Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Культ медведя. К проблеме тотемизма



Важное место в искусстве таежных западносибирских аборигенов издревле занимал медведь. Самые ранние из известных к настоящему времени скульптурных изображений этого зверя сделаны из камня. Среди них одна целая и две неполные фигурки из Васьковского неолитического могильника (Кемеровская обл.) 14, две целые скульптурки из района Томска — одна из Самусьского энеолитического могильника (рис. 24, 1), вторая из могильника раннебронзового времени на Мусульманском кладбище (24, 3)и др. Находка в Шигирском торфянике (Свердловская обл.) головы медведя из дерева 15 позволяет предполагать, что на исследуемой территории с давних пор была достаточно характерна деревянная скуль­птура, большая часть которой не дошла до нас. Древние западносибирские мастера, видимо, обращались и к кости; во всяком случае, начиная с железного века костяная и роговая скульптура получает широкое распространение. К сожалению, время безжалостно уничтожает изделия из органического материала, особенно из дерева, и мы наверное никогда не установим подлинную долю и истинную значимость костяной и дере­вянной скульптуры в древнем урало-западносибирском искусстве.

Каменные скульптурные изображения медведя продолжают бытовать и в самусьско-сейминскую эпоху (XVI—XIII вв. до н. э.), но это, как правило, не целые фигуры, а лишь головы. Каменная голова медведя известна в Самусьском IV поселении (рис. 24, 6). У оз. Иткуль на Алтае найден каменный пест, рукоять которого оформлена в виде медвежьей головы 16. К этому времени относится бронзовое изображение медведя из Самуся IV (рис. 24, 4); здесь же встречены керамическая фигурка, не вполне целая, полая внутри 17, и глиняный сосуд, украшенный по внутренней стороне венчика рельефными изображениями медвежьих морд 18. Не исключено, что среди зооморфной глиняной пластики, укра­шающей венчики некоторых уральских и западносибирских сосудов эпохи неолита и раннего металла 19, представлен и медведь, но, к сожалению, их схематичность не дает возможности определить видовую принадлеж­ность животных.

Фигурки медведя из металла и изображения его на различных металлических, преимущественно бронзовых предметах были широко распространены в таежном Обь-Иртышье и в более поздние времена (рис. 24, 5, 713). Находки скульптурных изображений медведя из меди и бронзы известны в кулайских культовых местах20, в усть-полуйских памятниках эпохи раннего железа 21, в средневековых комплексах таежной зоны Западной Сибири 22. Настойчивое стремление древних художников и скульпторов таежного Обь-Иртышья к «медвежьей» теме, видимо, не случайно: оно отражает определенную сторону верований, уходящую своим происхождением в далекую первобытность.



Содержание культа медведя раскрывается отчасти в ритуалах мед­вежьего праздника обских угров, подробно описанного многими дорево­люционными путешественниками и этнографами. Еще в прошлом столетии были предприняты удачные попытки разгадать семантику этого праздника и определить генетические истоки обрядов чествования медведя23. Н. Харузин убедительно показал, что Медвежий праздник обских угров

носит тотемическнй характер. Действительно, в большинство обрядовых действий праздника медведь предстает как старший родственник. Убитого медведя помешают на почетном месте, перед ним ставят лучшие блюда, убирают его всевозможными украшениями. В празднике участвуют только сородичи. Женщины в присутствии медведя закрывают лицо плат­ком, как перед родоначальником. Труп медведя, как и умершего сородича, вносят в жилище не через дверь, а через окно или специально проделанное отверстие в стене. Если убит взрослый медведь-самец, праздник длится пять дней; если медведица — четыре дня; если медвежонок — два-три дня. Эта числовая градация соответствует представлениям обских угров о числе душ человека — мужчины, женщины и ребенка.

В. Н. Чернецов обратил внимание на сюжет одного из сказаний в честь медведя, где говорится о том, что женщина — родоначальница фратрии Пор была рождена медведицей 24. По рассказам хантов и манси прежде люди фратрии Пор не ели мяса медведя, а еще в более отдаленные времена не убивали его 25.

У ряда сибирских народов наиболее действенной и нерушимой клятвой считалась присяга на голове медведя, на медвежьей лапе, перед клыком медведя. Клык и коготь медведя хранились как обереги и талисманы. У остяков зуб медведя подвешивали над люлькой или надевали на шею ребенка. Ненцы носили клык медведя на поясе и считали, что он оберегает от злых духов и приносит удачу в охоте. Потребность в медвежьих клыках была так велика, что южные ненцы покупали их у северных, которые жили в местах, более богатых медведями26, Тунгусы, по свидетельству Л. Золотарева, «держат при себе некоторые части медведя, которые обладают способностью отгонять всяких злокозненных духов, покушав­шихся на жизнь и здоровье тунгуса» 27.



Таким образом, представление о медведе-тотеме, кровном предке и представителе рода, привело к убежденности, что даже частица медведя способна оберегать от несчастий и обеспечивать удачу. Клыки или когти медведя (натуральные, а также сделанные из камня и бронзы) — довольно частая находка на древних восточноуральских и западносибирских памят­никах. Они встречены на Шнгирском торфянике (рис. 25, 2), поселениях Самусь П 28, Самусь IV 29, на Стенановском культовом месте близ Томска (рис. 24, 5) и др.

Шкура медведя в представлении сибирских аборигенов являлась верхней одеждой, скрывающей его человеческий облик. «Пример уважения их к сему зверю, - сообщает Ф. Белявский, — я заметил на моей мед­вежьей шубе. От самого Березова до Обдорска на станциях остяки никогда не допускали меня положить ее на место, но держали нараспашку до тех пор, пока я опять надевал ее... и не без удивления наблюдал, с каким благоговейным вниманием рассматривали они смертную оболочку своего божества и, похаживая около моей шубы, нашептывали вероятно мо­литвы»30. В этой связи любопытен ритуал снимания шкуры с убитого медведя, отмеченный Н. М. Ядринцевым у тобольских остяков: «Перед тем, как пороть шкуру, на брюхо медведя кладут семь сухих сучков. Начиная пороть, снимают первый сучок, ломают его и говорят медведю: «Вот смотри — это первую у тебяпуговицу расстегиваем», — так семь раз, до последнего сучка31.

Рис. 24. Древние, западносибирские изделия, свидетельствующие о культе медведя

1,3 – переходное время от неолита к эпохе бронзы; 2,8 – время существования неизвестно; 4, 6 – бронзовый век; 5,7,9- эпоха железа; 10-13- средневековье

1- Самусьский могильник; 4,6- Самусьское IV поселение; 5- Степановский клад; 7- гора Кукладбище у Томска; 8- Тюменская обл., 9- Кривошеинский клад; 10,13- Релкинский могильник.

1,3,6- камень; 2- кость; остальное- бронза

Целые фигурки медведя, найденные в Самусьском могильнике и в могильнике на Мусульманском кладбище, а также в других пунктах Западной Сибири, являлись, скорее всего, неким эквивалентом живого медведя, его двойником, который всегда был под рукой и в любое время мог оказать помощь и покровительство. Явно покровительственная поза медведя на некоторых антропозооморфных, безусловно тотемических бронзовых скульптурах (рис. 24, 10; 25, 12) подтверждает это предпо­ложение.

Убийство и поедание медведя в общем не противоречит тотемическим представлениям, так как эпизодические, сопровождаемые определенными ритуалами, обычно календарные приобщения к силе и крови тотемных предков были одной из характерных черт тотемическнх обрядов. У абори­генов Центральной Австралии, где запрещалось употреблять в пищу кенгуру, один раз в течение определенного периода убивалось несколько запретных животных, мясо которых распределялось между сородичами. Калифорнийские индейцы убивали в особые дни сарыча, а индейцы зуньи — черепаху, а затем плакали над ними. По Л. Я. Штернбергу, убие­ние здесь понимается «таким образом, что животное лишь временно воскресло, и сейчас же после убиения возвращается в общество всех ото­шедших сородичей» 32. Ведь убийство, если оно освящено определенными ритуалами, вовсе не уничтожение, а начало нового цикла жизни, способ отправления почитаемого животного в лучший мир. Туманные сведения о том, что «раньше» обские угры и селькупы не убивали медведя, пони­мается этнографами слишком прямолинейно. Нарушение табуации этого зверя в последние столетия выразилось не в том, что его стали убивать, а в том, что его стали убивать во всякое время, не обязательно приурочен­ное к календарным торжествам чествования медведя.

Исследуя содержание культа медведя, вряд ли правильно квалифи­цировать все проявления почитания этого зверя как свидетельство тоте­мизма. При таком одностороннем подходе мы рискуем просмотреть другие важные стороны культа животных в целом. Обские угры чествовали не только медведя, но и при определенных обстоятельствах других животных, не обязательно тотемных. По стенам помещения, где совершалось жертво­приношение оленя, вогулы развешивали шкурки пушных зверей, лучшие одежды; если жертва приносилась на воздухе, на нее накидывали одежду33. Интересно, что волку и медведю остяки в прошлом отдавали сходные прижизненные и посмертные почести, в особенно торжественных случаях присягали не только на медвежьей, но и на волчьей шкуре

Ритуальное убийство священного или вообще почитаемого животного считалось актом отправлений его к божеству — в дар, а также для пере­дачи подарков и просьб людей. «Гиляк, — замечает Л. Я. Штернберг, — не считает грехом убивать медведя. При всем своем благоговении к нему он убежден, во-первых, что те медведи, которые достаются ему в добычу, посылаются ему хозяином тайги». «Кроме того, — пишет далее Л. Я. Штернберг, — медведь ничего не теряет от своей насильственной смерти, потому что смерть его состоит только в том, что он бросает гиляку свое тело, а душа его — это живой дубликат — резво мчится в это время к своему хозяину» 35.

Рис. 25. Древние западносибирские изделия, говорящие о почитании птиц

1,2 –бронзовый век; 3-5, 7,8,10,11- первая половина I тысячилетия н.э.; 6,12,16- раннее средневековье; 9,14- время существования неизвестно; 13,17- XVI-XVIIIвв.; 15- железный век или средневековье

1, 2-Самусьское IV поселение; 3,7,8,10,11- Парабельский клад; 4,5 – пос. Пиковка; 6,16- Релкинский могильник; 9- гора Караульная; 12- Васюганский клад; 13, 17-тамги обских угров; 14- р. Усса, случайная находка; 15- Бородинская писаница (Урал).

2- рисунок на сосуде; 13,17- тамги; 15- рисунок на скале; осьальное- бронзовое литье

 

У самоедов, сообщает Н. Л. Гондатти, хотя медвежьих праздников не бывает, «тем не менее они также смотрят на белого медведя... как на посланца с неба, тем более, что он познакомил людей с получением и упо­треблением огня — взгляд, существующий точно также у маньзов с остя­ками» 36.

На культ медведя-тотема (и лягушки — у угров, которая, как и мед­ведь, вызывает особенно близкие антропоморфные ассоциации: ср. рис. 24, 7 и рис. 26, 14. 15) наслоились другие тотемистические образы — бобра, зайца, горностая, росомахи, волка и пр. (рис. 26, 8—15); но особенно популярными тотемами в западносибирской тайге, судя по этнографи­ческим материалам, были птицы: орел, журавль, гоголь, филин у обских угров, орел, кедровка, журавль, глухарь, лебедь, ворон, ястреб и другие у селькупов и т. д. Видимо, находимые в погребениях и культовых местах эпохи бронзы и железа Западной Сибири лапчатые, клювовидные и другие металлические «украшения» 37 являлись, так же как лапа, клык, коготь медведя у ряда современных сибирских народов, талисманами и оберегами, основанными на вере в то, что некоторые части тотемных животных олице­творяют его в целом, являются носителем его плоти и крови. Интересно, чти дочерние роды в Сибири иногда назывались не по тотему первона­чального рода, а по какой-нибудь части его тела. Так, у селькупов суще­ствовали роды Журавля и Журавлиного Клюва, Глухаря и Глухаринного Клюва 38.

Но опять-таки вряд ли правильно видеть в культе птиц прямое свиде­тельство тотемизма. Надо учитывать, что смысловое содержание древних птнцевидных идолов могло быть чрезвычайно сложным, так как здесь часто переплетались тотемические и анимистические представления, элементы разнохарактерных культов и магических действий. У якутов, например, орел являлся: а) наиболее почитаемым тотемом; б) хозяином и повелителем солнца; в) хозяином огня; г) носителем плодородия; д) родоначальником шаманов; е) символом священного дерева39.

Применительно к древнему бронзовому зооморфному литью тотемными изображениями с наибольшей вероятностью можно считать те, в которых зооморфные черты сочетались с антропоморфными. В. Н. Чернецов описал два бронзовых зеркала из Ханты-Мансийского музея, датируемых, по его мнению, эпохой раннего железа, на которых изображены гравировкой фигурки животных, птиц и пр. с антропоморфными личинами на груди — древние тотемные предки обских угров: человек-косуля, человек-медведь, человек-сова, филин и т. д.40 Особенно часто подобный синкретизм нали­чествует у древних бронзовых птицевидных идолов (рис. 25, 3, 5, 7, 10—12).

Любопытно, что в древних западносибирских ритуалах, где фигуриро­вали животные, основное внимание уделялось их голове, причем последняя нередко была единственной наличествующей частью животного. В изве­стном смысле культ животных в Западной Сибири был культом голов. На это в свое время обратил внимание Д. Н. Эдинг при изучении деревян­ной скульптуры Урала 41, а позже В. И. Матющенко, характеризуя зооморфные изображения эпохи неолита и бронзы в Томском Приобье42. Подобная особенность отмечалась нами для более поздних кулайских изображений 43. Даже при изготовлении целых фигурок древний мастер

Рис. 26. Древние западносибирские изделия, имеющие отношение к культу животных

1-3, 15-17-бронзовый век; 4, 5, 11- средневековье; 6-10, 12, 18,19, 21 - железный

век; 13, 14 — время существования неизвестно; 20 — XVI—XVIII вв.

1 - 3 – Самусьское IV поселение; 4, 5 — могильник Ленк-понк; 6- Нирымское Приобье;

7 —гора Кулайка; 8-гравировка на бронзовом зеркале из Хвнты-Мансийского музея;

9 — Истяцкий клад; 10-Парабельский клал; 11-район Томска; 12 — поселение Бургасян-Вад; 13-Омский музей (случайная находка); 14—Тарский округ (случайная находка);

15-городище Чудская Гора; 16 — Шаитанское городище; 17- Горбуновский торфяник;

18, 19 — Степановский клад; 20 —остяцкая тамга.

1-3 — рисунки на керемике; 6,8 — рисунки на бронзовых изделиях;13 — кость; 16-глина;

17-дерево; 20-тамга; остальное — бронзовоелитье

уделял основное внимание отделке головы; остальная часть фигуры выпол­нялась с меньшей тщательностью.

Возможно, В. И. Матющенко прав, связывая эту особенность с пред­ставлением о голове как месте обитания души-птицы (четвертой души, по В. Н. Чернёцову), которая после Смерти переселялась в новорожденного и тем самым являлась основой наследования жизни от поколения к поко­лению. Этим, по всей вероятности, объясняется неоднократно отмеченное этнографами особое отношение к голове у западносибирских аборигенов: клятва на голове медведя, развешивание голов или черепов животных на ветках священного дерева, снятие скальпа с целью лишить убитого врага возможности возродиться (считалось, что душа-птица живет в волосах) и т. д.

Во многих случаях придание тому или иному предмету черт зверя или птицы было призвано подчеркнуть его одушевленность или культовый (не обязательно тотемический) характер. Так, вряд ли можно связывать с тотемическими представлениями деревянные ковши-птицы эпохи энеолита и бронзы из Горбуновского торфяника, хотя они, вероятно, использовались в каких-то ритуальных целях 44. У нивхов и негидальцев бытовали до недавнего времени деревянные блюда в виде рыбы, тюленя, птицы (обычно гагары). Они использовались для «кормления» хозяина воды во время календарных ритуалов моления об обилии рыбы, морского зверя и водяной птицы. Жертвоприношения хозяину воды совершались дважды в год — осенью, когда вода замерзала, и весной, когда трогался лед. Во время осеннего «кормления» негидальцы делали во льду неболь­шую прорубь. Деревянную зооморфную посуду с жертвенной пищей ста­вили полукругом у проруби со стороны, ближайшей к берегу, головами к проруби. Затем бросали жертвоприношения в воду и возносили мо­литвы45. У ульчей Амура жертвенную пищу хозяину воды помешали обычно в глубокие деревянные тарелки с головой утки 46.

Видимо, знаменитые деревянные ковши с ручкой в виде головы утки или гуся из Горбуновского торфяника в Среднем Зауралье (энеолит, бронзовый век) изготовлялись в связи с календарными жертвоприноше­ниями хозяину воды в целях обеспечения обилия водоплавающей птицы — основного объекта линной охоты. Не исключено, что сходные по содер­жанию ритуалы совершались в древности и при обращении к хозяину тайги -в периоды календарных молений об удаче охотничьих промыслов. Деревянные лоси с выдолбленными чашевидными спинами (сосуды-лоси) из Горбуновского торфяника подтверждают это предположение 47.

Среди древних орнаментов и культовых фигурок Зауралья и Западной Сибири достаточно широко представлены изображения змей (рис. 26, 17; 27, 3) и ящериц48 . Они также, на наш взгляд, не имели отношения к то­темам. Селькупы считали змею покровительницей и охранительницей души-тени во время путешествия последней в Мир Мертвых 49. У кетов змея олицетворяла мудрость, тайны земли и Нижнего Мира 50. Похожую роль выполняла ящерица. Она была ближайшим духом-помощи и ком эвенкийского шамана в его путешествиях по Нижнему Миру; ей, в отличие от шамана, были доступны абсолютно все закоулки этого мрачного царства 51. Видимо, изображения змей и ящериц на шаманских костюмах кетов, селькупов и других52 имели цель облегчить и обезопасить путе-

Рис. 27. Древние культовые изображения лося из Зауралья иЗападной Сибири

1 —эпоха ранней бронзы; 2 - поздний этап бронзового века; 3 – самусьско-сейминская эпоха; 4—12, 14— железный век; 13— средневековье.

1- Горбуновский торфяник; 2- Еловское поселение; 3-Сейминский могильник; 4,7- гора Кулайка; 5 — р. Чая; 6, 11- Нарымское Приобье; 8. 9 — Парабельскии клад;10, 12, 14-Кривошеинский клад; 13 — Васюганский клад.

1-дерево; 2 — кость; остальное — медь и бронза

шествия шамана по преисподней. Можно предполагать, что змея и яще­рица издревле олицетворяли таинства страны мертвых, символизировали Нижний Мир Вселенной.

Я с сомнением отношусь к попыткам В. И. Мошинской выделить особую категорию древних звериных скульптур, являвшихся, по ее мнению, игрушками для детей 53. В периоды расцвета тотемических и анимисти­ческих верований любая фигурка животного или человека должна была вызвать ассоциацию с живым существом, по отношению к которому действовал сложный комплекс ритуалов, запретов, поверий и примет. Помнить и исполнять их, во избежание несчастий, могли лишь взрослые люди. Якуты запрещали маленьким ребятам играть берестяными изобра­жениями коров, так как от этого будут пропадать телята, а также бере­стяными фигурками людей — дети станут хворыми 54. Любопытно, что покупаемые остяками и вогулами у русских и зырян игрушки в виде зверей, птиц и людей воспринимались обычно как культовые предметы и использовались в ритуальных действиях, а также в качестве талисманов и оберегов.

Согласно наиболее ранним этнографическим данным, игры остяцких и вогульских детей копировали производственный процесс, осуществля­емый взрослыми, а их игрушки были не чем иным, как орудиями труда, но малых размеров. Некоторые предметы могли давать ребенку с ритуаль­ной целью. По свидетельству П. Третьякова, у енисейских остяков (кетов), «если дитя не спит и плачет, то кладут на него лук и верят, что это успо­каивает малютку» 55. Здесь лук играет охранительную роль — отпугивает злых духов, угрожающих жизни и здоровью ребенка. Той же цели служили всякого рода погремушки, подвешиваемые к дужке детской люльки. То, что они одновременно забавляли младенца, не должно затемнять их основного назначения — защищать ребенка от козней враждебных духов.

Шумовой эффект считался у многих народов Сибири одним из основных способов устрашения нечистой силы. Норильские долганы с целью отогнать злых духов Нижнего Мира, когда кочевали в «плохих» местах, пугали их, ударяя в бубен, покрытый налимьей кожей 56. Кондинские и пелымские вогулы, чтобы не допустить возвращения покойника, шумели, стреляли, звонили в колокольчик и т. д. Хакасы-качинцы, по свидетельству И. Каратанова, при полном затмении луны или солнца громко кричали, били в доски, заслонки, металлическую посуду, чтобы не дать темным силам утащить небесные светила в Преисподнюю 57. Обряд «изгнания шайтана» у черемис перед молениями в священных рощах сопровождался стуком, неистовым криком и киданием «вслед» убегающему шайтану горящей головешки 58.

Проводя прямые аналогии между современными игрушками и опре­деленными категориями древнего инвентаря, мы неоправданно модерни­зируем древнюю психологию, недооцениваем рациональную направлен­ность воспитания детей в первобытном обществе. В. Ф. Зуев, посетивший низовья Оби в 70-х годах XVIII столетия, так описывает занятия малень­ких мальчиков у местных остяков: «Когда ходить начнет, уж отец ему и лук готовит. Я, в проезд мой через остяцкие юрты, мало видел таких ребят, которые бы в простое вечернее время между игрою без лука шата-

лись, но обыкновенно или по деревьям или в что-нибудь по земле стреляют. Там городят езы около своей юрты, там запоры, и кажется, будто их игрушки уже будущую жизнь предвещали»59. «Самые малолетние, — писал в конце XVIII в. П. Любарских о чердынских вогулах,- других забав не имеют, как только стрелять из луков и бегать на лыжах, а возраст­ные всегда почти находятся в трудах на звериных или рыбных про­мыслах» 60. «Любимыми игрушками чукотских детей, мальчиков и дево­чек, — сообщал в свое время В. Г. Богораз, — является, как и у всех других народов, подражание действительной жизни. Мальчики чуть ли не с трех лет вооружаются обрывками аркана и с утра до вечера упражня­ются в накидывании его на любой предмет. Собираясь в кучу, чукотские ребятишки вешают на древесной ветке или на шесте райуты с небольшим куском дерева на конце — и раскачивая, стараются его поймать арканом. Точно также они складывают из камней воображаемые стада или, взявши в обе руки по ветке тальника с многочисленными развилками, обрезанными в виде оленьих рогов, воображают себя едущими на паре оленей и устраи­вают бег в запуски»61.

Последняя фраза приведенного В. Г. Богоразом свидетельства наводит на мысль, что в первобытном обществе, где человек верил в свое кровное родство с окружающим животным миром, было более логичным не изго­товлять для игры специальные звериные изображения, а перевоплощаться в них в процессе игры. «Гиляцкие дети, — писала В. Харузина, — играют в медведя, стараясь подражать тому, что проделывают взрослые на медвежьих праздниках. Один из мальчуганов представляет зверя со всеми его ухватками, а другие его дразнят, укрощают, водят — все как в действи­тельности» 62.

В, Харузина высказала доказательное предположение, что детские игры имели целью дать подрастающему поколению не только трудовое, но и религиозное воспитание, и поэтому вряд ли правильно безоговорочно обозначать используемые при этом предметы привычным современным термином «игрушка». В этом отношении следует критически отнестись и к часто употреблявшемуся в старой этнографической литературе, слову «кукла» применительно к антропоморфным фигуркам, встреченным доре­волюционными этнографами и путешественниками в детском инвентаре самоедов, вогулов, чукчей и др.

Чукотские «куклы» изготовлялись из шкурок и наполнялись опилками, которые при каждом несчастном случае высыпались. Эти изображения являлись не только игрушками, но и покровителями женского плодородия. Выходя замуж, женщина уносила с собой свои «куклы» и прятала их в специальный мешок, хранившийся у изголовья постели, что считалось необходимым условием скорейшего и благополучного появления детей. По мнению чукчей, передача «куклы» постороннему лицу грозила нару­шить плодородие семьи. Когда рождались дочери, мать давала им играть в свои «куклы». Если «кукла» была одна, ее отдавали старшей дочери, а для остальных делали новые 63.

Интересно сообщение Д. Т. Янович о куклах детей нижнеобских абори­генов. «Обские остяки и ямальские самоеды, — писала она в письме В. Харузиной, — делают своим детям... особые 2—3-вершковые куклы (окань), которые представляют, из себя в одежде некоторое подобие

женщин, но без человеческих голов, туловища и конечностей, чтобы избежать сходства со священными изображениями, вырезанными в честь и память усопших родственников со всеми деталями человеческого кор­пуса, хотя иногда и'без рук, но всегда с отчетливой скульптурой лица. Лицо человеческое, даже грубо и едва-едва намеченное на бревне или палке, уже само по себе заслуживает уважения и почтения, так как ему безусловно есть в мире духов свой гомолог, и приделать его к кукле, к игрушке считается совершенно непозволительным и кощунственным, играть же и забавляться — тяжким грехом. Чтобы избежать этого и все же дать выход удовлетворению естественного желания всякой девочки поиграть в материнство, употребляется вместо подобия человеческой головы верхняя челюсть утиного или тарпаньего клюва, которая приши­вается к прямоугольному кусочку сукна, образующему «тело» куклы. Каждую куклу, не имеющую, таким образом, ни рук, ни ног, одевают в меховой халатик женского покроя (сах), сшитый из обрезков оленьих, горностаевых или беличьих шкур, причем к утиному клюву иногда приве­шивается пара веревочных женских кос, за пазуху халата всовывается игрушечная детская люлька, но без ребенка» 64. Комментируя приведенное письмо, В. Харузина высказала предположение, что «лишение главного признака человеческого изображения — лица (припомним, что в прими­тивном изображении бывают именно подчеркнуты характерные черты) лишает его в сущности жизни» 65.

Из вышеизложенного следует, что найти игрушку-человека (куклу), если она даже и существовала в древности, археологически почти невоз­можно, так как лицо ее было лишено человеческих черт, равно как и тело, а сама она изготовлялась из быстро разрушающихся мягких органических материалов. Игрушек-зверей, как таковых, на территории Сибири в прош­лом, видимо, вообще не было, так как любое скульптурное изображение зверя неизбежно приобретало у первобытного человека магический, нередко тотемический характер.

Тотемические образы зверей и птиц (как и вообще культ животных) у таежных западносибирских аборигенов говорят о том, что миропони­мание первобытного человека исходило из сознания его единства с приро­дой, из представления о «родственности» людей и животных, из веры в равное право всего живого жить и продолжать свой род.

 

Почитание лося

Среди древних изображений животных, найденных в таежной зоне За­уралья и Западной Сибири, первое место по числу находок занимает лось. На интересующей нас территории самые ранние скульптурные изображе­ния этого животного относятся к неолитической эпохе: костяная голова лося из Ордынского могильника в Новосибирской обл., каменная голова лося, найденная на стоянке Евстюниха близ г. Нижнего Тагила и в одном из погребений Васьковского неолитического могильника в Кемеровской обл.66 Деревянные и костяные скульптурные изображения лося и лосиных голов известны из нижнего и среднего слоя VI разреза Горбуновского торфяника 67; они относятся к энеолиту и началу бронзового века и дати-

руются примерно последней третью III и первой третью II тысячелетия до н. э. (рис. 27, 1).

В самусьско-сейминское время появляются первые бронзовые изобра­жения этого животного, обычно в виде головы, венчающей верхнюю часть каких-либо бронзовых изделий — ножей, кинжалов, культовых предметов (рис. 27, 3). Для более поздних этапов бронзового века можно указать на миниатюрную, но очень реалистичную фигурку лося из кости, найденную на Еловском поселении (рис. 27, 2). В лпоху железа на территории Запад­ной Сибири, особенно в пределах кулайского ареала, распространяются бронзовые фигурки лося ажурного литья б8. В таком же «ажурном» или «скелетном» стиле выполнены многочисленные рисунки лосей на наскаль­ных изображениях Урала69 и отчасти бассейна Томи70. Аналогичные по стилю рисунки встречены на бронзовых вещах усть-полуйской и кулай-ской культур 71. Лозьвинские вогулы во второй половине прошлого столе­тия поклонялись «сохатому окаменелому зверю», который находился в верховьях Лозьвы. В определенное время они собирались к нему для молений об изобилии диких промысловых животных. По свидетельству вогулов (в интерпретации русских священнослужителей), поклонение совершалось «не как богу, а как ангелу, принявшему на себя вид зверя» 72. Васюганские ханты отмечали особый «лосиный» праздник. Он проходил в определенное время года и носил родовой характер. Варили в специаль­ном котле язык, печень, глаза и сердце лося. Затем старейший брал в руку золу и разбрасывал ее семь раз по всем сторонам, после чего звал обедать юнгов (лесных духов). Когда проходило время, положенное для их насыщения, к трапезе приглашались сородичи. Женщины в празднике не участвовали 73.

Все вышеизложенное свидетельствует об издревле существовавшем в западносибирской тайге почитании лося и об особой культовой обряд­ности, связанной с этим почитанием. Однако культ лося вряд ли имел прямое отношение к тотемизму. Это животное в тайге всегда было главным объектом мясной охоты, почему табуация его, как условие тотемического культа, не могла проявляться в сколько-нибудь полной мере. Между тем известно, что отдельные группы обских угров считали лося своим родовым покровителем — например, некоторые хантыйские семьи на Югане74. Но, может быть, здесь мы имеем дело не с лосем, как таковым, а со свидетельством почитания реального исторического предка по имени «Лось», тем более что «звериные» имена и прозвища у таежных и тундровых западносибирских аборигенов зафиксированы этнографически 75.

Правда, В. Н. Чернецов находит возможным связывать с древними тотемами найденные в Приуралье изображения антропоморфизирован-ных лосей 76. Думается, однако, что если лось и являлся когда-либо тоте­мом, то, скорее всего, у коллективов с рыболовческим типом хозяйства или в районах, где основным объектом охоты являлась сибирская косуля. Не исключено также, что образ лося как тотемного предка сложился сравнительно поздно, когда полная табуация тотема стала не обяза­тельной.

Лось в тайге (как и олень в тундре) по представлениям западносибир­ских аборигенов был специально создан богами как основной источник существования людей. И лось, и олень считались символами чистоты.

В этой связи интересна манера изображения этих животных на древних писаницах Урала и в кулайском бронзовом литье: на туловище обозна­чались ребра (рис. 27, 4, 6-11), а иногда внутренности или даже ма­ленький, еще не рожденный лось (рис. 27, 14).

С. Патканов, анализируя содержание остяцких былин, пишет, что прозрачность туловища подчер­кивает чистоту и красоту тела. «О красивых людях, — сообщает он, — в сказаниях говорится, что у них «сквозь кости виден мозг, и сквозь мозг видны кости». Но эта прозрачность тела считалась также признаком нежного сложения. Напротив, отличием силы была плотность и непро­зрачность организма» 77.

К селькупским, кетским, якутским, бурятским и другим шаманским костюмам прикреплялись изображения позвоночного столба и ребер ске­лета из меди или железа 78. На селькупский шаманский костюм, кроме того, нашивали изображения частей тела шамана — сердце и дыхательное горло 79. Это подтверждает вышевысказанную мысль, что скелетный мотив в трактовке туловища человека или животного мог являться в прошлом показателем их священности, культовой значимости. Не исключено, что бронзовые фигурки людей эпохи железа со скелетным мотивом в изобра­жении туловища (рис. 24, 7, 8, 10, 15), а также выполненные в аналогичном стиле антропоморфные рисунки на керамике самусьской культуры брон­зового века (рис. 6, 14; 24, /, 2) запечатлели древних служителей культа, богов или божественных существ.

На древних писаницах Урала лось обычно изображался со знаками солнца и небосвода, чем, возможно, подчеркивалось особое место его в миропонимании древних урало-западносибирских аборигенов. Видимо, в этом и заключался смысл почитания лося как наивысшего блага, ниспо­сланного небом, чтобы дать людям жизнь и пищу. Здесь лось как источник жизни как бы ассоциируется с солнцем, которое выполняет ту же самую роль. В верованиях сибирских народов образ лося-солнца и оленя-солнца занимает значительное место и достаточно полно освещен в этнографи­ческой и археологической литературе 80. Не исключено, что изображения солнц с разветвленными лучами, встречающиеся в древней наскальной живописи Урала 81, отражают слияние представлений о лосе и солнце в единый синкретический образ лося-солнца или солнца-лося.

Если говорить о древних изображениях «антропоморфизированных лосей», о которых упоминает В. Н. Чернецов в связи с вопросом о лосях-тотемах, то здесь, скорее всего, придание антропоморфной фигуре черт лося было призвано оттенить чистоту, священность изображаемого образа (рис. 27, 5). Можно предполагать, что в ряде случаев придание черт лося той или иной вещи как бы вводило ее в категорию священных предметов. В. М. Кулемзин сообщает о ритуальных деревянных молотах, рабочая часть которых оформлялась в виде головы лося. Васюганские ханты оставляли такие молоты у священного кедра; считалось, что водяной дух гэ ночам забивает ими расшатанные колья запоров, способствуя тем самым успеху рыболовческого промысла 82.

Таким образом, культ лося (основного промыслового животного тайги) и оленя (главного объекта охоты в тундре) не мог иметь прямого отноше­ния к древним тотемистическим культам, во всяком случае, мы не находим сколько-нибудь убедительных подтверждений этому ни в археологических.

 

ни в этнографических материалах. Рисунки лося на древних писаницах Урала нередко сочетались с изображениями ловушек. В. Н. Чернецов, раскрывая смысл этих рисунков, связывает их с обрядами календарного характера, темой которых было прежде всего «привлечение добычи в ловушки и удержание ее в них» и, кроме того, «весеннее оживание природы и идея размножения» 83. Видимо, культ лося, зафиксированный западносибирскими археологическими данными, был связан в основном с этими двумя темами, в которых, как легко заметить, нет никаких намеков на тотемную роль этого животного. Здесь следует особо подчеркнуть, что обряды и магические действия таежных сибирских аборигенов, связанные с культом лося, всегда преследовали две равноправные цели — не только удачу в конкретной охоте, но и заботу о многочисленности лося б будущем.

Отношение


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!