Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






К обитателям подводного мира



В западносибирских древностях, в отличие от восточносибирских, мы почти не знаем каменных и костяных фигурок рыб. Мне известны в Западной Сибири лишь два скульптурных изображения рыбы, которые можно дати­ровать временем ранее железного века. Одна из них глиняная (могильник на Мусульманском кладбище в Томске, эпоха ранней бронзы) 84, другая — каменная (д. Инкино на Оби, предположительно рубеж каменного и бронзового, веков) 85. Обе имеют дырочки для привязывания и тракту­ются исследователями как приманки. Для более поздних периодов известны рисунки рыб на бронзовых изделиях86, а также бронзовые фигурки рыб (рис. 26, 4, 5), но в очень небольшом количестве.

Нехарактерность рыб для древнего западносибирского изобразитель­ного искусства не отражает реальной значимости рыболовства, большая роль которого на севере Западной Сибири подтверждается многочислен­ными археологическими и этнографическими свидетельствами. Это проти­воречие, возможно, объясняется тем, что основная масса их изготовлялась из дерева, во всяком случае, описанные первыми сибирскими путешест­венниками и этнографами фигурки рыб, используемые западносибирскими аборигенами в тех или иных целях, были деревянными87.

Другая загадка заключается в том, что среди многочисленных писаниц Урала, характеризующих хозяйство, быт и духовную жизнь древнего уральского и западносибирского населения, нет таких, где были бы рисунки рыб. Обращая внимание на это обстоятельство, В. Н. Чернецов отмечает, что у обских угров вообще не было принято рисовать рыб. «Характерно, — пишет он, — что в современных охотничьих затесах у манси и хантов... отмечаются не только крупные животные, но и мелкие, а также птицы, но, как правило, только не рыбы. Если иногда и отмечают убитую острогой крупную щуку или тайменя, то этого никогда не делают в отношении рыбы, пойманной сетями или запорами» 88. Примерно то же самое наблюдается в Восточной Сибири, где это кажется еще более удивительным, учитывая обилие скульптурных изображений рыб в серовских и глазковских ком­плексах III и II тысячелетий до н. э. «На фоне богатства и разнообразия изображений рыб в искусстве малых форм, — пишет по этому поводу С. В. Студзицкая, — удивительно почти полное их отсутствие в наскальных

рисунках. Известны буквально единицы» 89. Думается, «то наиболее вероятной причиной этого явления была привычка древних художников изображать в первую очередь видимый окружающий мир, тогда как мир вод был малодоступен для людей и не мог быть сферой непосредственных наблюдений.



А. П. Окладников, исследовавший каменные и костяные фигурки рыб Прибайкалья, разделил их по функциональному назначению на две боль­шие группы: а) рыбы-приманки, используемые в рыболовстве; б) куль­товые фигурки рыб, применяемые во всякого рода ритуальных церемо­ниях 90. Этнографические свидетельства, приведенные А. П. Окладниковым в подтверждение этого мнения, в общем соответствуют западносибирским этнографическим материалам. П. С. Паллас, описывая приемы рыболов­ства у самоедов, упоминает о деревянных рыбках, утяжеленных при помощи камня, который вставлялся в специальную нишку; эти фигурки служили самоедам «для приманы других хищных рыб, коих они весьма мастеровито колют острогою» 91.

В культовых целях, судя по западносибирским этнографическим материалам, тоже использовались главным образом деревянные изо­бражения рыб. У остяков прежде существовал обычай бросать в реку во время ледохода деревянные фигурки рыб, что должно было обеспечить, по их мнению, удачу охотничье-рыболовческих промыслов. Однако культ рыб носил не только промысловый характер. В. Н. Васильев, путешествуя по северу Восточной Сибири, неоднократно встречал по Хатанге и Анабару своеобразные склады деревянных зооморфных изображений, среди кото­рых он называет осетра, налима, щуку и тайменя. Их появление здесь было результатом одноразового использования этих фигур якутскими и долган-скими шаманами во время ритуальных действий при лечении больных. После завершения шаманского действия названные изображения (рыбы, животные, птицы) уносились в Чайгу и оставлялись гнить где-нибудь в безлюдном месте 92. Целью шаманского ритуала было изгнание болезни из человека. Таймень и налим часто изображались двойными — в виде двух сплетенных хвостами рыб; в месте соединения находилась дырка, символизирующая прорубь из Среднего Мира в Нижний. Изгнав злого духа из больного, шаман затыкал отверстие, чтобы дух не вернулся. А. П. Окладников предполагает, что аналогичное назначение имели двухголовые или «янусовидные» фигурки рыб восточносибирского неолита. В частности, он замечает: «Сплетающиеся хвостами гигантские рыбы, загораживающие вход и выход в преисподнее царство тьмы, в страну несчастий и бед, в сущности представляют собой такие двухголовые чудо­вища, как и янусовидные каменные рыбы, потому что головы их тоже обязательно во всех случаях обращены в разные стороны» 93.



Западносибирские этнографы отметили ряд запретов по отношению к некоторым породам рыб, причем эти табу касались почти исключительно женщин. Так, у остяков созревшей девушке не разрешалось резать и чи­стить некоторые породы рыб, главным образом щуку и налима, из боязни, что в нее вселится дух — хозяин рек и озер и она умрет 94. Вогульские женщины на р. Сыгве не ели мерзлой щуки и налима, так как по местным поверьям боги принимают иногда облик этих рыб 95; во время беременности

женщины не должны были есть и сырка, так как от этого они сами и их дети будут болеть 96. Многие ненцы не ели налимов и щук 97.

Некоторые из этих запретов дают известное основание видеть в них пережитки тотемического культа рыб. Так, например, отдельные обычаи, характеризующие особое отношение к щуке у обских угров, весьма напо­минают проявления, наблюдаемые в ритуалах культа медведя: запрет женщине есть определенные части щуки (сравни с запретом женщине есть голову, грудь и сердце медведя), клятва на голове щуки (сравни с клятвой на голове медведя). Однако такие формальные сопоставления весьма ненадежны, так как сравниваемые черты, являясь свидетельством почи­тания медведя и щуки, тем не менее не дают основания принимать сам факт почитания щуки за свидетельство тотемизма.

В западносибирской этнографии, насколько мне известно, нет фактов, говорящих о существовании тотемовтрыб. Правда, М. Б. Шатилов при­водит остяцкое сказание о богатырях по имени Сайяли (гоголь) и Куль-Косяк (чебак), от которых пошел род Прасиных на р. Вах. По его мнению, эти имена и, в частности, рыбье имя Куль-Косяк (чебак) «можно рассмат­ривать как видоизмененное последующим сознанием остяков представ­ление о происхождении предков от представителей животного мира, как остатки, пережитки столь характерного для первобытного человека явления „тотемизм"»98. В этом заявлении нам видится значительная натяжка. Звериные, рыбьи, птичьи имена людей нельзя трактовать столь прямолинейно; они давались нередко в соответствии с определенными качествами и особенностями человека, а вовсе не обязательно по названию тотема.

3. П. Соколова находит возможным относить к тотемам некоторые породы рыб — прежде всего щуку и налима (на основании запрета жен­щинам на Сосьве и Ляпине чистить их) 99. Между тем, судя по этногра­фическим данным, табу охватывали многие сферы жизни первобытного общества и диктовались самыми разными соображениями (например, запрет женщине перешагивать через промысловый инвентарь объяснялся мнимой способностью женщины осквернить его, запрет убивать животных зря исходил из представления, что природа-мать не любит этого и в буду­щем перестанет быть щедрой, запрет колоть землю ножом или копьем был связан с верой в то, что природа-мать — живое существо).

Думается, что причину ограничений и запретов по отношению к неко­торым породам рыб можно понять из представлений о посмертной судьбе утопленников. Манси верили, что утонувший человек отдает душу хозяину воды 100. Восточные ханты и некоторые другие народы Сибири считали кощунством спасать тонущих людей, так как это шло вразрез с желанием водяного духа взять этого человека к себе 101. По верованиям негидальцев душа утопленника становилась рыбой — помощником хозяина воды. До завершения похорон род утонувшего не смел есть рыбу. Утопленника хоронили у реки в «рыбьей» позе — на животе (обычно негидальцы клали своих покойников на спину) и головой к воде. Женщинам в течение года нельзя было ходить по берегу между головой покойника и водой, а также плавать вблизи на лодке. Кроме того, существовали запреты по отношению к роду покойника со стороны членов других родов (рыбу у рода утонувшего можно было брать только без головы и т. д.) 102.

На истоки табуации некоторых пород рыб проливают свет фольклорные данные, из которых следует, в частности, что один из сыновей верховного божества обских угров Торума — Ас толах Торум, ведающий морской рыбой, имеет вид щуки. Старший сын Торума Полум Торум, по преданию, разгневавшись, превратил свою невесту, дочь богатыря, в сырка со словами: «Будь ты проклята, превращайся в сорогу-сырка и питайся с этих пор лишь жидкими и твердыми человеческими испражнениями» 103. Другой сын Торума — Нуми Торум тахыт, как рассказывают вогулы, поймал налима, разрезал его и обнаружил в кишках лягушку, которая превра­тилась в мальчика, ставшего впоследствии богатырем 104. Видимо, налим на Оби прежде вообще не употреблялся в пищу. В. Ф. Зуев, побывавший в Нижнем Приобье в 1771 г., писал, что у остяков летом «больших налимов около юрт валяются ужасные кучи, на которые сытые собаки даже не смотрят, но гниет рыба около юрт, видно, для одного им приятного благовония» 105,

Эти сведения, объясняющие в какой-то мере табу по отношению к неко­торым рыбам, не дают в то же время серьезных оснований видеть в суще­ствующих запретах сколько-нибудь явных признаков тотемизма. Имею­щиеся в литературе сведения о родовых группах Сибири с «рыбьими» названиями также не связаны с тотемами-рыбами. А. Золотарев вслед за В. Иохельсоном и М. А. Кастреном полагает, что группа «окуньих» людей у самоедов называлась так по р. Окуньей, а «рыбий род» у юкагиров именовался так потому, что люди этого рода питались почти исключи­тельно рыбой 106.

Согласно исследованиям А. П. Окладникова, у народов Восточной Сибири следы представлений о рыбах-тотемах улавливаются, причем весьма нечетко, лишь по отношению к налиму. В большинстве случаев запрет ловить налима объяснялся тем, что он человеческого происхож­дения (от утопленников), либо тем, что он связан как-то с хозяином воды или даже с властителем преисподней 107. Там, где налим выступает как покровитель какого-то конкретного героя (в фольклоре некоторых групп бурят и тунгусов), он является обычно не родителем, а временным воспи­тателем уже рожденного женщиной ребенка 108. В одном из преданий ульчей есть эпизод о рождении ребенка от связи мужчины с камбалой, но он был обычным человеком и умер, не оставив потомства 109. У ирокезов Северной Америки лишь один родовой тотем ассоциировался с рыбой (угрем), но, по мнению исследователей, этот тотемный образ сложился поздно 110.

Думается, что у западносибирского населения вряд ли были когда-либо популярны тотемы-рыбы. Древние люди, насколько можно судить по известным тотемическим сюжетам, стремились искать своих родовых предков в образах привычного видимого мира, а не в мрачном и мало­доступном мире рек и озер. Похожим было восприятие Нижнего Мира: поскольку он скрыт от человеческого глаза и там темно, изображать его было противоестественно — обычно обозначался лишь вход в него в виде отверстия, проруби (например, у северных якутов и долган), незамкнутой части окружности (например, на кетских шаманских бубнах) и т. д.

Вообще подводный и подземный мир у сибирских народов выступали как бы нераздельно. Так, вход в Нижний Мир, по верованиям долган,

выглядел как дыра между переплетенными хвостами двух рыб 111. У тазовских селькупов шаманы при путешествии в подводный и подземный (Нижний) миры пользовались одной и той же колотушкой 112. Мамонт («весь») у остяков имел вид громадной, покрытой шерстью щуки и мог жить как в подводной, так и в подземной сферах 113; хозяин воды у них, как и хозяин Нижнего Мира, считался наиболее злым и жестоким из всех духов 114. Страна мертвых (Патлам) у остяков, находившаяся в Нижнем Мире, рассматривалась в связи с холодной и мрачной стихией Северного Ледовитого океана 115.

Вряд ли случайно, что многие народы в прошлом хоронили людей, подозреваемых в связях с нечистой силой, в очень глубоких ямах, в воде или в болоте. На Руси этот обычай долго сохранялся по отношению к так называемым «заложным» (нечистым) покойникам, которых хоронили в трясине и в пониженных мочажных местах. В тех случаях, когда «залож-ного» покойника по ошибке погребали на общем кладбище, его откапы­вали, иногда переворачивали вниз животом (т. е. придавали «рыбью» позу) и выливали в могилу несколько ведер или бочек воды 116.

Нехарактерность рисунков рыб на наскальных -изображениях Урала и Сибири объясняется, на наш взгляд, представлением древних о несов­местимости нашего и подводного миров. Изображение на скалах нашего (Среднего) мира обитателей иной, водной сферы, видимо, считалось противоестественным и допускалось лишь в исключительных случаях. Любопытен распространенный среди вогулов запрет варить мясо (особенно лося) в котле, где перед этим лежала сырая рыба. Несоблюдение запрета грозило неудачами в охотничьих промыслах 117.

 

Культ деревьев

Среди западносибирских древностей имеются находки, свидетельствую­щие о почитании разных пород деревьев. Известны рисунки дерева на со­судах неолита и ранней бронзы (рис. 28, 1), на древних писаницах Урала 118. Начиная с железного века распространяются многочисленные бронзовые древовидные идолы (главным образом в Восточном Зауралье), а также зооморфизированные скульптурные изображения деревьев из бронзы и меди (28, 2—4, 6—15).

Этнографические материалы говорят о том, что наиболее почитаемым деревом у сибирских народов была береза. Она считалась священной у хантов, манси, селькупов, кетов, алтае-саянских народов и др. Видимо, столь распространенное почитание березы объясняется тем, что она была самым щедрым и полезным деревом: давала материал для покрытия летних чумов и изготовления разнообразной берестяной посуды, в бересту завертывали покойников, березовый сок считался вкусным и полезным напитком, бере­зовый гриб (чага) являлся у сибирских аборигенов универсальным лечеб­ным средством и т. д. Белый цвет березы связывался с чистым, светлым и добрым началами. Кеты считали березу любимым деревом добрых духов: злые духи садились не на березу, а на пихту и ель119.

«При приношении жертвы Торуму — белому богу, — писал И. Н. Глушков о чердынских вогулах, — животное выбирается белой масти, а из деревьев, необходимых при жертвоприношении — береза, как имею-

тая белый цвет коры»120. У шорцев и алтайцев отмечался прежде весенний праздник березы (в мае), во время которого употребляемые ритуальные предметы были березовыми. Праздник проходил в березовой роше под навесом из березовых кольев. Даже блюло, на котором подавали мясо жертвенного коня, было сплетено из березовых прутьев121. Культовый инвентарь якутов также изготовлялся почти исключительно из березы; интересно, что при камлании якутский шаман иногда держал в руках вместо бубна березку 122. В юрте посвящаемого шамана у бурят устанав­ливали большую березу, корни которой помещались в земле, а верхушка выставлялась в дымовое отверстие; она оставлялась в юрте навсегда и служила отличительной чертой юрты шамана 123.

Помимо березы, отдельные родовые группы почитали родовые священ­ные деревья. Так, остяки в зависимости от родовой принадлежности и кон­кретных ритуальных обстоятельств поклонялись березе, кедру, сосне124. У селькупов, помимо березы, священными деревьями были кедр и лист­венница 125. Березу считали священной все алтайцы, но, кроме того, каж­дый род (сеок) имел свое священное дерево: ель, березу, сосну, осину 126. Видимо, нечто подобное было в прошлом и у хакасов. Во всяком случае, до недавнего времени каждый хакасский род изготовлял гробы для своих покойников лишь из определенной почитаемой породы деревьев 127.

Раскрыть содержание культа деревьев у древнего сибирского населения можнолишь при взаимосопоставлении археологических и этнографических данных. Среди археологических материалов в этом отношении интересны медно-бронзовые изделия кулайской культуры эпохи раннего железа в Нарымском Приобье. В культовых местах кулайцев самой распространенной категорией металлических изделий являются древовидные предметы с от­ветвлениями в виде голов зверей, птиц, иногда людей (рис. 28, 2—4, 6—15).

Деревья у современных сибирских аборигенов не являлись тотемами, но тем не менее культ дерева был тесно переплетен с тотемическими представ­лениями. В религиозных верованиях селькупов важную роль играет свя­щенная береза, растущая на стрелке рек Кедровки и Орла у дома Праро­дительницы. Она имеет сложное название: «К небу и земле имя (жизнь) дающее жертвенное дерево». На его ветках сидят Орел и Кедровка (глав­ные тотемные предки селькупов), висят солнце и луна 128.

По верованиям обских угров, четвертая душа, несущая функцию на­следования жизни (и ассоциируемая часто с образом тотемного предка), после смерти человека, до вселения ее в новорожденного, могла жить на дереве в виде птицы129. Нанайцы представляли душу ребенка с момента ее зарождения до одного года как птичку, жившую на ветках «дерева душ» 130. Среди обрядовых действий свадебного ритуала у вогулов путе­шественники отмечали следующий: жених с невестой обходят вокруг кедра 131. В сказаниях иртышских остяков описываются случаи, когда рожающую женщину помешали у подножия дерева. Буряты во время сва­дебной церемонии исполняли, по свидетельству М. Хангалова, следующий обряд: «Утром на юго-западной стороне юрты отца жениха в землю укреп­ляют березку, так называемую «тургэ». Эту березку в лесу вырубают с соб­людением примет: березка должна быть цела, а не сломана, и сухих сло­манных ветвей чтобы не было, для того, чтобы новобрачные жили благо­получно, чтобы у них было много потомков, которые бы выросли благопо-

 

Рис. 28. Древние западносибирские рисунки и предметы, имеющие отношение к культу дерева

1- эпоха ранней бронзы; 2-самусьско-сейминский период; 5- XVIIв.; 3,4,6-15- железный век.

1-поселение Верхний Сор I; 2- СамусьскоеIV поселение; 3,4- Кривошеинский клад; 5- тамга обских угров; 6-15 – гора Кулайка.

1-рисунок на глиняном сосуде; 5- тамга; остальное-медное и бронзовое литье

лучно, не умирая»132. У нганасан жертвоприношение деревьям сопровож-( далось ритуальной пляской женщин, испрашивавших себе плодородия 133.

Кости жертвенных животных западносибирские таежные аборигены складывали обычно у священного дерева, а черепа вешали на ветки. Кости убитых животных кеты относили в лес и помещали в дупло у основа­ния дерева, веря, что это является необходимым условием возрожде­ния добытого промыслового зверя и, следовательно, залогом будущих охот­ничьих удач. Интересно, что кости должны были складываться на восточ­ной, т. е. солнечной стороне дерева; здесь культ дерева как бы совмещается с культом солнца, одной из функций которого также было способствовать рождению и возрождению живых существ. На тамгах обских угров это совмещение иногда подчеркивалось рисунком дерева с солнцем на вер­шине (рис. 24, 5).

Сила и здоровье членов рода у алтайцев находились в неразрывной связи с силой и здоровьем родового дерева: считалось, что если падало старое дерево (породы, которую почитал сеок), умрет старый человек, если молодое— молодой134. В этом поверье отражено представление об обитании в дереве «внешней» души человека, сложившееся, видимо, в связи с верой в возможность личного бессмертия. Вспомним, что место-обиталище бессмертной души Кащея находилось в сундуке, запрятанном в корнях могучего дуба. Связь дерева с идеей личного бессмертия осо­бенно заметна в шаманстве. Каждый шаман имел на земле свое шаман-скос дерево — березу, лиственницу или другое, с которыми была связана его жизнь: если дерево погибнет, то шаман умрет 135. Вместе с тем за­хоронение шамана на стоящем живом дереве или вообще на высоте явля­лось одним из условий его возрождения. Отсюда широко распространен­ный в прошлом обряд захоронения шаманов на деревьях или на высоких деревянных помостах. Так, хакасы-качинцы Хакасско-Минусинской котло­вины прежде хоронили шаманов на вершине высокой горы. «Сначала, — сообщает И. Каратанов, — ставят четыре столба с перекладинами, на них накладывают жерди, на жерди хворост и, наконец, самого шамана во всем шаманском облачении с бубном и прочими его атрибутами; или, одев ша­мана, зашивают его в войлок, развешивают на деревьях бубен и прочее, а самого шамана привязывают к лесине головою вверх арканами или веревками» 136.

По этнографическим материалам, этот ритуал в равной, если не в боль­шей, мере применялся также по отношению к младенцам. Ханты и манси, например, выкидышей, мертворожденных и умерших до года прежде хо­ронили под корнями и в дуплах деревьев, завертывая тельце в бересту или помещая в берестяную люльку137. Северные селькупы, если дети в семье часто умирали, по совету шамана находили растущий толстый кедр, делали в нем искусственное дупло, ставили туда мертвого ребенка и закрывали отверстие. В других случаях детей, умерших до года, завернув в бересту, подвешивали на ветке дерева 138.

В более далеком прошлом на деревьях и в дуплах, видимо, нередко Хоронили и взрослых. По преданиям, ханты прежде помещали трупы в стволы деревьев 139. Инбатские кеты, по сведениям, относящимся к сере-Дине прошлого столетия, «придерживаются старины н ставят покойников в выдолбленное наподобие борти углубление в стоячем дереве, которое

заколачивают доскою» 140. В одном кетском предании рассказывается, раньше люди вообще хоронили покойников не в земле, а только на де­ревьях. «Неправильному» погребальному ритуалу людей научил спустив­шийся на землю коварный сын верховного бога Еся, в результате чего люди утратили бессмертие141.

Поскольку захоронение на дереве считалось гарантией возрождения, человек, знающий или предполагающий время своей кончины, нередко сам принимал меры к тому, чтобы встретить смерть на дереве. У вогулов клят­вопреступники кончали жизнь самоубийством, вешаясь на суку. «Странно, — писал К- Д. Носилов, — что это единственный способ лишать себя жизни» 142. Алтайцы, по свидетельству В. И. Вербицкого «склонны к отчаянию и самоубийству единственным способом — удавкою на ле­сине143. Селькупы рассказывают, что если разорить нору бурундука с за­готовленным на зиму запасом, ограбленный зверек умерщвляет себя, ве­шаясь на «рогатке», т. е. защемив голову между ветками дерева. Та­ким же при мерно образом, по словам камчадалов, убивает себя мышь после изъятия человеком или зверем содержимого ее кладовой.

Таким образом, культ дерева у сибирских народов выражал идею бес­смертия и представление о вечно повторяющихся жизненных циклах. Находимые на западносибирских памятниках, особенно в древних святили­щах, древовидные идолы н предметы с ответвлениями в виде голов людей, животных и птиц изготовлялись, на наш взгляд, для обрядовых действий при нспрашивании плодородия, возобновления рода и изобилия промы­словых животных. В условиях охотничьего и охотничье-рыболовческого быта, когда благополучие первобытных коллективов зависело от силы и здоровья рода, от численности промысловых зверей, обряды и магические действия, призванные обеспечить плодородие и возрождение, должны играть большую роль.

 


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!