Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Ареал производящей экономики



 

Различия в хозяйственном укладе, в значительной мере обусловленные несходством экологических условий разных районов Западной Сибири, не могли не отразиться на особенностях социальной жизни их населения, что определило неравномерность исторического развития разных областей этой территории. Наиболее важные открытия древности произошли не там, где природная среда слишком бедна и сурова, как, например, на Крайнем Севере, и не там, где она отличалась чрезмерным богатством и щедростью, как, например, в африканских тропиках. Экстремальные природные условия северной тайги и арктической тундры не давали воз­можности местному населению перейти к высокопродуктивным произво­дящим занятиям; поиски более рациональных форм хозяйства могли идти здесь лишь в сторону некоторой рационализации традиционных присваи­вающих промыслов, однако эта рационализация не должна была превы­шать возможности местной природы иметь лишь определенный (причем весьма скудный) запас естественного пищевого продукта.

Что касается некоторых богатых флорой и фауной тропических областей, то там обилие и доступность естественного пищевого продукта не побуждало к сколько-нибудь серьезным и целеустремленным поискам новых форм экономики. «Слишком расточительная природа, — отмечал К. Маркс, — «ведет человека, как ребенка, на помочах». Она не делает его собственное развитие естественной необходимостью» 1. И далее: «Благоприятные естественные условия обеспечивают всегда лишь возмож­ность прибавочного труда, но отнюдь не создают сами по себе действи­тельного прибавочного труда, а следовательно, и прибавочной стоимости или прибавочного продукта» 2.

Наиболее важные социально-экономические открытия древности про­изошли в тех районах, где отрицательные и положительные проявления природной среды как бы уравновешивали друг друга. Отрицательные факторы стимулировали поиск новых социально-экономических возмож­ностей, положительные — способствовали успеху этих поисков. Так, западносибирская степь с ее редкой и нестабильной гидрографической сетью, частыми засухами летом, буранами и гололедами зимой, приво­дившими к жестоким бескормицам, не благоприятствовала в целом охотничье-рыболовческим промыслам, и это заставило степное население искать более рациональные формы экономики. Степь в соответствии с ее



экологическими особенностями дала людям возможность перейти на опре­деленном историческом этапе к пастушеско-земледельческому хозяйству со всеми вытекающими отсюда социальными последствиями.

Самым важным результатом перехода к пастушеско-земледельческому хозяйству на юге Западно-Сибирской равнины было увеличение числен­ности населения. Возрастают концентрация поселений, их площадь и мощ­ность культурного слоя 3. К сожалению, у нас до сих пор нет сколько-нибудь объективных критериев для определения конкретного соотношения численности подвижных охотников каменного века и пастухов-земледель­цев эпохи бронзы. Этнографические данные на этот счет мало сопоставимы с археологическими и относятся, как правило, к районам, расположенным севернее степной зоны — мы, в частности, имеем в виду сведения о срав­нительной плотности населения у охотников-рыболовов хантов и манси, с одной стороны, и у скотоводов и скотоводов-земледельцев башкир, с другой, а также у охотников-тунгусов, с одной стороны, и у скотоводов-якутов, с другой 4. Тем не менее все они достаточно красноречиво показы­вают, что с переходом к производящему хозяйству возможности для увели­чения численности и плотности населения возрастают многократно.



Однако демографическая емкость западносибирских степей и в эпоху бронзы оставалась весьма ограниченной. Дело в том, что широкие речные поймы, удобны для пастушеско-земледельческого хозяйства, здесь редки. В одной из предшествующих глав мы приводили археологические данные о расселении андроновцев на р. Ишим, где на отрезке протяженностью почти в 1000 км есть лишь два места с большими и удобными проймами — в районах Петропавловска и Атбасара 5; здесь обнаружены соответст­венно два скопления памятников бронзового века, отделенных друг от друга сотнями километров практически незаселенных пространств. Такая узкая локализация пастушеско-земледельческих коллективов должна была неизбежно и довольно быстро привести к усилению диспропорции между ограниченным объемом пищевых ресурсов степных «оазисов» и растущей численностью населения. Начинаются миграции степняков в другие районы — главным образом на север, юг и восток.

Во второй половине бронзового века значительные по численности андроновские (федоровские) пастушеско-земледельческие группы при­ходят в южную часть западносибирской тайги, в Восточный Казахстан, на Алтай, в Новосибирское Приобье и в Хакасско-Минусинскую котловину. В последней четверти II тысячелетия до н. э. под влиянием степных и лесо­степных культур андроновского типа и в результате прямых проникновении с юга в южной части западносибирской тайги формируется круг так назы­ваемых андроноидных культур, из которых в археологической литературе наиболее освещены сузгунская и еловская культуры.

Перенаселенность особенно обострилась около рубежа II и I тысяче­летий до н. э., когда доступный резерв пойменных угодий Западной Сибири и Казахстана был исчерпан и мигрировать стало некуда. Выходом из сложившейся кризисной ситуации явился переход к кочевому скотовод­ству, совпавший, по мнению специалистов, с существенным увлажнением климата на юге Западно-Сибирской равнины. Тот факт, что в миграциях на север и восток Западной Сибири в последние века II тысячелетия до н. э. участвовали исключительно или почти исключительно федоровские

группы, возможно, свидетельствует о том, что они, в отличие от алакульцев, дольше держались за традиционное пастушеско-земледельческое хозяй­ство и были менее склонны решать проблему перенаселенности путем перехода к кочевничеству.

Вопрос об оценке социальной значимости перехода к кочевому ското­водству сложен и не однозначен. Если отвлечься от полезных демографи­ческих последствий этого явления, то придется признать, что в целом переход к кочевничеству вряд ли был шагом вперед по сравнению с пасту-шеско-земледельческим хозяйством, которое по своему содержанию было почти «оазисным» и потенциально могло нести в себе зародыши элементов культуры, характерных для среднеазиатских и переднеазиатских древне-земледельческих цивилизаций. Кочевое же скотоводство по ряду хозяй­ственно-бытовых и социальных особенностей (односторонность хозяйства, подвижный образ жизни, существование за счет стад копытных, консер­вативность культурных традиций и т. д.) как бы сближается с подвижной охотой каменного века.

Согласно исследованиям наиболее авторитетных специалистов по кочевничеству — С. Е. Толыбекова, Г. Е. Маркова, В. А. Пуляркина и других, кочевое скотоводство, приведя к освоению огромных прежде незаселенных пространств аридного пояса и временно решив проблему перенаселенности, в значительной мере исчерпало этим дальнейшие воз­можности своего социально-экономического развития. Сравнительно низкий лимит плотности населения, подвижный быт, разобщенность отдельных производственных коллективов мешали возникновению в коче­вом мире стабильных социально-политических образований типа госу­дарств. Односторонность кочевой экономики не способствовала разделе­нию труда, которое, как известно, является показателем новых ступеней экономического развития, стимулирует процесс классообразования, усложняет социально-экономическую структуру общества в целом 6.

Таким образом, переход к кочевому скотоводству в западносибирских и казахстанских степях, являясь исторически и экологически обуслов­ленным шагом, был в то же время весьма противоречивым по своей сущ­ности явлением. Противоречивость социально-экономического содержания кочевничества проявляется, например, в том, что, с одной стороны, оно было логическим следствием развития пастушеско-земледельческого хозяйства, а с другой стороны, прогрессивное развитие кочевого ското­водства, по справедливому замечанию С. Е. Толыбекова, всегда и везде приводило к оседлости 7, т. е. к тому же земледельческому или пасту­шеско-земледельческому хозяйству.

Видимо, к социальной оценке кочевничества нельзя подходить односто­ронне. В сложившейся ландшафтно-климатической и исторической ситуациях переход к кочевому скотоводству был самым рациональным путем к выживанию, наиболее логичным вариантом решения проблемы перенаселенности, обострившейся к концу бронзового века. При соци­ально-экономических трансформациях древности всегда что-то приобре­талось и что-то терялось, но вряд ли правильно подходить к оценке сущ­ности проблемы только с точки зрения «потерь». Выступая против одно­стороннего понимания развития, Ф. Энгельс писал: «Точное представление

о вселенной, о ее развитии и о развитии человечества, равно как и об отра­жении этого развития в головах людей, может быть получено только диалектическим путем, при постоянном внимании к общему взаимодейст­вию между возникновением и исчезновением, между прогрессивными изме­нениями и изменениями регрессивными» 8.

При решении давнего спора о том, какие все-таки кочевники — «хоро­шие» или «плохие», необходимо иметь в виду, что консервативность кочевого скотоводства заключается не в том, что оно было консервативным в своей изначальной сути, а в том, что, закономерно закрепившись в арид­ной зоне, оно в последующей своей истории оказалось мало способным на переход к более высокой социально-экономической структуре.

Специалисты подсчитали, что для существования семьи казаха-кочев­ника из четырех человек достаточно 24 голов скота (в переводе на лошадь) и соответственно от 2 до 3 кв. км пастбищ 9, т. е. плотность населения при кочевом скотоводстве в западносибирских и казахстанских степях могла достигать двух человек на 1 кв. км. Уменьшим ее для страховки вдвое: один человек на 1 кв. км. Даже при таком соотношении юг Западно-Сибир­ской равнины в более или менее благополучные периоды мог прокормить около миллиона людей. Переход к кочевому скотоводству был величайшим открытием своего времени: он не только во много раз увеличил жизненные пространства, но и привел к появлению огромного фонда свободных земель, который в течение нескольких сотен лет (во всяком случае, на протяжении почти всего скифского времени) обеспечивал возможности для роста численности степного населения.

Однако возрастание численности кочевников, шедшее очень быстро в скифское время, когда еще имелись свободные пастбищные угодья, в дальнейшем, после освоения всей аридной зоны, должно было резко снизиться или прекратиться вообще, ибо была достигнута грань, наруше­ние которой неизбежно привело бы к перенаселенности со всеми ее негатив­нымипроявлениями. Часто повторявшиеся в степях бескормицы приводили к периодическим обострениям проблемы перенаселенности, следствием чего были жестокие голодовки и вымирание значительной части кочев­ников. В хорошие годы численность степняков и принадлежавших им стад опять начинала увеличиваться, пока вновь не достигала рокового предела, который мог наступить раньше «положенного» срока в результате новой засухи или джута. В течение двух последних тысячелетий стабильное возрастание численности степных кочевников шло в основном за счет расширения общей площади пастбищ путем освоения предтаежной зоны, уничтожения южных лесов, захвата и превращения в пастбища земледель­ческих стран и т. д. Агрессивность кочевников, их опустошительные завое­вательные походы, в том числе так называемые великие переселения, были вызваны во многих случаях кризисными ситуациями, связанными с перенаселенностью и истощением пастбищ 10.

Выходом из сложившегося «тупикового» состояния могло явиться возвращение — на новом уровне — к пастушеско-земледельческому или земледельческому хозяйству, но ландшафтно-климатические и истори­ческие условия в аридном поясе не благоприятствовали этому шагу. Тем не менее тяга к оседлости проходит красной нитью через всю историю кочевничества. Специалисты по истории кочевничества европейских 136

степей, основываясь на археологических и исторических данных, считают, что в Причерноморье сильная тенденция к оседлости явственно проявилась в конце скифской эпохи, но была подавлена сначала приходом сарматов, а затем, едва возобновившись в отдельных местах, прервана нашествием гуннов. В VIII—X вв. в пределах Хазарского каганата кочевники опять оседают на землю, однако в X в. этот процесс был прекращен вторжением печенегов. В XIII в. в хозяйстве половцев начинают проявляться признаки полуоседлости, которые были полностью утрачены после нашествия монголов. Затем тяга к оседлости вновь набирает силу в Золотой Орде. Попытки отдельных кочевых групп перейти к оседлому пастушеско-земледельческому хозяйству неоднократно предпринимались и в после­дующие времена. Так, на рубеже XVIII и XIX столетий умный и энергичный казах Сеит-Кул из бассейна Тургая, стремясь облегчить жизнь своего разросшегося и обедневшего рода, начал готовить переселение его в более благодатные места. Однако, скитаясь в поисках таких свободных терри­торий, он побывал в глубинных районах Азии и был поражен благосостоя­нием жителей этих южных стран, которого они достигли, занимаясь земле­делием. Вернувшись, он решил избежать миграции и положить начало прочной оседлости в родных местах путем введения земледелия, которое он считал залогом благополучия своих соплеменников. Возникла значи­тельная земледельческая колония, причем осевшие здесь казахи-земле­дельцы успешно защищали ее от постоянных набегов кочевников. Число последователей Сеит-Кула все более увеличивалось, и, спустя некоторое время, он задумал устроить специальное поселение в виде торгового рынка для сбыта кочевникам продуктов земледелия. Но Сеит-Кул не успел довести до конца задуманное. Около 1830 г. он был убит кочевниками, и созданная им колония распалась ".

Приведенный пример чрезвычайно интересен. Во-первых, он подтвер­ждает вывод о трех основных факторах перехода от одной формы хозяй­ства к другой: 1) развитие производительных сил (в данном случае прямое и сознательное приобщение кочевников к производственному опыту южных земледельцев); 2) подходящие экологические условия района (в данном случае бассейна Тургая) для земледелия; 3) кризисная ситуация, выз­ванная истощением пастбищных угодий и обострением проблемы перена­селенности.

Во-вторых, этот пример показывает, что, помимо названных основных факторов, следует учитывать еще один — благоприятную историческую обстановку. Отсутствие таковой даже при наличии трех перечисленных нами основных факторов не гарантирует успеха перехода от одной формы хозяйства к другой.

В-третьих, из приведенного примера явствует, что причины, вызы­вавшие в прошлом миграцию населения в другие районы, могли при опре­деленных условиях привести не к миграции, а к замене одного типа хозяй­ства другим или даже к коренной перестройке экономики.

И, наконец, в-четвертых, этот пример является еще одним подтвержде­нием консервативности кочевого уклада. Несмотря на односторонность кочевнической экономики и невозможность ее существования вне тесных экономических контактов с оседлыми земледельцами, тяга к новому, в том числе разумное стремление к оседлости, вступала в кочевом обществе

в острый конфликт с традиционным недоверием и даже презрением кочев­ников к земледельческим занятиям.

В кочевой среде, в степях, к северу от районов сплошного традицион­ного земледелия, было чрезвычайно сложно утвердиться в роли земле­дельцев — не только из-за не вполне подходящих экологических условий, но и в силу того, что оседлое население здесь имело очень низкий социаль­ный статус, было совершенно беспомощным перед лицом необузданной кочевой стихии.

Говоря о трудностях, которые испытывали казахи северной части Тургайской обл., переходившие в 60-х годах прошлого столетия к земле­дельческим занятиям, А. К. Гейнс писал: «Можно думать, что переходная эпоха, в которой теперь живет часть илецких и николаевских киргизов, кончилась бы скорым и решительным торжеством оседлости, если бы промежутки между их зимовками не наполнялись летом прикочевываю­щими с юга киргизами. Кочуя со своими стадами около зимовок илецких и николаевских киргизов, пришельцы с юга травят луга и пашни, истреб­ляют накошенное сено и лесные заросли» 12.

Поскольку процесс перехода от кочевничества к оседлости сопровож­дался закономерным усилением борьбы между старым и новым, периоду становления нового хозяйственного уклада почти неизбежно сопутство­вали временное ослабление социальной сплоченности общества, снижение его способности противостоять внешней опасности. Вряд ли случаен тот факт, что неоднократно возобновлявшийся в древности переход причерноморских степных кочевников к оседлости всякий раз прерывался вторжением чужеродных кочевых племен. Показательно, что успешный переход ряда сибирских кочевых групп к оседлости совершился лишь в XVIII—XIX столетиях, когда русская военно-гражданская администра­ция сумела нормализовать и стабилизировать социально-политическую обстановку на юге Сибири 13.

При поиске «модели» больших волн оседлости, приуроченных обычно к переломным моментам в истории отдельных кочевых этносов, нельзя не вспомнить о малых волнах оседлости в западносибирских и казахстан­ских степях, повторявшихся с периодичностью в 10—12 лет и совпадавших с так называемыми куянжилами (заячьими годами); последние характе­ризовались жестокими бескормицами и массовым падежом скота. Куян-жилы обостряли проблему перенаселенности. Сокращение стад приводило к укорачиванию маршрутов кочевок. Семьи, потерявшие весь скот или большую часть стада, вообще переставали кочевать и переходили к осед­лости, пробавляясь рыболовством и земледельческими занятиями до тех пор, пока им не удавалось вновь обзавестись скотом или на худой конец уйти в пастухи к богатым скотоводам, если до этого их не успевали окон­чательно разорить, истребить либо превратить в бесправных невольников враждебные кочевые группы. Хотя эти малые локальные волны оседлости не приводили к оседанию общества в целом, они раскрывают причины и механизм больших волн седентеризации. Здесь следует подчеркнуть один важный момент: приобщение к оседлости, а затем к земледелию у казахов-кочевников начиналось, как правило, с рыболовческих занятий, что лишний раз подтверждает тезис Бинфорда о рыболовстве как условии перехода к земледельческому и пастушеско-земледельческому хозяйству.

Одним из наиболее важных социальных последствий перехода в новое время ряда южносибирских кочевых групп к земледелию и оседлости был быстрый рост народонаселения. Если северные таежные народы Сибири, продолжавшие вести традиционное охотничье и охотничье-рыболовческое хозяйство, к началу текущего столетия не увеличились или почти не увели­чились в количественном отношении по сравнению с XVII в., то численность алтае-саянских тюрков возросла за это время, т. е. за 200—250 лет, более чем в 6 раз (с 16,7 тыс. в XVII в. до 108,8 тыс. в 1897 г.), якутов — примерно в 8 раз (с 28,5 тыс. до 226 тыс.), бурят — в 10 с лишним раз (с 27,3 тыс. до 289 тыс.) и т. д. 14

Нельзя считать, однако, что переход к земледелию и оседлости в описы­ваемое время был единственным путем увеличения численности степного населения. В сибирской этнографии известны случаи интенсификации скотоводства за счет введения в него ряда достижений земледельческой культуры. Так, у некоторых групп бурят издревле практиковались удобре­ние и ирригация сенокосов. Система их орошения была в общем идентична оросительной системе земледельческих оазисов на юге аридной зоны: речка или ручей перегораживались плотиной, вода отводилась по магист­ральному каналу, идущему краем гольца, который замыкал долину реки, от него проводили канавы, подающие воду на отдельные сенокосные участки 15. Это позволяло содержать на сравнительно малой площади большое количество скота. Опрос бурят Еланцинского и Кутульского ведомств в конце прошлого столетия показал, что 28 семей, имевших меньше десятины таких покосов (утугов), держали в среднем по 16 лоша­дей и коров, а 26 домохозяев, владевших более чем десятиной поливных и удобряемых сенокосов, имели в среднем по 32 головы крупного скота 16. Описанный путь интенсификации скотоводства отмечен в других местах Южной Сибири. «Чтобы увеличить урожайность трав на зимниках, — писал в 1880-х годах И. И. Каратанов о скотоводах Хакасско-Минусинской котловины, — инородцы искусственно орошают поля посредством канав, выведенных из речек; эти канавы называются мочагами» 17.

Возможно, упоминаемые нами в одной из предшествующих глав «чудские борозды» в Хакассии, традиционно трактуемые как свидетельство древнего поливного земледелия, в значительной своей части были предна­значены для орошения пастбищ и сенокосных угодий. Подобным же обра­зом могли использоваться некоторые древние оросительные системы Центрального Казахстана, относящиеся в основном к поздним этапам бронзового века 18. Вообще мы проявляем на наш взгляд неоправданную односторонность, когда следы древней ирригации в степях во всех случаях воспринимаем как безусловное доказательство наличия здесь в прошлом орошаемого земледелия. Присутствие таких следов в степной зоне может являться свидетельством не только земледельческих занятий, но и эпизоди­ческих опытов интенсификации скотоводства, практикуемых с поздних этапов бронзового века. Однако эти скотоводческие «оазисы» были, видимо, небольшими островками в необъятном море экстенсивного кочев­ничества и легко сметались частыми переселениями и экспансиями, столь характерными для кочевого мира прошлых эпох.


Просмотров 415

Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2020 год. Все права принадлежат их авторам!