставлял помещение под Биржу Труда, под Совет профсоюзов, под клуб име­ни Карла Маркса.

Я уже несколько дней в Витебске. Прочел публич­ную лекцию о том, как живут в местах немецкой ок­купации, и удостоился лестного отзыва в официозной печати: «хоть и социал-предатель, но объективно рассказал». А я старался посильно показать, что немцы-завоеватели ничуть не лучше большевиков: так же мобилизуют на принудительные работы и ло­вят народ на улицах, так же разгоняют городские ду­мы и земства, так же закрывают органы печати, так же произвольно арестовывают и вообще всячески плюют на демократию и другие буржуазные пред­рассудки.

Моя задача, связанная с конференцией уполномо­ченных от фабрик и заводов, обреталась в самых бла­гоприятных условиях. Товарищи сочувствовали идее созыва губернской конференции, и кое-что в этом на­правлении было сделано. Когда вечером, помню, в полумраке - не горело электричество - я делал до­клад от имени Организованного Комитета, - мои предложения и наказ были встречены очень сочув­ственно. Да, пора рабочему классу свое собственное слово сказать и активно вмешаться! Так говорили не только партийные, но и рядовые рабочие.

Но интересней всего была позиция большевиков, присутствовавших на заседании Совета профсоюзов. Одни из них молчали, другие говорили против, и все голосовали против наказа. Но выступить прямо против созыва конференции, сказать, что рабочий класс не смеет собираться для того, чтобы формули­ровать свою программу, - на это большевики не ре­шились. Нам было ясно, что среди местных власти­телей царит растерянность. Было ясно, что, если не сейчас, то скоро они спохватятся и оборвут это сан­тиментальное миндальничание. Но пока все благо­приятствовало легальному созыву губернской конфе­ренции уполномоченных.


Совет профессиональных союзов разослал по губернии телеграммы с предложением прислать деле­гатов на конференцию уполномоченных, и никто из начальства не ставил препятствий рассылке этих те­леграмм. Официальный орган большевиков не­сколько дней подряд печатал объявление о предсто­ящей конференции уполномоченных. Лучшее поме­щение в городе, городской театр, было отведено жи­лищным отделом исполкома под занятия конферен­ции.

Наступил день, когда она должна была открыть­ся. С утра в совет профессиональных союзов стали съезжаться делегаты из провинции и местные упол­номоченные, - число их уже перевалило за триста. Но в это время большевики опомнились, и чека при­нялась за работу. К 5 часам вечера театр был занят отрядами войск, приходившим уполномоченным бы­ло заявлено: «конференция запрещена», был состав­лен проскрипционный список лиц, подлежащих аресту.

Несколько комический оттенок имела история моего ареста. По пути в городской театр, я зашел к своему дяде и однофамильцу выпить чаю, а кстати и повидаться с ним, так как его только что выпустили из тюрьмы по делу о революционном налоге. Но не успел я пробыть там и 15 минут, как явился чиновник из милиции и спросил:

— Здесь живет гражданин А.?

— Здесь.

— Комиссар милиции приказал явиться немед­ленно.

Мой дядя, окруженный взволнованной семьей, ре­шил пойти и предусмотрительно стал переодеваться в старое платье и поношенную обувь.

Я подумал про себя, - не находится ли это в свя­зи с нашей конференцией и не имеет ли в виду на­чальство меня, грешного?

Вместе с тетушкой, взявшей под руку мужа, я то­же направился в милицию, под эскортом милицей-


ского. По дороге, проходя мимо клуба Бунда, я встретил экспансивную товарку, которая мне расска­зала, что конференция не допущена и театр окружен войсками и закончила:

- А мы за вас беспокоились, думали, что вы арестованы.

- Нет, пока я еще не арестован, - отвечал я с уверенностью.

И мы шли дальше. Уже в зоне театра, который лежал на пути в участок, я встретил двух товарищей, которые тоже обрадовались мне; на всякий случай я опорожнил свои карманы, вручил все резолюции, наказы и т. п. одному из них и погнал его прочь; дру­гой товарищ решил пойти вместе со мной. Он чув­ствовал себя в городе Витебске persona grata. Он пользовался влиянием даже среди большевиков, и в Совете рабочих депутатов его язвительные речи на­ходили поклонников и среди властей. Он все разъяс­нит. Так мы и явились в милицию: я, мой дядя и то­варищ, - Б. X. Комиссар милиции нас тотчас же принял. Оглядев нас, он спросил:

- Кто из вас - гражданин А.?

- Я, - ответили дядя и я.

Комиссар развел руками и сообщил, что предсе­датель чека поручил ему арестовать гражданина А., но имя и отчество ему неизвестно.

- Придется позвонить председателю. И он по телефону рапортует: - Явились два А.

Кого из них арестовать?

Но он не может дать о нас никаких сведений и обращается к нам с вопросом:

- Кто вы такой?

- Купец, - отвечает дядя.

- Меньшевик, - отвечаю я.

- Ну, купец может идти, нам нужен меньшевик. Удрученное лицо тетушки с тоской остановилось на мне, но я посоветовал им скорей возвращаться домой и в этом злачном месте ни лишней минуты не оставаться.


Тут наступила очередь моего товарища, Б. X. Он - человек очень остроумный, но в данном случае, он не был на должной высоте.

- Позвольте мне позвонить по телефону предсе­дателю совета рабочих депутатов - обратился он к комиссару. - Я сейчас же разъясню это недоразу­мение.

- Нет, частным лицам по служебному телефону звонить воспрещается, - отрезал комиссар.

- Но я не частное лицо, - вскипел Б. X., - как член совета рабочих депутатов, я требую разрешения позвонить к председателю, - и выбросил из кармана свой депутатский билет.

С трудом разобрав имя, отчество и фамилию чле­на Совета, - комиссар обрадовался и торжественно сказал Б. X.:

- Вас-то нам и надо...

Спустя несколько минут в сопровождении солда­та мы были отправлены в чеку. Не могу не вспом­нить, какие это были наивные времена! Нас двоих сопровождал один солдат. Когда мы увидели трам­вай, солдат крикнул нам, чтобы мы туда вскочили, а сам побежал вперед на большое расстояние от нас. А нам и в голову не пришло убежать и скрыться.

Я помню еще один эпизод во время этой трамвай­ной езды. Б. X. увидел шедшего по улице председа­теля местного Совдепа и крикнул ему:

- Мы оба арестованы, добейтесь нашего осво­бождения.

Председатель Совдепа крикнул в ответ:

- Я иду в чеку вас выручать.

Не думали мы тогда, что не дни, не недели, а дол­гие месяцы нам придется провести под гостеприим­ным кровом большевистской тюрьмы.


III. ГУБЧЕКА.

Под Чеку была отведена лучшая гостиница в го­роде, но для вящей безопасности Чека прихватила еще несколько домов по обе стороны гостиницы. Большой район охранялся, как вооруженный лагерь, оцепленный солдатами, и прохожий пугливо перехо­дил на другую сторону улицы подальше от греха. По лестнице, на самый верх, нас повели после совер­шения обряда передачи в Чека. Потом мы долго крутились по каким-то узким и длинным коридорам и на самой вышке здания, между выходами на чер­дак и уборными с другой, мы нашли приют в малень­кой, тесной комнатке.

Такие комнатки в гостиницах служат обычно для бодрствующей по ночам прислуги, всегда готовой явиться на требовательный звонок беспокойного го­стя. И, действительно, никаких признаков постели, дивана, или койки не было в камере Чека. Да, пожа­луй, это к лучшему. Кругом было так много вшей, что казалось совершенным безумием лечь спать в этой комнате. Меблировка состояла из стула, с про­давленным сидением, мягкого кресла, грязного и вшивого, некрашеного стола, и широкого подокон­ника, на котором можно было сидеть и, пожалуй, ле­жать. Дверь камеры не закрывалась. Напротив нее в коридоре, на большом кованом сундуке лежал грязный, сплющенный матрац (вероятно, первоисточ­ник многочисленных вшей), на котором возлежали наши стражи - два солдата с винтовками.

Высшего начальства кругом не было видно; толь­ко на мгновение явился какой-то юный чекист и чрез­вычайно грубо потребовал наши документы. Когда стемнело, и мы перестали надеяться на освобождение или на отправку в тюрьму, перспектива остаться здесь на ночь заставила нас послать солдата за на­чальством. Явился разводящий и сказал, что вся Че­ка разошлась, что коменданта нет, - «а если бы он


и был», добавил он, «так что же за разговор с этим головорезом? Он только расстреливать умеет».

Окна нельзя было раскрывать. Было мучительно душно в эту бессонную ночь. Я переходил с места на место, со стула на подоконник и на стол; больше все­го меня соблазняло мягкое кресло, и я с трудом пре­одолевал этот соблазн. Б. X. уже не владел собой: желание спать даже парализовало его насмешливый ум, и в тот момент, когда я прикорнул на подокон­нике, он лег на матрац рядышком с солдатом и ус­нул сладчайшим богатырским сном.

В тусклом свете керосиновой лампочки я вел бе­седы с нашей стражей. Старший, высокий, корена­стый малый - латыш, плохо говорящий по-русски, особенно возмущался тем, что с него на днях взяли полтора рубля, что он не хотел давать денег, но часть его заставила. В доказательство он вынул из карма­на красную бумажную квитанцию которая оказалась ничем иным, как членским билетом Р.К.П. Бедняга, - он даже не знал, что его облагодетельствовали, приняв в большевистскую церковь, и с горечью гово­рил о том, что рад бы оставить Россию, если бы нем­цы не сидели так прочно на его родине. Когда латыш сменил своего товарища на матраце рядом со сладко спавшим Б. X., ко мне подошел дру­гой солдат - худой, зеленый подросток-еврей. Раз­глядев его, я невольно спросил:

- Каким образом в красную гвардию нанялся еврей? Разве он не мог заниматься своим ремеслом или торговать или, может быть, он большевик? - Нет, какое там!

И он рассказал мне горькую повесть о бедной ра­бочей семье, в которой старик извозчик лишился ло­шади, два старших сына убиты на войне, а он, чтобы прокормить своих стариков, должен был пойти на службу к этой банде: за тысячу рублей в месяц и два фунта хлеба в день.

На следующий день привели в Чека к нам треть­его товарища, А. Д. Т. Он тоже видная персона в

 


Витебске. В революционном прошлом он председа­тель совета солдатских депутатов и сейчас предсе­датель того комитета по борьбе с безработицей, о котором я выше сообщил. А. Т., как всегда, спо­койный и ровный, с усмешкой рассказывал, как его заманили в ловушку. Ему позвонили, что Исполком приглашает его на заседание по поводу нашего аре­ста. Он пошел туда и по дороге был перехвачен Чекой. Мы очень обрадовались тов. Т. А с его по­явлением уже возникли у нас связи с внешним ми­ром. На далеком пустыре, видном из окна, замаячила знакомая женская шапочка, и мы издали дружески раскланивались.

Тетушка принесла мне обед и подушку. Я пер­вое принял, а подушку отклонил, опасаясь загрязне­ния. Но чем больше мы сидели, тем немыслимей казалось нам освобождение, тем острее нам хоте­лось одного: в тюрьму. И мы дождались своего. Вечером, в сумерки мы двое (А. Т. был оставлен в Чеке) шли по улице под конвоем с шашками наголо, вызывая смятение прохожих и удивленные взоры. Я подбадривал Б.X., требуя, чтобы он шел бодрым, размеренным шагом, в такт солдатским сапогам.

Была уже темная ночь, когда мы подошли к тюрь­ме, находившейся на окраине города. После года революции чем-то призрачным повеяло на меня от этого большого, казенного здания в белую краску, за высокой оградой сейчас уже спящего своим тяже­лым тюремным сном. В полуосвещенной каморке, где конвоиры сдавали бумагу из Чека и нас в прило­жении к ней, нас встретили формально. Но как толь­ко конвоиры ушли, явное удивление отразилось на лице тюремщика.

- Я был при вас членом Совета рабочих депута­тов, - сказал он мне с улыбкой. - Ну, вас-то скоро выпустят, это недоразумение, разве будут они вас держать в тюрьме?

И, вздыхая и охая о тяжелых и причудливых вре­менах, он передал нас дежурному надзирателю.


Сознаюсь, я успел на обороте бумаги, прислан­ной из Чека, заметить формулировку нашего обви­нения. Тогда, на заре красного террора, оно звуча­ло чудовищно и бессмысленно: контрреволюцион­ный заговор.

Нас подвергли тщательному обыску, забрали деньги, ножницы, часы и повели дальше. Проходя по двору, оглядывая унылый и грязный вид тюрем­ных помещений, я внезапно вспомнил упреки одного бундовца-каторжанина, который провел в этой тюрь­ме десять дней после январской демонстрации по поводу разгона Учредительного Собрания и кото­рый писал нам на волю с укоризной, что в 17-ом году мы совсем позабыли о тюрьме, не предвидели, что нам придется опять в ней сидеть, что тюрьма без присмотра и без ремонта приходит в ветхость и не может служить приличным кровом для политических узников.

Передаваемые с рук на руки, мы, наконец, подо­шли к карантину, где по тюремным условиям надо было провести десять дней. Открыли тяжеловесный замок, отодвинули железный засов. Мы вошли и очутились в глубоком мраке, услышав за спиной движение засова и ключа. А в этом мраке мы почув­ствовали такую острую, удушливую вонь, от кото­рой непривычного человека привело бы в ужас. Но мы поняли, что это парашка и, обходя зловонное ме­сто, пошли ощупью дальше. По-видимому, я что-то громко сказал или просто выругался, потому что мой голос был узнан, и с широких общих нар молодой голос назвал меня. Кое-как удалось зажечь керо­синовую лампочку и обозреть позиции. На нарах, вместительностью в 8-10 человек, лежа­ло 21, а некоторые запоздавшие лежали под нарами; это была большей частью публика, привычная к тюрьме: воры и другие уголовные. В карантине было принято обкрадывать друг друга - обычай, кото­рый строго преследовался товарищеским уставом тюрьмы вне карантина. На ночь полагалось обувь и


верхнюю одежду связывать в узел и класть под го­лову. Мой знакомый оказался 18-тилетним эсером, арестованным несколько дней тому назад, кажется, за вмешательство в какой-то уличный скандал, вы­званный Чекой. Мы все были рады друг другу, лег­ли рядышком, тесно прижавшись и наскоро делясь сообщениями. Было душно; парашка издавала не­стерпимое зловоние, людские испарения и пот били в нос и в рот. Но измученный пережитым, я быстро и безмятежно заснул на тоненькой жердочке, на са­мом краю нар, лежа самым странным образом и по­чему-то не падая.

IV. В ТЮРЬМЕ.

Прошел день-другой. Прибыл из Чеки А.Т., и мы в досрочном порядке были переведены из каран­тина в общую камеру, отведенную специально для нас; но за переполнением тюрьмы в нашу камеру под­кинули под видом «политических» еще несколько че­ловек. С утра шла мойка и чистка пола, стен и осо­бенно нар, которые мы мыли с помощью мыла и го­рячей воды. Особенно усердствовали, даже вытал­кивая нас из работы, наши новые сожители, матрос и левый эсер. Матрос, бывший участник кронштадт­ского движения в 1917 году, был арестован у себя в деревне за самовольную отлучку, а кстати и, как «вредный элемент» в деревне (кулак). Левый эсер был еврей, портняжка, который чинил платье всему начальству, а впоследствии заштопывал и наши ды­ры и, собственно говоря, имел приговор по суду на один год за воровство, но он тщательно скрывал это компрометирующее обстоятельство и в этом ему все помогали, - выдавая себя за политического, за ле­вого эсера, которые были все еще в моде в эти июльские дни.

Впервые, после нескольких томительных дней и ночей, в грязи и нечистотах, хорошо было вечеромле-


жать на мешке, набитом свежей соломой, отдаваясь элементарному чувству радости жизни, следить, как падают последние закатные лучи на тюремную ограду, на тюремный двор под нашими решетчатыми окна­ми. Человек десять, которые собрались в нашей ка­мере, сжились довольно дружно и, как водится в тюрьме, спелись в буквальном смысле слова доволь­но быстро между собой. По целым вечерам, после поверки, хор нашей камеры оглашал тюремный дво­рик. Матрос пел крестьянские и морские песни, Б.X. оказался специалистом на еврейские мотивы, а мо­лодой человек, приказчик из музыкантской команды, исполнял, если без искусства, то с большим энтузи­азмом антибольшевистские шансонетки и частушки. При этом он пользовался руками, ногами, губами и щеками в качестве различных инструментов. Толь­ко один старенький, старенький помещик (по имени которого назывался целый поселок близ Витебска) с недоумением оглядывал наше жизнерадостное об­щество. Он был арестован в качестве буржуя, врага советской власти, хотя еле мог передвигать ноги, а беззубым ртом шамкал неведомо что. Это было эпи­зодическое лицо в нашей камере. Он ждал выписки кого-нибудь из больницы для того, чтобы занять ва­кантное место.

Из прочих персонажей я помню плотного, низко­рослого частного поверенного из соседнего уездного города, которого большевики обвиняли в том, что он выдавал немцам советских работников, между тем, как еще недавно, в родном городе, его обвиняли в том, что он укрывал большевиков, - да еще юного офицерика, сидевшего за «липовые» документы. Но в центре нашего общежития была наша маленькая сплоченная социалистическая колония, к которой к концу месяца прибавился еще один член товарищ К., неутомимый митингер, посаженный к нам за выступ­ления по поводу нашего ареста.

День начинался рано. В шесть часов была повер­ка, но мы не возражали. Каким удовольствием было


подняться, помыться холодной водой и, воспользо­вавшись мешкотностью старого, ворчливого надзи­рателя, пробежаться несколько раз, против правил, по тюремному кругу. Уборные были загрязнены, но тщательно поливались известкой и карболкой, и пос­ле их посещения долго нельзя было отделаться от тягучих несносных запахов. Двор был довольно об­ширный, хотя нам за пределы небольшого круга вос­прещалось ходить, и мы, регулярно расширяя свои знакомства с кухонными и больничными арестанта­ми, солдатским шагом, бегом, совершали ежедневные прогулки. Обычно мы напевали в это время анти­большевистский марш и моим спутником часто бы­вал живший в больнице политический, шестидесяти­семилетний врач - генерал.

День быстро проходил, разнообразясь гимнасти­кой, чтением и занятиями, к которым кое-кто из нас уже приступил. Но гвоздем дня бывали передачи: обеды, цветы, книги и газеты. Наши близкие и друзья самым широким образом заботились о нас. Социалистические партии, клубы, профессиональные союзы выпустили подписные листы, и на фабриках и заводах и в учреждениях призыв на помощь поли­тическим вызывал большое сочувствие. Официаль­ные свидания раз в неделю, а неофициальные бес­конечное количество раз, увенчивали наше мирное житие в коммунистической тюрьме.


Просмотров 423

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!