Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Глава седьмая ДРЕВНИЕ МИГРАЦИИ



*

Археологический материал, фиксируя сам факт миграций, обычно почти ничего не говорит об их причинах и социальном содержании. Прибли­зиться к пониманию этих сторон древних миграций можно лишь обратив­шись к этнографическим свидетельствам. Однако методика археолого-этнографических сопоставлений не разработана и во многом спорна. До сих пор бытует мнение, что археолого-этнографические параллели право­мерны только в тех случаях, когда сравниваемые факты относятся к обще­ствам, находящимся на одной стадии социально-экономического развития. Между тем это положение, безусловно полезное для начинающих архео­логов, превращается в тормоз научного познания, когда им пытаются руководствоваться на всех этапах исследовательского процесса. Препод­носимый на уровне формулы, этот тезис не отражает сложности, много­образия и нестандартности подходов к исследовательским возможностям археолого-этнографических сопоставлений.

Социальное содержание древних переселений (мы считаем переселение более широким понятием, чем миграция) во многом определяется причи­нами, их вызвавшими. Если исходить из археологических и этнографи­ческих источников, то с точки зрения конкретных стимулирующих обстоя­тельств древние переселения можно разделить на четыре основные разновидности. К первой относятся регулярные перемещения^производ­ственных коллективов, диктуемые самим характером хозяйства: следова­ние за стадами по путям их традиционных перекочевок (например, у древ­них охотников на степных копытных), весенняя перекочевка к летним рыбо-ловческим угодьям и осенняя — к местам зимних охотничьих промыслов (например, у хантов и их предков), периодические, раз в несколько лет, переселения, вызванные необходимостью освоения под пашню новых участков тайги (например, у шорцев и северных алтайцев), и т. д. Такие передвижения не выходили, как правило, за пределы родовых и племенных территорий. Они являются необходимым условием существования кон­кретных хозяйственных типов и в историческом плане, видимо, не могут быть квалифицированы как миграции.

Ко второй разновидности переселений относятся нерегулярные пере­мещения отдельных групп людей, обусловленные причинами, не уклады­вающимися в рамки строгих социально-экономических закономерностей. Судя по этнографическим материалам, к числу таких причин относятся бегство от кровной мести, смерть близких, «выживание шайтаном» и др. К. Д. Носилов в своих поездках по Восточному Зауралью не раз встречал вогульские стойбища, покинутые людьми после серии несчастий дома и на промыслах1. Такие заброшенные места считались «плохими» и долгое время оставались незаселенными. Подобные переселения затрагивали



обычно незначительное количество людей — семью, производственный коллектив. Они не нарушали стабильности этносов и не вызывали сколько-нибудь значительных социальных последствий.

В третью разновидность следует включить переселения, вызванные причинами политического характера, например военными нашествиями чужеродных групп с целью порабощения, грабежей и взимания дани. Сами эти вторжения не являлись миграциями, так как не были вызваны необходимостью хозяйственного освоения новых территорий (вспомним походы остяцких богатырей в чужие земли для добывания жен, рабов и материальных ценностей), но они могли давать импульс миграционным процессам. Если местное население было не в силах противостоять таким нашествиям, оно нередко переселялось в другие, более безопасные районы. Эта причина приобрела значение уже на стадии разложения родовых отношений, когда, по Ф. Энгельсу, «война и организация для войны становятся ... регулярными функциями народной жизни» 2.

И, наконец, четвертая разновидность — переселения, являвшиеся .следствием глубоких внутренних социально-экономических процессов. Побудительной силой таких миграций, захватывавших как отдельные семьи, так и родовые коллективы, группы родственных родов и целые народы, было несоответствие между медленными темпами развития производительных сил и относительно быстрыми темпами роста числен­ности населения. Тезис о перенаселенности и давлении избытка населения на производительные силы как основной причине древних миграций был сформулирован К. Марксом. Он писал: «Давление избытка населения на производительные силы заставляло варваров с плоскогорий Азии втор­гаться в государства Древнего мира». И. далее: «Рост численности у этих племен приводил к тому, что они сокращали друг другу территорию, необ­ходимую для производства. Поэтому избыточное население было вынуж­дено совершать те полные опасностей великие переселения, которые положили начало образованию народов древней и современной Европы» 3. Миграции, обусловленные давлением избытка населения на произво­дительные силы, наиболее логичны и оправданы как с "экологической, так и с исторической точек зрения. Они сопутствовали человечеству на всех этапах его древней истории. По строгой последовательности причинно-следственных связей всех своих звеньев — от причин до социальных последствий — этот тип миграций выступает в ранге исторической зако­номерности и именно поэтому привлек к себе внимание К. Маркса 4. Ниже мы будем касаться социальной характеристики прежде всего этой кате­гории миграций.



Обращает на себя внимание следующее весьма примечательное обстоятельство: кризисная обстановка, которая предшествовала древним миграциям интересующего нас типа, была в сущности аналогична кри­зисным ситуациям, которые складывались накануне крупных экономи­ческих открытий древности — таких, например, как переход от охоты и рыболовства к пастушеско-земледельческому хозяйству, а от последнего к кочевому скотоводству. И миграциям, и «экономическим революциям» древности предшествовали обычно ухудшение условий для ведения традиционных форм хозяйства и обострение проблемы перенаселенности.

Однако для успешного перехода к новой, более рациональной форме хозяйства, кроме наличия кризисной ситуации, требовалось по крайней мере еще два условия: а) достаточно высокий уровень развития произво­дительных сил, т. е. потенциальная готовность к новому уровню экономики; б) соответствие новой формы хозяйства экологическим особенностям района. При отсутствии хотя бы одного из этих условий кризис приводил к хозяйственным спадам и к миграциям.

По западносибирским этнографическим материалам, миграции в пер­вую очередь захватывали группы с наиболее консервативными производ­ственными традициями. Русское крестьянство Сибири по сравнению с аборигенами было менее склонно к миграциям, потому что умело лучше приспосабливать хозяйство к меняющейся природной среде. Так, лесные пожары, приводившие к исчезновению промыслового зверя, заставляли аборигенов уходить в более благоприятные для охоты места 5; русские же старожилы, имевшие большой социально-производственный опыт, с успе­хом использовало гари под пашни, пастбище, сенокосы и пасеки.

В этой связи мне бы хотелось привести пример, показывающий, что и в наши дни даже небольшие локальные изменения географической среды могут привести иногда к миграции или полному изменению характера хозяйства. Когда наша разведочная группа в 1965 г. появилась в верховьях Кети, большие массивы леса здесь были уничтожены кедровым шелко­прядом. Лето 1965 г. было засушливым и изобиловало лесными пожарами, губительность которых была особенно сильной потому, что после шелко­пряда осталось много древесного сухостоя. В результате значительные участки тайги полностью выгорели, и количество промыслового зверя сильно уменьшилось. Местные жители занимались в основном охотничьим промыслом, и в сложившейся обстановке многие из них оказались не у дел. Все говорили, что жить здесь теперь нечем, некоторые собирались пере­езжать в более благополучные таежные районы. Когда мы появились здесь несколько лет спустя, то обнаружили, что эти места не только не обезлю­дели, но, наоборот, стали более многолюдными. Оказалось, что после пожаров многие гари покрылись мощной травянистой растительностью, среди которой преобладали медоносы. Местное население учло это и переключилось в основном на пчеловодство, которое оказалось надежной и очень доходной отраслью. Конечно, столь удачное преодоление этого экологического микрокризиса стало возможным потому, что жившее здесь русское старожильческое население обладало достаточно большим производственным опытом. Если бы такая ситуация сложилась 500 лет назад, то жившим здесь аборигенам предстояла бы или жесткая голодовка, или необходимость переселиться на другую территорию.

К похожим результатам приводили экологические микрокризисы в степных районах. Куянжилы, повторявшиеся в Тургайском крае через каждые 10—12 лет, в течение тысячелетий обрекали местных кочевников-скотоводов на периодические голодовки или заставляли их искать счастья в других местах. Но лишь куянжил 1879 и 1880 гг. способствовал переходу значительной части тургайских казахов к более надежному земледель­ческому хозяйству. Такой вариант преодоления кризисной ситуации стал возможным потому, что к этому времени тургайские казахи успели изучить

и оценить земледельческий образ жизни поселившихся здесь русских крестьян.

Таким образом, несмотря на то что миграции и экономические транс­формации древности — разные явления, они тем не менее могут рассмат­риваться в плане общей исторической закономерности — как два разных варианта решения проблемы перенаселенности. В одном случае мы имеем пассивный вариант выхода из сложившегося кризиса — миграцию, в другом случае активный вариант выхода из того же кризисного со­стояния — переход на другой уровень экономики.

Начало миграций обычно следует за моментом, когда становится очевидным, что объем добываемого продукта не позволяет прокормить людей, живших на данной территории. Избыточное население было вынуж­дено уходить в другие районы и тем самым приводить в соответствие количество людей с объемом пищевых ресурсов. Собственно, ту же самую цель — приведение в соответствие объема пищевых ресурсов с возросшим количеством людей — преследует и переход от одной формы хозяйства к другой, с тем лишь отличием, что в данном случае имеет место активный акт — отказ от традиционной формы хозяйства, а не стремление сохранить его. Однако оба явления в равной мере происходят в условиях давления избытка населения на производительные силы.

Фактор давления избытка населения на производительные силы дей­ствовал с особой жестокостью при истощении естественных угодий в ре­зультате их хищнической эксплуатации или из-за крупных стихийных бед­ствий, когда резко сокращалась урожайность полей и пастбищ, начинался падеж домашних и диких животных, приходила угроза голода и эпидемий. К сожалению, археологический материал не дает возможности судить, насколько губительными были последствия стихийных бедствий в прошлом и какие их конкретные проявления заставляли древних людей покидать родные места. Поэтому вновь обратимся к историческим хроникам и этнографическим свидетельствам.

Сургутские остяки в одной из челобитных XVII в. пишут: «Да у нас же прежние звериные угодья... выгорели и запустели и зверя никакого нет, а ходим мы на лес промышлять в дальние места»6. В 1897 г. в четырех волостях Большеземельской тундры вследствие гололедов и истощения ягельных пастбищ пало 220 тыс. оленей, т. е. около двух третей всего стада 7. Часть большеземельских самоедов в надежде сохранить своих оленей передвинулась в сторону Урала и далее. В степной зоне гололеды и снежные зимы повторялись не менее часто, чем в тундре. «Киргизы (казахи.—М. К.) подметили, — пишут авторы дореволюционного много-томника «Россия», — что такие бедственные годы (совпадающие с их «коян», то есть заячьим годом) происходят периодически через 10—12 лет; эта периодичность совпадает с периодичностью увеличения и уменьшения солнечных пятен и находящимися в связи с этим переменами температуры на земле»8. В 1879—1880 гг. в Тургайской обл. от гололедицы, буранов и глубоких снегов погибло более 1,5 млн. голов скота, т. е. почти половина всего стада 9. В такие годы в казахстанских степях усиливались мигра­ционные процессы, становились обычными «баранта» (разбои с целью угона стад) и захват чужих пастбищных угодий. Перечень подобных примеров можно продолжать до бесконечности. Они говорят о том, что

перед людьми в прошлом не раз вставала проблема выбора меньшего зла: остаться на своей земле и обречь народ на голод, вымирание или упадок культуры или, предотвращая эти несчастья, уйти в другие места, освободив оставшуюся часть народа от лишних «иждивенцев».

Скорее всего, древние коллективы стремились осуществить переселение на новые территории до того, как начинали свирепствовать голод и эпи­демии. Голод 72 г. до н. э. у хунку (не самый страшный в их истории), когда пала половина скота и вымерла треть народа, не оставил у них сил и возможностей для поисков и освоения более благодатных земель. Хунну ослабли в политическом отношении, потеряли зависимые от них земли и были не в состоянии совершать грабительские набеги. Надо полагать, что древних людей гнал из родных мест не столько сам голод со всеми его страшными проявлениями, сколько реальная угроза голода и вымирания. Мигранты должны быть сильными во всех отношениях, чтобы завоевать, освоить и отстоять земли, на которые они пришли.

Нам представляется почти очевидным, что «миграционный взрыв» бронзового века, в частности далекие миграции андроновцев (федоровцев) на Алтай, в Верхнее Приобье, Хакасско-Минусинскую котловину и в север­ные районы Обь-Иртышья, был в значительной мере обусловлен частыми засухами ксерического периода, который,.как считают многие специалисты, совпадает по времени с андроновской эпохой 10. Если в андроновское время миграционные волны шли в основном на север и отчасти на восток Западной Сибири, то в переходное время от бронзового века к железному и в начале эпохи железа на Западно-Сибирской равнине стали преобладать миграции южного направления — из глубинных таежных районов в погра-ничье тайги и лесостепи. Здесь в это время распространились памятники гамаюнского, красноозерского, молчановского и завьяловского типов, в материале которых много северных лесных черт11. Этот этнокультурный сдвиг произошел, видимо, в условиях начавшегося увлажнения климата, который, по мнению ряда палеогеографов, привел к увеличению заболо­ченных площадей в тайге и вызвал наступление древесной растительности на ранее остепненные участки тайги 12.

У иртышских татар есть легенда, в которой рассказывается о причинах исчезновения на Иртыше древнего скотоводческого народа сыбыр (сипир). Содержание ее вкратце таково. Однажды в далеком прошлом с севера надвинулись туманы и тучи, стали лить непрерывные дожди; реки и озера вышли из берегов, а пастбища начали зарастать таежным лесом. Вместе с непогодой на страну сыбыров налетели полчища гнуса, который истязал людей и скот, доводя их до исступления. Сыбыры собрались на Большой Совет и решили уйти со всем своим имуществом и стадами на юг. Но часть сыбыров не захотела покинуть землю предков и вскоре погибла 13.

Причины, содержание и следствия описанных явлений настолько логичны и настолько обоснованы с экологической точки зрения, что стано­вится почти очевидным, что изложенные в легенде события не выдуманы, хотя мы не можем приурочить их сейчас к определенному историческому периоду. Эта легенда не только подтверждает археологические и палеогеографические данные о наличии в древности на Западно-Сибирской равнине влажных климатических фаз, но и сообщает о многих взаимо-

связанных последствиях изменения влажности климата (для северной лесостепи): повышение уровня озер и рек, облесение открытых луговых пространств, увеличение количества гнуса, ухудшение условий для ското­водства и вследствие этого миграция населения в другие районы.

Если скифо-тагарскому времени — золотому веку кочевничества — соответствовал сравнительно влажный климат, позволивший освоить в скотоводческом отношении беспредельные евразийские степи, то позже неудержимый рост численности кочевников и их стад стал все чаще приво­дить к несоответствию между количеством домашнего скота и размерами пастбищ. Это повлекло за собой перевыпасы, истощение и даже полное уничтожение пастбищных угодий. Многие некогда плодородные земли, богатые водой и пастбищами, из-за неразумного хозяйничанья сменявших друг друга кочевых орд превратились в бесплодные пустыни и почти пол­ностью обезлюдели. Такая участь постигла, например, некоторые районы Прикаспия 14 и обширные земли к югу от Сибири, принадлежавшие хунну 15. Видимо, тяжелое положение, сложившееся в южносибирских и северо-казахстанских степях в I тысячелетии н. э., было усугублено тем, что климат в это время в целом стал более сухим 16. «Великие переселения» I тысячелетия н. э. и сопутствовавшие им продвижения южных скотовод­ческих групп на север (западносибирских тюрков, южных самодийцев, якутов и др.) происходили, вероятно, в условиях катастрофического сокращения продуктивности степных пастбищ в результате участившихся летних засух и зимних джутов. Уже многие дореволюционные историки и климатологи (Е. Брикнер, М. Боголепов, П. А. Тутковский и др.) пришли к заключению, что сменявшие друг друга кочевые волны, шедшие из глубин аридного пояса на запад, в частности нашествия гуннов, аваров, венгров, печенегов, торков, половцев, монголо-татар, были вызваны жестокими бескормицами в связи с усыханием степей в I и начале II тысячелетия н. э. «Дикие, свирепые и враждебные культуре нашествия номадов в далеком прошлом, — писал П. А. Тутковский, — находят себе до неко­торой степени оправдание... в том, что они были вызваны не разбойничьими наклонностями и грабительскими устремлениями этих так называемых варваров, а неустранимыми стихийными явлениями — ужасы голода толкали номадов на нашествия и варварские поступки» 17.

Нам кажется, что кризисная ситуация, сложившаяся в западносибир­ских и казахстанских степях в I тысячелетии н. э., станет зримее и понят­ней, если обратиться к событиям, случившимся недавно в африканском Сахеле — большой, вытянутой в широтном направлении области, обрам­ляющей южную оконечность Сахары. В течение 15 лет, до 1969 г., там выпадали довольно обильные осадки, в результате чего значительно повысились площади и продуктивность пастбищ. Местные жители увели­чили поголовье скота; в отдельных районах Сахеля его численность возросла в два с лишним раза. С 1969 г. уровень осадков понизился, пастбищные угодья стали беднее, уменьшилось число водопоев. Стада стали концентрироваться на ограниченных участках у немногих водных источников. Вследствие перевыпаса вытоптанные и лишенные травы почвы подверглись ветровой эрозии. Граница Сахары отодвинулась далеко к югу; огромные пространства, кормившие ранее несколько миллионов человек, превратились в бесплодную пустыню. Массы разоряющихся

кочевников стремятся уйти в соседние районы, которым сейчас из-за пере­населенности грозит та же судьба. Этот и другие подобные факты позво­ляют говорить, что в возникновении экологических кризисов древности наряду с естественным ухудшением природной среды немаловажную роль играла деятельность человека — во всяком случае, со времени распро­странения пастушества, земледелия и кочевого скотоводства. Здесь уместно вспомнить слова К- Маркса, который, касаясь причин упадка , ряда древних культур, писал, что «культура, — если она развивается стихийно, а не направляется сознательно..., — оставляет после себя пустыню» 18.

Одним из результатов древних миграций были войны между мигран­тами и аборигенами, в которые нередко втягивались окрестные племена и народы. Это порождало новые миграции и новые войны. Такие случаи могут создать впечатление, что главной причиной древних миграций было нашествие иноплеменников, которое вынуждало местное население покидать районы, богатые пищевыми ресурсами. В действительности же это — лишь одна из сторон многогранной проблемы миграций, характе­ризующая взаимоотношения мигрантов и аборигенов. Если мы станем исследовать цепь взаимосвязанных исторических событий, где одна миграция вызывает другую, и попытаемся найти начальное звено этой цепи, то в большинстве случаев придем к проблеме перенаселенности и к действию фактора давления избытка населения на производительные силы.

Следует учитывать, однако, что в длинной цепи причинно-следственных связей, предшествующих миграции, подчас бывает трудно выделить основное звено, которое можно было бы уверенно квалифицировать как главную причину миграции. Иногда в качестве главной причины миграции называют эпидемию, забывая о том, что последняя являлась во многих случаях, как и сама миграция, следствием перенаселенности. Вместе с тем если не выходить в поисках причин за пределы конкретного района, эпидемические болезни, занесенные со стороны, в данный момент и в дан­ном месте могли выступать как прямая причина миграции. Особенно это касается эпидемий оспы. «Болезнь сия, — сообщает об оспе в казахских степях А. Левшин, — внушает киргиз-кайсакам особенный страх; зара­женных оною они иногда бросают без призора и поспешно удаляются от них» 19.

Вот как описывает драматические последствия эпидемии оспы врач К. Рычков, наблюдавший ее у самоедов Туруханской тундры в 1908 г.: «Туземцы вымирали здесь целыми семьями. Объятые ужасом смерти, устрашенные гибельными последствиями эпидемии, ощущая на себе ее действие, они в паническом страхе бросали свои чумы, заболевших членов семьи и бежали в отдаленные места, с надеждой убежать от неминуемой гибели. Но смерть преследовала беглецов по пятам, и они умирали на пути, сидя в санках, а некоторые погибали просто от страха и стужи. Достаточно было заболеть одному человеку, как наступала семейная паника: кто срывал с чума нюк, кто собирал оленей и все обращались в бегство, остав­ляя заболевших на произвол судьбы.

Ужасны по силе трагизма картины заболеваний туземцев, от которых холодит мозг и душу очевидца. Представьте себе среди мрачной тундры

одиноко стоящие брошенные жилища. К ним никто и никогда уже не подойдет. Они заживо погребены. Они беспомощны и обречены на смерть, если не от эпидемии, то от голода и стужи. Трудно себе представить весь ужас положения этих несчастных, которых люди как бы вычеркнули из списка живых и бежали от них, как от чего-то отвратительного, ужасного. Оставленные на произвол судьбы, они поднимают вопль, целуют и умо­ляют своих шайтанов, наконец, дичают, сходят с ума. Иногда далеко был слышен их протяжный жалобный вой» 20.

Известно, что в 1631—1632 гг. от эпидемии оспы вымерло 2/3 предков современных энцев 21. В XVIII—XIX столетиях почти полностью вымерли юкагиры — некогда один из самых многочисленных народов Сибири. Обезлюдевшая территория юкагиров была занята соседними группами, преимущественно тунгусами, что позволило последним значительно рас­ширить свой ареал. Не исключено, что подобные явления имели место и в более далеком прошлом. Вполне вероятно, что носители некоторых древних культур Сибири прекратили свое существование в результате вымирания от эпидемий, а сменившее их население других культур заняло обезлюдевшую территорию, практически не входя в контакты со своими предшественниками.

Приведенные этнографические свидетельства дают нам еще один вариант объяснения упадка некоторых древних культур. Мне представ­ляется, в частности, что это один из возможных путей объяснения неожи­данного и полного исчезновения в южнотаежном и предтаежном Обь-Иртышье около XIII в. до н. э. богатой и колоритной самусьской культуры, известной по великолепным бронзовым изделиям, уникальной каменной скульптуре и своеобразной глиняной посуде. Сменившая ее андроновская культура не содержит в себе абсолютно ничего, что бы свидетельствовало о каких-либоее контактах с самусьской культурой — ни в бронзах, ни в культовых предметах, ни в форме посуды, ни в орнаментации, ни в погре­бальном обряде.

Некоторые исследователи полагают, что одной из возможных причин древних миграций были поиски источников сырья для изготовления каменных либо металлических орудий. Если согласиться с этим мнением, то здесь тоже можно видеть одно из проявлений фактора давления избытка населения на производительные силы — ведь нехватка сырья (так же как нехватка земли и пищевых ресурсов) является во многих случаях симптомом обострения проблемы перенаселенности. Однако этнографи­ческие данные говорят, что при такого рода кризисах обычно происходила интенсификация меновой торговли. Еще в начале XVII в. одним из главных занятий шорцев, живших в верховьях Томи, было кузнечное дело. Плавка руды и изготовление железных орудий имели у шорцев настолько большое значение, что когда русские власти предложили, чтобы они «куяков и шапок железных и копий и рогатин и никакой ратной сбруи и черным и белым калмыкам и киргизским и саянским людям не продавали и на ло­шади и на скотину не меняли», шорцы бассейнов Мрассы и Кондомы заявили, что прекратить обменные операции они не могут, так как кузнеч­ный промысел является основным источником их существования 22. Кал­мыки и киргизы были достаточно могущественны в военном отношении, чтобы без труда отобрать у шорцев «источники сырья», но они даже

не помышляли об этом, ибо сложившиеся отношения взаимного обмена были более выгодны и более рациональны.

Одним из наиболее значимых социальных последствий древних миграций было рождение новых этнических групп. Этнографические материалы говорят о том, что дуально-фратриальное деление у западно­сибирских народов (так, как оно дошло до нас) явилось следствием уста­новления регулярных брачных связей между аборигенами и пришлыми иноэтничными группами. Это объясняется тем, что переселялись обычно экзогамные коллективы — род или группа родственных родов. В. Штейниц в 30-х годах высказал интересную догадку о разных генетических истоках и первоначальной разноэтичности двух экзогамных половин обских угров — фратрий Пор и Мось 23. Примечательно, что в ритуалах Мед­вежьего праздника у обских угров фратрии Пор и Мось выступают как два противоборствующих враждебных народа 24.

Е. Д. Прокофьева предположила, что в основе деления селькупов на две фратрии — Орла и Кедровки — «лежит отражение начального процесса возникновения селькупов из двух компонентов: аборигенного — людей землянок, и саяно-алтайского, разнившихся многими элементами материальной культуры и языка, религиозными представлениями, спосо­бами погребения и т. д.» 25. Путешествуя в загробный мир, шаманы разных селькупских фратрий следовали по разным рекам. Если шаман половины Орла шел по Солнцу, то шаман половины Кедровки — против Солнца и т. д. 26 Похожую противоположность двух экзогамных половин одного этноса этнографы наблюдали и у некоторых других сибирских народов, в частности у юкагиров. Это особенно явственно прослеживается в противо­поставлении мужской и женской частей юкагирского общества. В играх мужчины и женщины составляют враждебные партии, существуют опре­деленные различия в произношении слов, для женщин родство по матери важнее,, чем для мужчины родство по отцу 27.

Налаживание брачных связей между местными и пришлыми группами далеко не всегда происходило мирным путем. Восточные ненцы рассказы­вают, что последняя их война с энцами велась из-за того, что они требовали себе в жены энецких девушек28. Видимо, в имитации противоборства фратрий, зафиксированной этнографами у обских угров и других народов, получили отражение события тех далеких времен, когда члены двух экзогамных половин выступали не на уровне одного народа, а на уровне двух враждебных этносов. Видимо, А. П. Окладников прав, предполагая, что типичный для древнего сибирского изобразительного искусства мотив борьбы зверей отражает в ряде случаев противостояние разных тотемов 29, предшествовавшее слиянию первоначально враждебных разноэтничных групп в единый этнос. Об этом говорят, например, сцена борьбы зверей-тотемов (журавля и медведя) на драматических представлениях мед­вежьего праздника у обских угров 30, демонстративное противопоставление у селькупов орла и кедровки 31. У тунгусов в прошлом проводились в тор­жественные дни (приуроченные обычно к выборам военного вождя) обрядовые противоборства двух фратрий. Они возглавлялись военными вождями и проходили под покровительством и во имя фратриальных тотемов, причем последние тоже как бы принимали участие в этих состя­заниях 32.

Все вышеизложенное говорит о том, что в социальной структуре север­ных сибирских этносов был наглядно выражен принцип единства противо­положностей. При частом отпочковании новых родов, постоянно меняю­щейся соподчиненности родовых групп, их распыленности на огромных пространствах главное, что могло обеспечить преемственность этноса, его эндогамность, — это твердое осознание членами многочисленных дочер­них, внучатых и прочих родовых подразделений их кровной принадлеж­ности к одному из двух основополагающих родов. Таковыми обычно были две разноэтничные, зачастую первоначально враждебные половины, вынужденные некогда вступить в брачные контакты, тем самым дав начало новому этносу. В данной этногенетической ситуации потенциальная готовность каждого вновь образованного рода имманентно перерасти во фратрию, а затем в племя гасилась фактом наличия двух основных наиболее древних, наиболее закрепленных социальными и культовыми традициями, нередко демонстративно противостоящих друг другу генеа­логических древ. Сила традиций была столь велика, что внутри того или иного северного западносибирского этноса было крайне трудно возникнуть двум и более племенам. Как это ни парадоксально на первый взгляд, здесь в рамках единой дуально-фратриальной системы скорее могло сложиться два разных народа, как это имело место, например, у обских угров.

Пока по таежным западносибирским древностям, начиная с поздних этапов бронзового века, улавливается преимущественно такой («двуэтнич-ный») путь образования новых этносов и археологических культур. В этом отношении интересна молчановская культура в Причулымье и Нарымском Приобье (переходное время от бронзового века к железному). Керамика этой культуры четко распадается на две разновидности: первая обнаруживает черты преемственности с местной андроноидной (позднееловской) посудой 33, для второй характерна крестово-струйчатая штамповая орна­ментация, а также отступающая техника выполнения узоров, связанные по происхождению с орнаментацией более северных таежных культур 34. Частая взаимовстречаемость этих двух групп глиняной посуды не остав­ляет сомнений в их одновременности. Создается впечатление, что здесь жили бок о бок, вперемежку друг с другом, два различных по происхож­дению населения, находившихся в тесных взаимосвязях. Скорее всего, здесь имели место брачные контакты, и носители двух разных орнамен­тальных традиций выступали в данном случае как две экзогамные поло­вины, на фратриальном уровне. Примечательно, что прослеживается тенденция к смешению этих двух орнаментальных традиций и к сложению единого «гибридного» декоративного комплекса 35.

Л. А. Чиндина, исследовавшая в Нижнем Причулымье Релкинский средневековый могильник (VI—VIII вв. н. э.) обратила внимание на одну любопытную деталь: керамика со штамповым геометрическим орнаментом, генетически связанная с андроноидной традицией, принадлежит в основ­ном женским погребениям. «Возможно, — предполагает Л. А. Чиндина, — это связано с какими-то религиозными взглядами или с особенностями брачных отношений племени, оставившего могильник»36. Мы считаем более правильным второе предположение — здесь нашли отражение фратриальные связи двух разных по происхождению групп.

Приведенный вариант сложения дуально-фратриальной организации

в таежной зоне Западной Сибири, видимо, был обусловлен обстоятель­ствами не только социального, но отчасти и биологического характера. Очень низкая плотность охотничьего и охотничье-рыболовческого насе­ления севера Западно-Сибирской равнины при изолированности разбро­санных на огромной территории мелких производственных групп могли приводить к сужению эндогамности, кровосмешению и обеднению гено­фонда. Генетики склоняются к мнению, что повышение коэффициента инбридинга в замкнутых популяциях способствует увеличению рецессив­ных мутаций и наследственной патологии 37.

Изучая бьгТ нижнеенисейских инородцев, известный врач и этнограф К. М. Рычков, много лет проживший в Туруханском крае, обратил внима­ние на то, что северо-восточная группа енисейских тунгусов более здорова и жизнеспособна, чем северо-западная, где процветали болезни, были обычны рецессивные мутации (гермафродитизм, бескостные конечности, хвостатость и др.) и довольно часто встречалась форма полярной истерии под названием «мерячество». Северо-западная группа сокращалась в своей численности, тогда как северо-восточная к началу 1900-х годов (за 50 лет) увеличилась почти вдвое. Изучив архивы и данные переписи населения, К. М. Рычков пришел к выводу, что северо-западная группа енисейских тунгусов была более изолирована и там имело место чрезмерное кровосмешение. Он считает, что, придя в низовья Енисея, северо-западная группа не смогла наладить брачные связи с самоедами, что привело к нарушению экзогамии. Проведенная К. М. Рычковым специальная межродовая перепись населения подтвердила это заключение 38.

Ф. Энгельс, касаясь положительных биологических последствий экзо­гамии в истории первобытного общества, высказал вслед за Л. Г. Морга­ном мысль, что первобытные коллективы, «у которых кровосмешение было... ограничено, должны были развиваться быстрее и полнее» 39. Видимо, при сужении эндогамного круга, особенно после эпидемий или войн, когда численность фратрий (или одной из них) резко сокращалась, должен был срабатывать некий (биологический?) импульс, заставлявший ослабленные группы обновлять направление брачных контактов за счет установления брачных связей с иноэтничными коллективами. Думается, что этот импульс повлиял на происхождение некоторых известных в этно­графии семейных и брачных обычаев, наблюдаемых прежде всего у малых народов: предпочтительное отношение к ребенку, родившемуся от связи с мужчиной «чужой крови», обычай уступать жену гостю-чужеродцу и т. д. Древние мигранты стремились освоить районы, которые в ландшафтно-климатическом отношении соответствовали их традиционному хозяйству и быту. Но в некоторых исключительных случаях они вынуждены были уходить на территории с непривычным природным окружением — напри­мер, из тайги в степь или из степи в таежную зону. Такие меридиональные переселения влекли за собой, как правило, весьма существенную трансфор­мацию социально-экономического уклада мигрантов, особенно начиная с эпохи бронзы, когда на юге Западной Сибири упрочились производящие формы хозяйства — скотоводство и земледелие.

Уход северного населения на юг, в степные районы, при благополучном исходе миграции приводил обычно к полной или частичной утрате мигран­тами таежных охотничье-рыболовческих навыков и к освоению ими произ-

водящего хозяйства со всеми вытекающими отсюда последствиямисоциального порядка. Вспомним несходство исторических судеб угроязычных групп населения. Те угры, которым удалось закрепиться в районах, удобных для скотоводства, стали многочисленным и сильным народом и, уйдя впоследствии на Дунай, основали венгерское государство; другие угроязычные группы, предки нынешних хантов и манси, жившие в таежной зоне, продолжали вести охотничье-рыболовческий образ жизни, были очень малочисленны и ко времени, когда они стали изучаться этнографически, во многом оставались на уровне первобытности.

Интересна в этой связи история так называемых конных тунгусов в Забайкалье, предки которых в начале текущего тысячелетия вышли из тайги, освоили степи и превратились в кочевников-скотоводов. В XVIII в. конные тунгусы, по описанию П. С. Палласа, уже почти не отличались по образу жизни от бурят и монголов, намного превосходя их воинствен­ностью, искусством джигитовки и уменьем владеть оружием. «Тун­гусы, — читаем мы у П. С. Палласа, — меж всеми прочими степными народами, коих я имел случай видеть, суть искуснейшие на лошадях и стрелять из луку, при том отважнейшие люди, почему и Мунгалы их... боятся»40. Далее П. С. Паллас описывает их воинские упражнения: «В бытность мою в Акшинске, где несколько служивых Тунгусов собра-лося, я с великим удивлением смотрел на их искусство, как они из луков стрелы пущают, воткнув одну стрелу в землю и разскакавшися на лошади изо всей поры мочи перестреливают ее из лука другою». «Он (конный тунгус. — М. К.) умеет также одной ногой за седло держаться, и на скаку всем телом повеситься на сторону, опрокинуться и назад стрелять, лошадь с бегу ни чуть не сворачивая. И таких совершенств меж ими множество» 41.

Приведенные примеры, подтверждая закономерность социально-эконо­мической трансформации групп, переселившихся из одной природной (и хозяйственной) зоны в другую, говорят также о том, что два разных этноса с одним типом хозяйства в культурном отношении могут быть во много раз ближе друг другу, чем две группы недавно единого этноса с разным хозяйственным укладом. Это наводит на мысль, что конец, например, красноозерской и завьяловской (лесных по происхождению) культур в лесостепном Обь-Иртышье на рубеже бронзового и железного веков не обязательно означает конец существования здесь красноозерского и завьяловского населения, их языка и т. д. Культурная, хозяйственная и социальная адаптация к условиям новой природной среды могла произойти так быстро, что по археологическим материалам создается иллюзия смены здесь носителей двух разных культур.

Таким образом, миграция из одной природной зоны в другую, являясь вначале пассивным вариантом выхода из экологического кризиса, нередко приводила к активному варианту — переходу на новый уровень экономики. Это лишний раз говорит о том, что древние миграции и так называемые экономические революции древности мы при определенных обстоятель­ствах вправе рассматривать в русле единой исторической закономерности.

При миграциях на север, в тайгу, южного степного населения ему не всегда удавалось сохранить надолго скотоводческие и земледельческие навыки. В дореволюционной этнографической литературе приводятся многочисленные примеры, когда русские люди, долго прожившие на

севере Сибири, полностью усваивали быт аборигенов, носили инород­ческие одежды и амулеты, при болезнях и других несчастьях обращались за помощью к шаманам, а отправляясь на промысел, приносили жертвы «шайтанам» 42. Описывая духовную жизнь русского населения Колымы в конце прошлого столетия, В. Богораз сообщал, что большинство из них ни разу не были у причастия и не соблюдают постов. «Вера в шаманство среди русских, — отмечал он далее, — распространена не менее, чем среди инородцев. Нижнеколымские русские имеют даже собственных шаманов, которые при заклинаниях употребляют набор непонятных слов, по-види­мому, юкагирского происхождения» 43.

В отечественных и зарубежных этнографических исследованиях опи­саны случаи, когда после переселения из районов производящей экономики в таежные или тропические леса мигранты вынуждены были переходить от плужного к подсечно-огневому мотыжному земледелию, от земледелия к собирательству, от скотоводства к охоте и т. д.44 Так, известно, что группа русских старообрядцев, пришедшая в таежно-болотный Нарымский край и поселившаяся на притоке Кети речке Орловой, через весьма непродол­жительное время потеряла весь свой домашний скот, перестала удобрять пашни навозом и перешла от плужного к мотыжному земледелию.

Перемены в хозяйственно-бытовом укладе, максимальное приближение к образу жизни таежных аборигенов сопровождались изменениями в языке. Этнографы прошлого столетия отмечали, что в Обдорском и Колымском краях у русских звуки «р», «л» не употреблялись: вместо «пришла» говорили «пьишья» или «пьисья»; «рыба» — «йиба» и пр. Звуки «ч», «ш», «щ», «ж» большей частью заменялись звуками «ц», «с», «з» и наоборот 45. Н. М. Ядринцев, побывав в низовьях Енисея, писал: «Самый выговор некоторых звуков и тон разговора или повышения и понижения голоса в речи, характер вокализации у русских Туруханских урожденцев отличается, сколько мы заметили, почти теми же особенностями, как у остяков. Например, подобно остякам, они вместо звуков: ж, ч, ш, р выго­варивают: з, с, л, рл и т. п. Говорят: посел осень больсой дозьдь; в избе сыпко зарлко; бедняски худо зивут» 46. По данным рубежа прошлого и текущего столетий, потомки русских, поселившихся в Колымском округе, через три-четыре поколения уже не понимали содержания старинных русских песен (хотя продолжали петь их) 47. Русские крестьяне, поселен­ные в 1731 г. в Амгинской слободе Якутского округа «для основания в крае русской оседлости», по сведениям от 1787 г., уже совершенно объякутились 48.

Процесс ассимиляции мигрантов аборигенами протекал особенно быстро, когда на север приходили не родовые группы в целом и вообще не семейные коллективы, а только мужская их часть, как это бывало во время дальних завоевательных походов и при многолетних северных промыслах. В XIX и начале XX в. на Таймыре за очень короткое время была ассими­лирована долганами большая группа русского населения — так называе­мые затундринские крестьяне. Б. О. Долгих демонстрирует этот процесс на примере одной семьи. В 1902 г. глава семьи Аксенов Дмитрий был женат на якутке и одинаково хорошо говорил по-русски и по-якутски. Отец Дмитрия был настоящим русским крестьянином, говорившим только по-русски. Но он был женат на якутке, матери Дмитрия, и понимал

по-якутски. Сын Дмитрия Александр по внешности был настоящий якут, говорил обычно по-якутски, хотя понимал по-русски 49.

Ассимиляция пришлого русского населения сибирскими аборигенами шла на севере Сибири повсеместно, что неоднократно отмечали дореволю­ционные исследователи этой территории. «Русский пришлый элемент, — читаем мы в одной из этнографических работ начала текущего столетия, — имевший когда-то большое культурное влияние на окружающие его ино­родческие племена, быстро идет по пути полного слияния с ними в физи­ческом типе, в образе своей жизни, экономическом и духовном своем быте, привычках, навыках, вплоть до потери родного языка; в области религиоз­ных верований дело доходит до того, что выделяет из своей среды шаманов, наконец, забрасывает свои поселения и разбредается в тундру» 50.

Если подобные явления случались в сравнительно недавнем прошлом, то тем более они были возможны во времена далекой древности. Так, южные андроновские группы, внедрившись в конце II тысячелетия до н. э. в таежные районы Обь-Иртышья, постепенно утратили или почти утратили навыки пастушеско-земледельческого хозяйства, смешались с местным населением и стали жить архаичным охотничье-рыболовческим бытом. Процесс потери ими своей культурной самобытности достаточно хорошо фиксируется археологическими материалами. В Васюганье на поселениях Малгет и Тух-Эмтор отмечена следующая стратиграфическая картина: нижний слой содержал местную гребенчатую и гребенчато-ямочную керамику ранних этапов бронзового века, его перекрывал горизонт с посу­дой, в орнаментации которой сочетались местные гребенчато-ямочные мотивы и пришлые (южные) андроновские геометрические узоры, а еще выше лежала керамика конца бронзового века и начала эпохи железа, но украшенная опять уже в традиционной гребенчато-ямочной манере51. Скорее всего, отмеченное явление отражает процесс растворения южных мигрантов в среде таежных аборигенов. Этому способствовали суровые природные условия северных районов Обь-Иртышья, в частности существенное увлажнение климата на рубеже бронзового и железного веков. Неблагоприятные ландшафтно-климатические обстоятельства сильно подорвали экономические устои продвинувшихся на север пасту-шеско-земледельческих групп и вынудили их перейти к непривычному охотничье-рыболовческому образу жизни. Это поставило южных пришель­цев в менее выгодное положение по сравнению с местными охотниками и рыболовами и способствовало их ассимиляции аборигенами.

Уровень общественного развития и степень социальной консолидации в первобытном обществе во многом зависели от естественно-географи­ческого окружения, которое определяло характер хозяйства и устанав­ливало пределы плотности населения. Попадая в ту или иную природную среду, первобытные коллективы старались приспособить к ней не только свою экономику, но в конечном счете и свою социальную организацию. Это приспособление было всегда рациональным с точки зрения повыше­ния выживаемости, но не всегда являлось шагом вперед с точки зрения наших привычных представлений об экономическом и социальном про­грессе. Миграции первобытной эпохи, при многообразии и нестандарт­ности их последствий, помогают полнее и глубже осмыслить по существу все аспекты древней истории Западной Сибири и смежных регионов.

Видимо, разработка этой проблемы должна занять важное место в буду­щих исследованиях сибирских археологов.

Нередко акцентированный интерес археолога к проблеме древних миграций расценивается как некий «миграционистский уклон», которому не может быть места в нашей исторической науке. Такая безапелляцион­ная оценка — свидетельство элементарного недопонимания содержания вопроса, существо которого весьма многогранно и отнюдь не может быть ограничено лишь формальным вычислением удельного веса миграций в социальной истории того или иного этноса. Суть проблемы и ее актуаль­ность состоят в том, что в причинах, содержании и социальных послед­ствиях древних миграций независимо от того, часты они или редки, крупно­масштабны или мелкомасштабны, отражаются прямо либо косвенно многие важнейшие стороны истории древних обществ. Применительно к древней истории Сибири, без изучения миграционных процессов невоз­можно плодотворно разрабатывать проблемы перехода от одной формы хозяйства к другой, нельзя понять закономерности экономической и соци­альной адаптации древних обществ к разным условиям окружающей среды, нельзя раскрыть в полной мере факторы формирования новых этно­сов, несходство их исторических судеб и многие важные явления древности.

*

1 Носилов К. Д., 1904, с. 14.

2Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 164.

3 Там же, т. 8, с. 568.

4 См., например: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 8, с. 568; т. 46, ч. I, с. 105, 483; Архив Маркса, Энгельса, т. IX, с. 80.

5 Дунин-Горкавич А. А., 1904, с. 159.

6 Бахрушин С. В., 1935, с. 11.

7 Борисов А. А., 1907, с. 20.

8 Россия. Полное географическое описание нашего отечества. СПб., 1903, т. XVIII, с. 240.

9 Рыбаков С. Г., 1897, с. 170.

10 См., например: Сальников К. В., 1967, с. 173—177, 326—327; Бадер О. Н., 1974; Косарев М. Ф., 1974, с. 31—36; Потем­кина Т. М., 1976.

11Косарев М. Ф., 1981, с. 181—203.

12 См., например: Кац Н. Я., 1952, с. 43—45; Крылов Г. В., 1961, с. 69; Архипов С. А., Вдовин В. В., Мизеров Б. В., Нико­лаева В. А., 1970, с. 202; Зубаков В. А., 1972, с. 182.

13Миненко Н. А., 1975, с. 19.

14Крупное Е. И., 1969.

15Гумилев Л. Н., 1967, с. 58—60.

16См., например: Шнитников А. В., 1957, с. 268—271; Дээнс-Литовский А. И., 1957; Долгушин И. Ю., 1968.

17Тутковский П. А., 1915, с. 17.

18Маркс К.., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 45.

19Левшин А., 1832, ч. 3, с. 35.

20Рычков К., 1914, с. 122—123.

21Долгих Б. О., 1967, с. 10.

22Народы Сибири, 1956, с. 497.

23 Steinitz W., 1938.

24 Чернецов В. Я., 1965.

25 Прокофьева Е. Д., 1952, с. 106.

26 Там же, с. 104.

27 Симченко Ю. Б., 1976, с. 191.

28 Васильев В. И., 1963, с. 44.

29 Окладников А. П., 1950, с. 327—328.

30 Чернецов В. Н., 1965, с. 105.

31 Прокофьева Е. Д., 1952, с. 97.

32 Анисимов А. Ф., 1936, с. '167; Оклад­ников А. П., 1950, с. 327—328.

33 Косарев М. Ф., 1974, рис. 37; 38.

34 Там же, рис. 35; 36.

35 Там же, рис. 39; 40.

36 Чиндина Л. А., 1970.

37 Артемчук Н. Л., 1972, с. 8.

38 Рынков К. М., 1917, с. 26—38.

39 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21

40 Паллас П. С., 1788, с. 334.

41 Там же, с. 334.

42 См., например: Поляков И. С., 1877, с. 10; Приклонский В. Л., 1891, с.48; Носилов К. Д., 1904, с.14.

43 Богораз В. Г., 1899, с. 120.

44 См., например: Aberle D. F., 1961,р.667—668;Вinford L. R., 1970; МаретинЮ.В., 1972, с. 103; Пуляркин В. А., 1976, с. 135—136.

45 Лопарев К., 1894, с. 127.

46 Ядринцев Н. М., 1882, с. 42.

47 Головачев П. М., 1902, с. 12—13.

48 Там же, с. 14.

49 Долгих Б. О., 1963, с. 122.

50 К вопросу об объякучивании 1908, с. 137.

51 Кирюшин Ю. Ф., 1973. 179


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!