Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






НОВЫЙ ДИАЛОГ ЧЕЛОВЕКА С ПРИРОДОЙ 2 часть



Кроме того, открытый характер подавляющего боль­шинства систем во Вселенной наводит на мысль о том, что реальность отнюдь не является ареной, на которой господствует порядок, стабильность и равновесие: гла­венствующую роль в окружающем нас мире играют не­устойчивость и неравновесность.

Если воспользоваться терминологией Пригожина, то можно сказать, что все системы содержат подсистемы, которые непрестанно флуктуируют. Иногда отдельная флуктуация или комбинация флуктуации может стать (в результате положительной обратной связи) настоль­ко сильной, что существовавшая прежде организация не выдерживает и разрушается. В этот переломный момент (который авторы книги называют особой точкой или точкой бифуркации) принципиально невозможно пред­сказать, в каком направлении будет происходить даль­нейшее развитие: станет ли состояние системы хаоти­ческим или она перейдет на новый, более дифференци­рованный и более высокий уровень упорядоченности


или организации, который авторы называют диссипативной структурой. (Физические или химические структуры такого рода получили название диссипативных по­тому, что для их поддержания требуется больше энер­гии, чем для поддержания более простых структур, на смену которым они приходят.)

Один из ключевых моментов в острых дискуссиях, развернувшихся вокруг понятия диссипативной структу­ры, связан с тем, что Пригожин подчеркивает возмож­ность спонтанного возникновения порядка и организации из беспорядка и хаоса в результате процесса самоорга­низации.

Чтобы понять суть этой чрезвычайно плодотворной идеи, необходимо прежде всего провести различие меж­ду системами равновесными, слабо неравновесными и сильно неравновесными.

Представим себе некое племя, находящееся на чрез­вычайно низкой ступени развития. Если уровни рождае­мости и смертности сбалансированы, то численность пле­мени остается неизменной. Располагая достаточно обильными источниками пищи и других ресурсов, такое племя входит в качестве неотъемлемой составной части в локальную систему экологического равновесия. Те­перь допустим, что уровень рождаемости повысился. Небольшое преобладание рождаемости над смертно­стью не оказало бы заметного влияния на судьбу племе­ни. Вся система перешла бы в состояние, близкое к рав­новесному.



Но представим себе, что уровень рождаемости резко возрос. Тогда система оказалась бы сдвинутой в состоя­ние, далекое от равновесия, и на первый план выступи­ли бы нелинейные соотношения. Находясь в таком со­стоянии, системы ведут себя весьма необычно. Они ста­новятся чрезвычайно чувствительными к внешним воз­действиям. Слабые сигналы на входе системы могут по­рождать значительные отклики и иногда приводить. к неожиданным эффектам. Система в целом может пе­рестраиваться так, что ее поведение кажется нам не­предсказуемым.

Многочисленные примеры такого рода самооргани­зации читатель найдет на страницах книги Пригожина и Стенгерс. Молекулярный механизм отвода тепла в по­догреваемой снизу жидкости при переходе градиента температур через некоторый порог внезапно сменяется


конвекцией, существенно перестраивающей движение жидкости, и миллионы молекул, как по команде, обра­зуют шестиугольные ячейки.

Еще более впечатляющее зрелище представляют собой описанные Пригожиным и Стенгерс «химические ча­сы». Представим себе миллион белых шариков для игры в настольный теннис, перемешанных случайным обра­зом с миллионом таких же черных шариков, хаотически прыгающих в огромном ящике, в стенке которого имеет­ся стеклянное окошко. Глядя в него, наблюдатель будет в основном видеть серую массу, но время от времени (в зависимости от распределения шариков вблизи окош­ка в момент наблюдения) масса за стеклом будет ка­заться ему то черной, то белой.



Представьте себе теперь, что масса шариков за стек­лом через равные промежутки времени («как по ча­сам») попеременно то белеет, то чернеет.

Почему все черные и все белые шарики внезапно ор­ганизуются так, чтобы попеременно уступать место у окошка шарикам другого цвета?

По всем правилам классической науки ничего подоб­ного происходить не должно. Тем не менее стоит лишь отказаться от шариков для пинг-понга (приведенных лишь для большей наглядности) и обратиться к приме­ру с молекулами, участвующими в некоторых химиче­ских реакциях, как мы сразу же обнаружим, что такого рода самоорганизация, или упорядочение, может про­исходить и действительно происходит не так, как учат классическая физика и статистическая физика Больцмана.

В состояниях, далеких от равновесия, происходят и другие спонтанные, нередко весьма значительные пере­распределения материи во времени и в пространстве. Если мы перейдем от одномерного пространства к двух­мерному или трехмерному, то число возможных типов диссипативных структур резко возрастет, а сами струк­туры станут необычайно разнообразными.

В дополнение к сказанному нельзя не упомянуть еще об одном открытии. Представим себе, что в ходе хими­ческой реакции или какого-то другого процесса выраба­тывается фермент, присутствие которого стимулирует производство его самого. Специалисты по вычислитель­ной математике и технике говорят в таких случаях о петле положительной обратной связи. В химии анало-


гичное явление принято называть автокатализом. В не­органической химии автокаталитические реакции встре­чаются редко, но, как показали исследования по моле­кулярной биологии последних десятилетий, петли поло­жительной обратной связи (вместе с ингибиторной, или отрицательной, обратной связью и более сложными про­цессами взаимного катализа) составляют самую основу жизни. Именно такие процессы позволяют объяснить, каким образом совершается переход от крохотных ко­мочков ДНК к сложным живым организмам.

Обобщая, мы можем утверждать, что в состояниях, далеких от равновесия, очень слабые возмущения, или флуктуации, могут усиливаться до гигантских волн, раз­рушающих сложившуюся структуру, а это проливает свет на всевозможные процессы качественного или рез­кого (не постепенного, не эволюционного) изменения. Факты, обнаруженные и понятые в результате изучения сильно неравновесных состояний и нелинейных процес­сов, в сочетании с достаточно сложными системами, на­деленными обратными связями, привели к созданию со­вершенно нового подхода, позволяющего установить связь фундаментальных наук с «периферийными» нау­ками о жизни и, возможно, даже понять некоторые со­циальные процессы.

(Факты, о которых идет речь, имеют не меньшее, если не большее, значение для социальных, экономиче­ских или политических реальностей. Такие слова, как «революция», «экономический кризис», «технологический сдвиг» и «сдвиг парадигмы», приобретают новые оттен­ки, когда мы начинаем мыслить о соответствующих по­нятиях в терминах флуктуаций, положительных обрат­ных связей, диссипативных структур, бифуркаций и про­чих элементов концептуального лексикона школы Пригожина.) Именно такие широкие перспективы открыва­ются перед нами при чтении книги «Порядок из хаоса».

Помимо всего сказанного в книге Пригожина и Стенгерс затронута еще более головоломная проблема, воз­никающая буквально на каждом шагу, — проблема вре­мени.

Пересмотр понятия времени — неотъемлемая состав­ная часть грандиозной революции, происходящей в со­временной науке и культуре. Важность проблемы време­ни делает уместным небольшое отступление, которое мы


совершим прежде, чем переходить к оценке роли Приго­жина в ее решении.

В качестве примера возьмем историю. Одним из наи­более значительных вкладов в историографию явились. предложенные Броделем* три временные шкалы. В шка­ле географического времени длительность событий изме­ряется в эпохах, или эонах. Гораздо мельче шкала со­циального времени, используемая при измерении про­должительности событий в экономике, истории отдель­ных государств и цивилизаций. Еще мельче шкала инди­видуального времени — истории событий в жизни того или иного человека.

В социальных науках время, по существу, остается огромным белым пятном. Из антропологии известно, сколь сильно отличаются между собой представления о времени различных культур. В одних культурах время циклично — история состоит из бесконечных повторений одной и той же цепи событий. В других культурах, вклю­чая и нашу собственную, время — дорога, проторенная между прошлым и будущим, по которой идут народы и общества. Встречаются и такие культуры, в которых чело­веческая жизнь считается стационарной во времени: не мы приближаемся к будущему, а будущее приближает­ся к нам.

Мне уже доводилось писать о том, что каждое обще­ство питает определенное, характерное лишь для него временное пристрастие — в зависимости от того, в ка­кой мере оно акцентирует свое внимание на прошлом, настоящем или будущем. Одно общество живет прош­лым, другое может быть целиком поглощено будущим.

Кроме того, каждая культура и каждая личность имеют обыкновение мыслить в терминах временных го­ризонтов. Одни из нас сосредоточили все помыслы лишь на том, что происходит в данный момент, сейчас. На­пример, политических деятелей часто критикуют за то, что они не видят дальше собственного носа. О таких деятелях говорят, что их временной горизонт ограничен датой ближайших выборов. Другие из нас предпочитают строить далекие планы. Столь различные временные го­ризонты — один из важнейших, хотя и часто упускае-

* Бродель Фернан (род. 1902 г.) — французский историк. — Прим. перев.


мый из виду, источников социальных и экономических трений.

Несмотря на растущее сознание различий в культур­ных концепциях времени, социальные науки внесли не­значительный вклад в создание самосогласованной тео­рии времени. Такая теория могла бы охватить многие дисциплины — от политики до динамики социальных групп и психологии общения. Она могла бы учитывать, например, то, что в книге «Столкновение с будущим» («Future Shock») я назвал предвкушением длительно­сти, — индуцированные нашей культурой предположи­тельные оценки длительности того или иного процесса.

Например, мы довольно рано узнаем, что зубы по­лагается чистить в течение нескольких минут, а не все утро или что, когда папа уходит на работу, он возвра­щается часов через восемь и что обед может длиться минуты или часы, но отнюдь не год. (Телевидение с его разбиением программ на получасовые и часовые интер­валы тонко формирует наши представления о длитель­ности. Обычно мы не без основания ожидаем, что герой мелодрамы встретит свою возлюбленную, завладеет бо­гатством или выиграет сражение в последние пять ми­нут телепередачи. В США мы интуитивно прогнозируем через определенные промежутки времени перерывы в те­левизионных передачах для показа рекламных объявле­ний.) Наш разум заполнен подобными прогнозами дли­тельности. Разумеется, прогнозы детского разума во многом отличаются от прогнозов разума взрослого чело­века, полностью адаптировавшегося к социальной среде, и эти различия также являются источником конфликта.

Дети в индустриальном обществе обладают времен­ной тренированностью: они умеют обращаться с часами и рано научаются различать довольно малые отрезки времени (вспомним хотя бы хорошо знакомую всем си­туацию, когда родители говорят ребенку: «Через три минуты ты должен быть в постели!»). Столь тонко раз­витое чувство времени нередко отсутствует в аграрном обществе с его замедленными темпами, не требующими столь скрупулезно расписанного по минутам плана на день, как наше вечно спешащее общество.

Понятия, соответствующие социальной и индивиду­альной временным шкалам Броделя, не были подвергну­ты систематическому анализу в социальных науках. Не предпринималось и сколько-нибудь значительных по-


пыток «состыковать» их с нашими естественнонаучными теориями времени, хотя такие понятия не могут не быть связанными с нашими исходными допущениями о физи­ческой реальности. Последнее замечание вновь возвра­щает нас к Пригожину, которого понятие времени не­удержимо влекло к себе с детских лет. Как-то Пригожин сообщил мне, что еще в бытность свою студентом был поражен вопиющими противоречиями в естествен­нонаучном подходе к проблеме времени и эти противо­речия стали отправным пунктом всей его дальнейшей деятельности.

В модели мира, построенной Ньютоном и его после­дователями, время выступало как своего рода придаток. Для создателей ньютоновской картины мира любой мо­мент времени в настоящем, прошлом и будущем был неотличим от любого другого момента времени. Плане­ты могли обращаться вокруг Солнца (часы или какой-нибудь другой простой механизм — идти) как вперед, так и назад по времени, ничего не изменяя в самих ос­новах ньютоновской системы. Именно поэтому в науч­ных кругах за временем в ньютоновской системе за­крепилось название обратимого времени.

В XIX в. центр интересов физиков переместился с динамики на термодинамику. После того как было сформулировано второе начало термодинамики, всеоб­щее внимание неожиданно оказалось прикованным к по­нятию времени. Дело в том, что согласно второму на­чалу термодинамики запас энергии во Вселенной иссяка­ет, а коль скоро мировая машина сбавляет обороты, не­отвратимо приближаясь к тепловой смерти, ни один момент времени не тождествен предшествующему. Ход событий во Вселенной невозможно повернуть вспять, дабы воспрепятствовать возрастанию энтропии. Собы­тия в целом невоспроизводимы, а это означает, что вре­мя обладает направленностью, или, если воспользовать­ся выражением Эддингтона, существует стрела времени. Вселенная стареет, а коль скоро это так, время как бы представляет собой улицу с односторонним движением. Оно утрачивает обратимость и становится необратимым.

Не вдаваясь в детали, можно утверждать, что воз­никновение термодинамики привело естествознание к глубокому расколу в связи с проблемой времени. Бо­лее того, даже те, кто считал время необратимым, вско­ре разделились на два лагеря. Если запас энергии в си-


стеме тает, рассуждали они, то способность системы поддерживать организованные структуры ослабевает, отсюда высокоорганизованные структуры распадаются на менее организованные, которые в большей мере на­делены случайными элементами. Не следует забывать, однако, что именно организация наделяет систему при­сущим ей разнообразием. По мере того как иссякает за­пас энергии и возрастает энтропия, в системе нивели­руются различия. Следовательно, второе начало термо­динамики предсказывает все более однородное будущее (прогноз с чисто человеческой точки зрения весьма пес­симистический).

Обратимся теперь к проблемам, поднятым Дарвином и его последователями. Считалось, что эволюция от­нюдь не приводит к понижению уровня организации и обеднению разнообразия форм. Наоборот, эволюция развивается в противоположном направлении: от про­стого к сложному, от низших форм жизни к высшим, от недифференцированных структур к дифференцирован­ным. С человеческой точки зрения, такой прогноз весь­ма оптимистичен. Старея, Вселенная обретает все бо­лее тонкую организацию. Со временем уровень орга­низации Вселенной неуклонно повышается.

В указанном выше смысле взгляды приверженцев второго начала термодинамики и дарвинистов по поводу временных изменений во Вселенной уместно охаракте­ризовать как противоречие в противоречии.

Стремление разрешить эти старые парадоксы приво­дит Пригожина и Стенгерс к следующим вопросам: «ка­кова специфическая структура динамических систем, поз­воляющая им «отличать прошлое от будущего»? Каков необходимый для такого различения минимальный уро­вень сложности»?

Ответ, к которому приходят Пригожин и Стенгерс, сводится к следующему. Стрела времени проявляет себя лишь в сочетании со случайностью. Только в том случае, когда система ведет себя достаточно случайным обра­зом, в ее описании возникает различие между прошлым и будущим и, следовательно, необратимость.

В классической, или механистической, науке исход­ным рубежом событий служат начальные условия. Ато­мы или частицы движутся по мировым линиям, или траекториям. Задав начальные условия, мы можем вы­пустить из исходной мировой точки траекторию как на-


зад по времени — в прошлое, так и вперед по време­ни — в будущее. С совершенно иной ситуацией мы стал­киваемся при рассмотрении некоторых химических реак­ций, например в случае, когда две жидкости, слитые в один сосуд, диффундируют до тех пор, пока смесь не станет однородной, или гомогенной. Обратная диффузия, которая приводила к разделению смеси на исходные компоненты, никогда не наблюдается. В любой момент времени смесь отличается от той, которая была в сосу­де в предыдущий момент и будет в следующий. Весь процесс ориентирован во времени.

В классической науке (по крайней мере на ранних этапах ее развития) такие направленные во времени процессы считались аномалиями, курьезами, обязанны­ми своим происхождением выбору весьма маловероят­ных начальных условий.

Пригожин и Стенгерс приводят убедительные аргу­менты, показывающие, что такого рода нестационарные односторонне направленные во времени процессы от­нюдь не являются своего рода аберрациями, или откло­нениями, от мира с обратимым временем. Гораздо бли­же к истине обратное утверждение: редким явлением, или аберрацией с несравненно большим основанием, надлежит считать обратимое время, связанное с замкну­тыми системами (если таковые существуют в действи­тельности).

Более того, необратимые процессы являются источ­ником порядка (отсюда и название книги Пригожина и Стенгерс — «Порядок из хаоса»). Тесно связанные с от­крытостью системы и случайностью, необратимые про­цессы порождают высокие уровни организации, напри­мер диссипативные структуры.

Именно поэтому одним из лейтмотивов предлагае­мой вниманию читателя книги служит новая, весьма не­обычная интерпретация второго начала термодинамики, предложенная авторами. По мнению Пригожина и Стенгерс, энтропия — не просто безостановочное со­скальзывание системы к состоянию, лишенному какой бы то ни было организации. При определенных усло­виях энтропия становится прародительницей порядка.

Суть предлагаемого авторами подхода к проблеме времени можно охарактеризовать как грандиозный син­тез, охватывающий наряду с обратимым и необратимое


время и показывающий взаимосвязь того и другого вре­мени не только на уровне макроскопических, но и на уровне микроскопических и субмикроскопических явле­ний.

Перед нами дерзновенная попытка собрать воедино то, что было разъято на составные части. Аргументация авторов сложна и не всегда доступна пониманию непод­готовленного читателя. Но она изобилует свежими идеями, счастливыми догадками и позволяет установить взаимосвязь, казалось бы, разрозненных (и противоречи­вых) философских понятий.

Дойдя до соответствующего места в книге, мы начи­наем осознавать во всем великолепии глубокий синтез, изложенный на ее страницах. Подчеркивая, что необра­тимое время не аберрация, а характерная особенность большей части Вселенной, Пригожин и Стенгерс подры­вают самые основы классической динамики. Для авто­ров «Порядка из хаоса» выбор между обратимостью и необратимостью не является выбором одной из двух равноправных альтернатив. Обратимость (по крайней мере если речь идет о достаточно больших промежут­ках времени) присуща замкнутым системам, необрати­мость — всей остальной части Вселенной.

Показывая, что при неравновесных условиях энтро­пия может производить не деградацию, а порядок, ор­ганизацию и в конечном счете жизнь, Пригожин и Стен­герс подрывают и традиционные представления класси­ческой термодинамики.

В свою очередь представление об энтропии как об источнике организации означает, что энтропия утрачи­вает характер жесткой альтернативы, возникающей пе­ред системами в процессе эволюции: в то время как одни системы вырождаются, другие развиваются по вос­ходящей линии и достигают более высокого уровня ор­ганизации. Такой объединяющий, а не взаимоисключаю­щий подход позволяет биологии и физике сосущество­вать, вместо того чтобы находиться в отношении контра­дикторной противоположности.

Наконец, нельзя не упомянуть еще об одном синте­зе, достигнутом в работе Пригожина и Стенгерс, — ус­тановлении ими нового отношения между случайностью и необходимостью.


Роль случайного в окружающем нас мире обсужда­ется с незапамятных времен — с тех пор, как первобыт­ный охотник споткнулся о подвернувшийся под ноги ка­мень. В Ветхом завете миром безраздельно правит божественная воля. Божественному провидению послуш­ны не только небесные светила, движущиеся по предна­чертанным орбитам, но и воля всех и каждого из лю­дей. Создатель всего сущего, бог, воплощает в себе пер­вопричину всех явлений. Все происходящее в этом мире заранее предустановлено. О том, как надлежит тракто­вать божественное предопределение и свободу воли, со времен Блаженного Августина и «Каролингского воз­рождения» велись ожесточенные споры. В растянувшейся на много веков дискуссии приняли участие Уиклиф*, Гус, Лютер, Кальвин.

Не счесть интерпретаторов, пытавшихся примирить детерминизм со свободой воли. Одно из предложенных ими хитроумных решений проблемы состояло в призна­нии детерминированности всего происходящего в мире божественным предопределением с оговоркой относи­тельно свободы воли индивида. Бог не входит в каждое действие индивида, предоставляя тому некую свободу выбора, в пределах которой тот волен принимать реше­ния по своему усмотрению. Таким образом, свобода во­ли в нижнем этаже мироздания существует лишь в пре­делах того «меню», которое обитатель верхнего этажа выбирает на свой вкус.

В «мирской» культуре машинного века жесткий де­терминизм в большей или меньшей степени сохранил господствующее положение даже после того, как Гейзенберг и «неопределеонисты», казалось бы, потрясли его основы. Такие мыслители, как Рене Том, и поныне отвергают идею случайности как иллюзорную и глубо­ко ненаучную. Столкнувшись со столь сильной философ­ской обструкцией, некоторые рьяные сторонники свобо­ды воли, спонтанности и в конечном счете неопределен­ности, в частности экзистенциалисты, заняли не менее бескомпромиссную позицию. (Например, Сартр считает, что индивид «полностью и всегда свободен», хотя в некоторых своих произведениях признает существование реальных ограничений на такую свободу.)

Современные представления о случайности и детер-

* Уиклиф (Виклиф) Джон (около 1355—1384 гг.) — английский реформатор, идеолог «бюргерской ереси». — Прим. перев.


минизме изменились в двух отношениях. Прежде всего возросла их сложность. Вот что говорит по этому пово­ду известный французский социолог Эдгар Морен, став­ший специалистом по эпистемологическим проблемам:

«Не следует забывать о том, что за последние сто лет проблема детерминизма претерпела существенные изменения... На смену представлениям о высших, не ве­дающих индивидуальных различий перманентных зако­нах, безраздельно властвующих над всем происходящим в природе, пришли представления о законах взаимодей­ствия... Но это еще не все: проблема детерминизма пре­вратилась в проблему порядка во Вселенной. Порядок же подразумевает существование в окружающем мире не только «законов», но и чего-то еще: ограничений, инвариантностей, постоянства каких-то соотношений, той или иной регулярности... Стирающий всякие различия, обезличивающий подход старого детерминизма сменил­ся всячески подчеркивающим различия эволюционным подходом, основанным на использовании детермина­ций».

По мере того как обогащалась концепция детерми­низма, предпринимались все новые и новые усилия для признания сосуществования случайного и необходимого, связанных между собой отношением не подчинения, а равноправного партнерства во Вселенной, в одно и то же время организующей и дезорганизующей себя.

Именно здесь и появляются на сцене Пригожин и Стенгерс. Им удается продвинуться еще на один шаг: они не только доказывают (вполне убедительно для ме­ня, но недостаточно убедительно для критиков, подоб­ных математику Рене Тому), что в окружающем нас мире действуют и детерминизм, и случайность, но и прослеживают, каким образом необходимость и случай­ность великолепно согласуются, дополняя одна другую.

Согласно теории изменения, проистекающей из по­нятия диссипативной структуры, когда на систему, нахо­дящуюся в сильно неравновесном состоянии, действуют, угрожая ее структуре, флуктуации, наступает критиче­ский момент — система достигает точки бифуркации. Пригожин и Стенгерс считают, что в точке бифуркации принципиально невозможно предсказать, в какое состоя­ние перейдет система. Случайность подталкивает то, что остается от системы, на новый путь развития, а после того как путь (один из многих возможных) выбран,


вновь вступает в силу детерминизм — и так до следую­щей точки бифуркации.

Таким образом, в теории Пригожина и Стенгерс слу­чайность и необходимость выступают не как несовмести­мые противоположности: в судьбе системы случайность и необходимость играют важные роли, взаимно допол­няя одна другую.

Достигнут в книге Пригожина и Стенгерс и еще один синтез.

Авторы, несомненно, берут на себя большую сме­лость, повествуя в рамках единого сюжета об обратимом и необратимом времени, хаосе и порядке, физике и био­логии, случайности и необходимости, тщательно огова­ривая условия существования взаимосвязей между столь далекими понятиями и областями науки. От рисуемой авторами картины при всей ее спорности веет подлин­ным величием и мощью.

Но сколь ни дерзок авторский замысел, он далеко не полностью объясняет интерес, питаемый широкой читательской аудиторией к книге «Порядок из хаоса». По моему глубокому убеждению, не меньшее значение имеют глубокие социальные и даже политические обер­тоны, возникающие под влиянием чтения книги При­гожина и Стенгерс. Подобно тому как ньютоновская мо­дель породила аналогии в политике, дипломатии и дру­гих, казалось бы, далеких от науки сферах человеческой деятельности, пригожинская модель также допускает далеко идущие параллели.

Предлагая строгие методы моделирования качествен­ных изменений, Пригожин и Стенгерс позволяют по-но­вому взглянуть на понятие революции. Объясняя, каким образом иерархия неустойчивостей порождает структур­ные изменения, авторы «Порядка из хаоса» делают осо­бенно прозрачной теорию организации. Им принадлежит также оригинальная трактовка некоторых психологиче­ских процессов, например инновационной деятельности, в которой авторы усматривают связь с «несредним» по­ведением (nonaverage), аналогичным возникающему в неравновесных условиях.

Еще более важные следствия теория Пригожина и Стенгерс имеет для изучения коллективного поведения. Авторы теории предостерегают против принятия генети­ческих или социобиологических объяснений загадочных


или малопонятных сторон социального поведения. Мно­гое из того, что обычно относят за счет действия тайных биологических пружин, в действительности порождается не «эгоистичными» детерминистскими генами, а социаль­ными взаимодействиями в неравновесных условиях.

(Например, в одном из недавно проведенных иссле­дований муравьи подразделялись на две категории: «тружеников» и неактивных муравьев, или «лентяев». Особенности, определяющие принадлежность муравьев к той или другой из двух категорий, можно было бы опрометчиво отнести за счет генетической предрасполо­женности. Однако, как показали исследования, если разрушить сложившиеся в популяции связи, разделив муравьев на две группы, состоящие соответственно толь­ко из «тружеников» и только из «лентяев», то в каждой из групп в свою очередь происходит расслоение на «лентяев» и «тружеников». Значительный процент «лен­тяев» внезапно превращается в прилежных «тружени­ков»!)

Не удивительно, что экономисты, специалисты по ди­намике роста городов, географы, занимающиеся пробле­мами народонаселения, экологи и представители многих других научных специальностей применяют в своих ис­следованиях идеи, изложенные в прекрасной книге При-гожина и Стенгерс.

Никто (в том числе и авторы) не в силах извлечь все следствия из столь содержательной и богатой идея­ми работы, как «Порядок из хаоса». Любого читателя одни места этой замечательной книги заведомо поста­вят в тупик (некоторые ее страницы слишком специаль­ны для тех, кто не имеет основательной естественнонауч­ной подготовки), другие — озадачат или послужат сти­мулом к самостоятельным размышлениям (в особенно­сти если импликации из прочитанного попадают «в цель»). Некоторые утверждения авторов читатель встретит довольно скептически, но в целом «Порядок из хаоса», несомненно, обогатит интеллектуальный мир каждого, кто его прочитает. Если о достоинствах книги судить по тому, в какой мере она порождает «хорошие» вопросы, то книга Пригожина и Стенгерс отвечает са­мым высоким критериям. Приведу лишь несколько из вопросов, возникших у меня при ее чтении.


Как можно было бы определить, что такое флуктуа­ция вне стен лаборатории? Что означают в терминоло­гии Пригожина «причина» и «следствие»? Можно с пол­ной уверенностью утверждать, что, говоря о молекулах, обменивающихся сигналами для достижения когерент­ного, или синхронизованного, изменения, авторы отнюдь не впадают в антропоморфизм. При чтении книги возни­кает множество других вопросов. Испускают ли все части окружающей среды сигналы все время или лишь время от времени? Не существует ли косвенная, вторич­ная или n-го порядка связь, позволяющая молекуле или живому организму реагировать на сигналы, не воспри­нимаемые непосредственно из-за отсутствия необходи­мых для этого рецепторов? (Сигнал, испускаемый окру­жающей средой и не детектируемый индивидом А, мо­жет быть воспринят индивидом В и преобразован в сиг­нал другого рода, для обнаружения которого у А имеет­ся все необходимое. В этом случае индивид В выступает в роли преобразователя сигнала, а индивид А реагиру­ет на изменение окружающей среды, о котором получа­ет сигнал по каналу связи второго рода.)


Просмотров 432

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!