Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






И южнотаежной полосы Западной Сибири



Историю многоотраслевой экономики на исследуемой территории принято начинать с поздних этапов бронзового века, когда на юге таежной зоны утвердились так называемые андроноидные культуры — черкаскульская, сузгунская и еловская. Нам представляется, однако, что история характе­ризуемой формы хозяйства началась задолго до андроновского времени и, скорее всего, в степной зоне. Ведь переходная стадия от охотничье-рыболовческих занятий к пастушеско-земледельческим в степях явилась по существу стадией многоотраслевого хозяйства. На самом деле, в охот-ничье-рыболовческий быт древнего населения степей с переходом от нео­лита к бронзовому веку все более внедрялись пастушеские и земледельче­ские навыки; в какой-то момент присваивающие и производящие занятия здесь находились даже в состоянии равновесия, а затем, после того как окончательно выяснилось, что в условиях усыхания степной зоны много­отраслевое хозяйство нерационально, победили пастушество и земледелие. Это произошло, видимо, около первой трети II тысячелетия до н. э.

На севере лесостепной и на юге таежной зон многоотраслевое хозяй­ство, наоборот, оправдало себя, так как наиболее полно отвечало экологи­ческим особенностям этой территории. Но и здесь оно начало склады­ваться раньше начала андроновского времени. Во всяком случае, в саму-сько-сейминскую эпоху (примерно вторая треть II тысячелетия до н. э.) многоотраслевое хозяйство на юге таежной зоны уже существовало. В этом отношении интересна самусьская культура и прежде всего самый богатый из известных до сих пор памятников этой культуры Самусьское IV поселение в низовьях р. Томи. В свое время В. И. Матющенко и вслед за ним автор настоящей работы высказали мнение, что население самусь-ской культуры вело охотничье-рыболовческий образ жизни 1. Поскольку костные остатки на Самусе IV почти не сохранились, их заключение осно­вывалось на находках здесь значительного числа каменных наконечников стрел, скребков и грузил для сетей.

Теперь этот вывод выглядит поспешным и односторонним. В этой связи обращает на себя внимание необыкновенно богатая и разнообразная солярная орнаментация на сосудах Самуся IV, не характерная, как пра­вило, для «чистых» охотничье-рыболовческих культур 2. Интересны также находки на Самусьском IV поселении и в некоторых других пунктах са-мусьской культуры сапожковидных каменных терочников, рукоять которых

оформлена в виде головы человека или фаллоса. В. И. Матюшеико считает их свидетельством культа плодородия у самусьцев, что было, по его мнению, связано «с заботой охотника и рыболова о богатстве тайги и реки, об увеличении дичи и рыбы, а в конечном счете с промысловыми куль­тами» 3. Между тем почти очевидно, что если считать фаллические скульп­туры на рукоятях пестов и терочников свидетельством культа пло­дородия (ср. рис. 20, 9 с рис. 21. 3, 4), то речь, скорее всего, должна идти не о промысловом охотничье-рыболовческом культе, а о земледель­ческом.



Еще одним возможным показателем земледелия у самусьцев является, на наш взгляд, большое количество обнаруженных на Самусе IV литейных форм кельтов4. Относительно функционального назначения самусьско-сейминских кельтов у специалистов нет единого мнения. Большинство исследователей считает их орудиями, предназначенными для рубки и обра­ботки дерева, т. е. выступающими в роли топора и тесла 5. Некоторые полагают, что они являлись земледельческими орудиями6. Эта точка зрения кажется нам более убедительной. Самусьско-сейминские кельты были малоудобны для использования их в качестве топоров и тесел. Кроме того, топоры и тесла как специализированные, типологически оформив­шиеся орудия были хорошо известны в самусьско-сейминскую эпоху; они встречены на многих памятниках этого времени, в том числе в Турбинском и Сейминском могильниках. На Самусьском IV поселении найдена форма для отливки вислообушного топора. Нам представляется, что самусьско-сейминские бронзовые кельты, отличавшиеся в большинстве своем асим­метричностью сечения и поперечной, наподобие мотыги, насадкой на колен­чатую рукоять, были, скорее всего, земледельческими или земледельческо-собирательскими орудиями 7. Они были одинаково удобны для расчистки пашни от кустарника и мелких деревьев, рыхления почвы, разрубания и выкорчевывания древесных корней, выкапывания клубней и корней съедобных растений, разорения нор грызунов и т. д. Не исключено также, что они, помимо названных функций, могли в случае необходимости выполнять роль тесла и топора. Многофункциональные орудия употреб­лялись в урало-западносибирской тайге во все времена. Так, раннежелезные кельты ананьинского типа в зависимости от манеры насадки исполь­зовались как топоры, как мотыги и как тесла 8. Остяки нередко делали сверло и струг на обухе топора9. У шорцев лыжная палка (курчек) имела вид ложкообразной лопатки и в зависимости от обстоятельств использова­лась для разных целей. Охотник, двигаясь на лыжах, регулировал ею свое движение, особенно при спуске с гор; этой же «палкой» он выкапывал яму в снегу для ночлега и черпал в родниках воду для питья10.



Прямых данных в пользу скотоводства у жителей Самусьского IV поселения пока нет, поскольку костный материал почти не сохранился. Правда, В. И. Матющенко сообщает о находке на Самусе IV нескольких бараньих альчиков, но их связь с комплексом самусьской культуры зафик­сирована не вполне четко и. Косвенным свидетельством в пользу возмож­ности скотоводства у самусьцев являются находки костей лошади в слое самусьско-сейминской эпохи поселения Тух-Эмтор IV в Васюганье, распо­ложенном намного севернее Самусьского IV поселения 11.

Рис. 20. Орудия самусьсяой культурной общности в лесостепном и южнотаежном Обь-Иртышье (ХVI-ХIII вв. до н. э.)

1, 2, 7 — Ростовкинский могильник; 3, 4 — Омский клад; 5, 8—12. 14, /5, 17 — Самусьское IV поселенце; 6 — верховье Томи; 13 — поселение Черноозерье VI; 16 — Логиновское

городище

1, 3, 4 — бронза; остальное — камень

Рис. 21. Зауралье и Западно – Сибирская равнина. Древние орудия земледелия и собирательства

1, 2, 4, 6- самусько-сейминская эпоха; 3- время не определено; 5- раннее средневековье

1- Верхнее-Кизильский клад; 2- стоянка Усть-Нарым (Восточный Казахстан); 3, 4- Свердловская обл., 5- могильник Релка; 6- поселение Самусь IV (реконструкция по литейной форме).

1,6- бронза; 5- железо; остальное- камень

Все вышеизложенное дает основание предполагать, что корни много­отраслевого хозяйства на юге Западно-Сибирской равнины уходят в глу­бокую древность. Что касается пограничья тайги и лесостепи, то мы счи­таем, что предпосылки перехода к многоотраслевому хозяйству сложились здесь уже на рубеже каменного и бронзового веков, о чем говорят данные, касающиеся развития производительных сил (появление первых металли­ческих изделий, совершенствование приемов рыболовства), усиления южных связей (южные пути поступления металла, необычное развитие солярной орнаментации), возрастающей тенденции к оседлости, связанной с повышением роли рыболовства, увеличения плотности населения на юге таежной зоны и т. д.

Более определенно можно говорить о многоотраслевом хозяйстве поздних этапов бронзового века, когда север лесостепи и юг таежной зоны были заняты населением черкаскульской (Среднее Зауралье), сузгунской (таежное Прииртышье) и еловской (Среднее и отчасти Верхнее Приобье) культур. В целом, за исключением черкаскульской культуры, которая имеет глубокие местные (зауральские) корни, сложение андроноидных культур, прежде всего сузгунской и еловской, представляет собой процесс смешения южнотаежного населения — носителей гребенчато-ямочной культурной традиции с пришлыми южными группами, родственными андроновцам, процесс постепенного слияния их в единый монолитный этнокультурный массив13.

В хозяйстве андроноидного населения, жившего на севере лесостепной и на юге таежной зон, также наблюдается смешение двух традиций — северной (охотничье-рыболовческой) и южной (пастушеско-земледельческой), что, собственно, и отражает основное содержание многоотрас­левого хозяйства, логично возникшего в зоне контактов ареалов произ­водящей и присваивающей экономики. Особенно явно в культурном слое андроноидных поселений прослеживаются следы охотничьего промысла (кости диких животных, наконечники стрел, детали луков), рыболовства (ихтиологические остатки, грузила для сетей, костяные гарпуны и пр.) и скотоводства (кости домашних копытных, костяные псалии — на Еловском поселении). Менее отчетливы данные по земледелию.

На поселении Черкаскуль II кости диких животных составили по числу особей более 46%, на поселении Березки V — 36%, на Еловском посе­лении— правда, в смешанном еловско-ирменском слое — 33%. На Чудской Горе это соотношение выглядит несколько иным, возможно, за счет того, что здесь определялся видовой состав лишь копытных животных и по несколько другой выборке (восемь случаев находок черепов и конеч­ностей лося и 53 — домашних копытных). На Черкаскульском II поселении в состве охотничьей добычи первое место занимает косуля (13 особей), второе — лось (три особи), остальные виды диких животных представлены единичными костями; на Еловском поселении на первом месте стоит бобр (18 особей), на втором — лось (14 особей), на третьем — соболь (две особи). Преобладание косули в составе охотничьей добычи черкаскульиев, видимо, говорит о том, что здесь продолжает пользоваться популяр­ностью издревле характерная для этих мест коллективная загонная охота на мигрирующие через Урал стада диких лесных копытных животных.

Удивляет большое число костей бобра в культурном слое Еловского поселения (44% от общего числа костей диких животных по количеству особей). Не исключено, что возрастание роли пушной охоты в конце бронзового века явилось следствием усиления спроса на пушнину со сто­роны более южных пастушеских и земледельческих групп. Может быть, на направление этих связей указывают находки в еловских комплексах нескольких сосудов, имеющих довольно близкие аналогии в Центральном и Южном Казахстане (могильники Дандыбай, Тау-Тары, Каратау)|14.

Долю рыболовства в хозяйстве андроноидного населения Западной Сибири определить трудно; мы пока в состоянии констатировать лишь его наличие. О существовании рыболовческих промыслов, помимо вещевых находок (глиняных и каменных грузил для сетей, костяных гарпунов), говорят ихтиологические остатки. Л. П. Хлобыстин обнаружил в черкас-кульском комплексе поселения Липовая Курья (север Челябинской обл.) кости щуки, плотвы и окуня. Кости рыб, в том числе крупные рыбьи поз­вонки, встречены нами при раскопках городища Чудская Гора на севере Омской обл. в слое с керамикой сузгунского облика. А. Н. Гундризер, изучивший ихтиологические остатки со дна жилищ Еловского поселения, пришел к выводу, что они принадлежали стерляди, осетру, нельме, щуке, плотве; собрано также много чешуи язя, золотистого карася, окуня и др. 15

О скотоводстве в пределах андроноидного ареала данных гораздо больше. Сравним состав костных остатков домашних копытных на трех наиболее изученных андроноидных памятниках — Черкаскульском II поселении на севере Челябинской обл. (черкаскульская культура), горо­дище Чудская Гора на севере Омской обл. (сузгунская культура) и Елов-ском поселении на юге Томской обл. (еловская культура) (табл. 5).

 

Таблица 5. Соотношение разных видов домашнего скота у населения черкаскульской, сузгунской, еловской культур эпохи бронзы

 

Виды домашних животных       Памятники  
    Черкаскуль II   Чудская гора *   Еловское поселение  
    число особей %   число особей %   число особей %  
Крупный рогатый скот 9 40,9 18 34,0 41 54,7 Лошадь 7 31,8 29 54,7 11 14,7 Мелкий рогатый скот 4 18,2 6 11,3 22 29,3 Свинья 2 9,1 — — 1 1,3 * На Чудской Горе количество особей домашних копытных определено со значительной долей услов­ности — по числу случаев находок черепов и конечностей в скоплениях костных остатков у очагов.  
         

 

На поселении черкаскульской культуры Березки V (север Челябинской обл.) кости домашних копытных, по подсчетам П. А. Косинцева и А. Ф. Шорина, распределялись следующим образом: крупный рогатый скот — пять особей (31,25%), лошадь — пять (31,25%), свинья — четыре (25%), мелкий рогатый скот — две (12,5%).

Согласно вышеприведенным данным, состав стада и соотношение раз­ных видов скота на территории андроноидных культур заметно отличались от андроновского. Так, доля лошади в целом была более значительной, чем у степных андроновцев. Обращает на себя внимание также знакомство

андроноидного населения со свиноводством, которое пока не зафиксиро­вано у федоровцев и алакульцев.

От южных границ андроноидного ареала к северным отмечается воз­растание роли крупного скота (лошади и коровы), в основном за счет увеличения доли лошади. Если в Черкаскуле II, Березках V, Еловке, расположенных около 56 параллели, костные остатки крупного рогатого скота составляют от 62, 5 до 72,7% от общего количества скота (при доле лошади от 14,7 до 31,8%), то на находящейся в 150 км севернее Чудской Горе этот процент увеличивается до 88,7% (при доле лошади 54,7%). Экологически оправданное в условиях многоснежных зим западносибир­ской тайги преобладание лошади в стаде северных андроноидных групп не противоречит материалам других памятников, как более ранних (поселение Тух-Эмтор IV в Васюганье) 16, так и более поздних (памятники кулайского и релкинского времени в Нарымском Приобье и в районе Сургута) 17. При раскопках Сузгунского II поселения близ Тобольска, давшего название сузгунской культуре (рубеж II и 1 тысячелетий до н. э.), где кости, к сожа­лению, не сохранились, найдена глиняная фигурка лошади 18.

Данные о земледелии у андроноидных групп юга таежной зоны носят в основном косвенный характер. В отношении черкаскульцев и еловцев предположение о знакомстве их с земледелием высказывались К. В. Саль­никовым, В. И. Матющенко и автором настоящей монографии. Для черкас­кульской культуры такие соображения основаны на находке крюкастых серпов срубного типа на оз. Песчаном близ Свердловска и на Чесноковской Пашне 19; для еловской — исходили из находок обломков зернотерки на Десятовском поселении (низовья Чулыма) и фрагментов литейной формы серпа или секача на Еловском поселении20. Однако даже эти скудные данные спорны: во-первых, потому, что, например, упомянутые бронзовые крюкастые серпы срубного типа с оз. Песчаного и Чесноковской Пашни не имеют четкой культурной привязки; во-вторых, из-за недифференци-рованности древних земледельческих и собирательных орудий.

Что касается сузгунской культуры в таежном Прииртышье, то здесь вообще нет никаких находок, которые давали хотя бы формальное осно­вание для предположения о наличии земледелия. На сузгунских памят­никах были найдены безусловные свидетельства охоты, рыболовства и скотоводства (главным образом в результате раскопок городища Чуд­ская Гора на севере Омской области), но орудия, которые можно было бы попытаться причислить к земледельческим, там не встречены. Тем не менее мы позволим себе остановиться на земледелии андроноидного населения вообще и сузгунского в частности.

По данным конца XIX в., линия роста ячменя в Западной Сибири шла по 61-й параллели21. Ермак, организовавший около 1583 г. поход из Искера в земли вогулов (верховья Тавды), взял ясак у покоренных им князьцов Кашука и Товара не мехами, а хлебом — в количестве, достаточ­ном, чтобы обеспечить своих казаков на несколько месяцев 22. Любопытна зафиксированная П. Инфантьевым черта погребального обряда у более северных вогульских групп: после похорон пол жилища посыпался ячме­нем — «в знак того, что здесь благоденствие и изобилие плодов земных . и стало быть смерти здесь нечего делать» 23. Учитывая архаичность похо­ронных обычаев обских угров, можно допустить, что ритуал, характери-

зующий ячмень как жизненное благо, уходит в глубокую древность и отра­жает реальную значимость земледелия у таежного западносибирского населения в далеком прошлом. Правда, подобный обычай отмечен и у рус­ских европейской части России, например в Орловской губ.24, и это позво­ляет допустить, что у западносибирских аборигенов он возник поздно, под влиянием русских переселенцев. Однако вряд ли возможно, что столь чуждая хозяйственно-бытовому укладу вогулов черта могла внедриться в их похоронный ритуал, отличающийся к тому же большой консерватив­ностью.

Это, так сказать, общие соображения. Если говорить о сузгунском аре­але, то ландшафтно-климатические условия для земледелия здесь были лучше, чем в пределах других андроноидных культур — черкаскульской и еловской. Не случайно в таежном Прииртышье находятся сейчас самые северные в Западной Сибири районы, специализирующиеся на производ­стве зерновых культур и продуктов животноводства (иртышская пойма в пределах Знаменского, Тевризского, Тобольского и отчасти Уватского районов). В. Ф. Зуев — один из спутников П. С. Палласа, побывавший на Иртыше в 70-х годах XVIII в., — отмечал, что «до Демьянского..., также отчасти и до Самаровского яму (т. е. до 61 параллели. — М. К.) хлебо­пашество у Татар и Русских имеется»; правда, В. Зуев оговаривает, что ниже Демьянского сеется только «овес, ячмень и немного ржи, иначе за морозами и мокротою не очень урожаются», а около Самарова «наиглав-нейше примечено, что не все годы хлеб хорошо удается, а почти только в третий год» 25. В Прииртышье отмечен самый северный в Западной Сибири пункт дорусского земледелия: по сообщению атамана Богдана Брязги от 1583 г., татарские пашни были встречены в 50 верстах севернее устья Тобола, т. е. почти на уровне 59 параллели; он отослал из этих мест Ермаку, кроме «мягкой рухляди», значительный запас хлеба и рыбы 26. И, наконец, в Прииртышье найдены самые северные в Сибири археологи­ческие остатки культурных злаков: при раскопках Потчевашских курганов эпохи железа под Тобольском А. И. Дмитриев-Мамонов обнаружил большое число обугленных зерен, основная масса которых принадлежала ячменю27. Таким образом, если согласиться с К. В. Сальниковым, В. И. Матющенко и др., что черкаскульцы лесного Зауралья и еловцы юго-восточной части Западной Сибири были знакомы с земледелием, то такое же предположение в отношении сузгунского населения таежного Прииртышья было бы не менее правомерным.

Думается, что в зависимости от экологических особенностей разных районов Западной Сибири манера подготовки участков под пашню в древ­ности была не везде одинаковой. В южнотаежной части Обь-Иртышья, земледелие, видимо, было пойменным; во всяком случае, основные андро-ноидные памятники этой территории (Сузгун II, городище Чудская Гора, Еловское и Десятовское поселения) расположены, как и южные андро-новские, у широких плодородных пойм. Конечно, такая приуроченность может быть истолкована с точки зрения пастушеских, а не земледель­ческих удобств. Думается, однако, что здесь преследовались и та, и другая цели. В этом отношении примечательно, что русские крестьяне-пере­селенцы, придя в предтаежное и южнотаежное Тоболо-Иртышье, стали осваивать под пашни и пастбища в первую очередь пойменные участки 28.

В горнотаежных и некоторых глубинных таежных местах, где не было удобных пойм, должно было преобладать подсечное и подсечно-огневое земледелие. Эта система еще до прихода русских применялась у шорцев и северных алтайцев. Они использовали под пашни некрутые горные склоны, предварительно вырубали и выжигали лес или выбирали участки, выгоревшие от естественного пожара. Пашни были удалены от селений на значительное расстояние, иногда на десятки километров. Во время обработки земли и уборки урожая туда переселялась вся семья и там строилось временное жилище.

Первый год посев нередко проводился без рыхления земли. На обра­ботку участка площадью 1 га мотыгой семья шорца из двух-трех человек затрачивала месяц 29. Даже в лучшие годы урожай обычно не превышал сам-10. На другой год урожайность снижалась и через два-три года пашня забрасывалась (если посевные культуры не чередовались, а сеялся только ячмень). Кроме хлеба, шорцы собирали на пашнях кендырь — дикую конополю, которая предназначалась для прядения и ткачества и, видимо, использовалась в этих целях жителями Алтае-Саянского региона с древ­нейших времен.

Подсечно-огневая система оправдывала себя при небольшом размере пашни, т. е. преимущественно в тех случаях, когда земледелие не являлось основной формой хозяйства. Русские, практиковавшие земледелие в таеж­ной зоне, тоже применяли подсечно-огневую систему, нередко используя под пашню выгоревшие участки тайги. В Енисейском округе пашни у рус­ского старожильческого крестьянства так и назывались — «гари» и были удалены от деревень на 15—20 и даже 40 верст 30.

Интересно, что все западносибирские группы, жившие ко времени прихода русских в пределах андроноидного ареала (южные угры, тоболь­ские, иртышские, томские татары, северные алтайцы), наряду с охотой и рыболовством знали скотоводство и земледелие. Такая многоотраслевая экономика должна была существовать именно в пограничье тайги и лесо­степи, т. е. на территории, где, с одной стороны, имелись определенные возможности для скотоводства, земледелия, охоты, рыболовства и соби­рательства, а с другой стороны, отсутствие хотя бы одной из этих отраслей нарушило бы целостность хозяйственного организма, лишило бы его надежности и стабильности.

Известно, например, что в хозяйстве шорцев бассейна Томи собира­тельство играло такую же важную роль, как земледелие, охота и пр. Так, зиму переживали обычно те шорцы, которые заготавливали достаточное количество клубней кандыка. У северных алтайцев основной пищей бед­ноты в летнюю пору были, по В. И. Вербицкому, коренья и травы: кандык, сарана, колба и др. 31 Любопытно, что собирательство имело особенное значение не в зоне присваивающей экономики, а в области многоотрасле­вого хозяйства южной тайги — у томских татар, шорцев, северных алтайцев, т. е. у групп, знакомых с примитивным земледелием. Собиратель­ство здесь было связано не только со сбором ягод, кедровых орехов, стеблей съедобных растений (прежде всего колбы), но главным образом с корнекопанием. В хозяйственном календаре шорцев и северных алтайцев, наряду с месяцем «срубания» или «выдергивания» хлеба, был месяц «кандыка» — основного продукта собирательства. Возможно, все это

объясняется тем, что мотыжное земледелие у названных групп еще не отделилось полностью от генетически связанного с ним собиратель­ства.

Возвращаясь к хозяйству населения андроноидных культур эпохи бронзы, необходимо отметить, что удельный вес производящих занятий — скотоводства и земледелия был особенно высок на юге андроноидного ареала 32. Это объясняется тем, что чем дальше на север западносибирской тайги, тем более оправданным с экологической точки зрения были охота и рыболовство; условия же для скотоводства и земледелия прогрессирующе ухудшались. Вот что пишет П. С. Паллас о состоянии русского животно­водства в 1771 —1772 гг. в Самарове на Иртыше (у Ханты-Мансийска): «В Самарове очень жалуются на падеж лошадей, который особливо нынешнею зимой был силен, и сие приписывают недостатку корму, нежели чему другому: ибо прошлого года была безмерно великая водополь, каковую жители всякие десять лет примечают, которая обыкновенно на поймах траву поваля, совсем илом заваливает» 33. Еще хуже были условия для скотоводства севернее Самарова: «Из коров, кои в Обдорск для разводу привозимы бывали, не доживают... до пятого году, лошади ниже Березова нигде не держатся, и хотя старалися завести в Обдорске, однако ни одного году таковые не проживали» 34.

Видимо, в бронзовом веке в связи с более теплым и засушливым клима­том условия для многоотраслевого хозяйства на юге западносибирской тайги были лучше, чем в новое время. Нам представляется, что продвиже­ние в глубь таежной зоны южных андроновских групп в последней четверти II тысячелетия до н. э. было облегчено «остепнением» (вследствие участив­шихся лесных пожаров) значительных участков южной тайги. В целом же плошадь таежных массивов вряд ли существенно уменьшилась, а может быть, даже наоборот, несколько увеличилась за счет частичного пересы­хания огромнейших западносибирских болот. Поэтому условия для охотничье-рыболовческих промыслов на юге тайги во второй половине бронзового века ухудшились не слишком сильно; «остепненные» же участки благоприятствовали пастушеству и земледелию. Это и определило многоотраслевой характер хозяйства населения южнотаежной полосы Западной Сибири в андроновскую эпоху. Я не знаю, могла ли такая остров­ная «остепненность» тайги отразиться на споро-пыльцевом спектре, но думаю, что при палеогеографической интерпретации споро-пыльцевых ана­лизов вероятность подобной нестандартной ландшафтной картины

должна учитываться.

Использование «остепненных» участков под пашни и пастбища пре­пятствовало зарастанию их таежным лесом. Б. Городков, обследовавший в начале текущего столетия растительные богатства низовьев Конды, писал: «Благодаря близости селения и постоянному присутствию скота, объедающего молодые побеги деревьев, лес, будучи раз въфублен, уже не в состоянии снова завладеть отнятой у него территорией» 35. Засушливый климат способствовал пастушеству и земледелию в тайге еще и потому, что широчайшие поймы таежных западносибирских рек в такие годы не были подвержены сильным и длительным половодьям, что вело к увели­чению пойменных угодий. Во время одного из своих путешествий по северу

Западной Сибири Б. Городков наблюдал на старицах р. Салым обширные пойменные луга, появившиеся в результате необычайно сухого лета 36. В то же время повышение влажности климата в тайге губительно сказывалось на скотоводстве и земледелии. Если в степной зоне при больших половодьях скот можно было пасти в открытых степях, то в тайге, где летние пастбища и сенокосы находятся преимущественно в пойменных местах, чрезмерные разливы рек почти наверняка вели к гибели части домашнего стада. Так, в Самарове, по свидетельству Ф. Белявского, скот во время разлива отводят в кедровый лес, оставляя его там до возвра­щения рек в берега; в это время значительная его часть уничтожалась волками и медведями 37. М. А. Кастрен, побывавший в середине прошлого столетия в Сургутском Приобье, отметил следующее: «Вследствие необык­новенно сильного разлива многие остяцкие семейства должны были оставить свои жилища и бежать в леса, где приходилось питаться только тощими зайцами. Тем, у кого были лошади и коровы, стоило немалого труда сохранить их. Весенняя рыбная ловля всюду была очень неудачна, а начать ловлю обыкновенным летним способом, то есть неводами, не было никакой возможности, потому что и к концу июля все берега, способные для этой ловли, находились еще под водою. Точно так же не сбыла она и с лугов, и это лишало надежды запастись на зиму сеном» 38.

При увлажнении климата в тайге страдало и земледелие. Если оно было пойменным, то пашни гибли от высоких и длительных половодий; если оно было подсечно-огневым, то обрабатываемые участки пашни быстро зарас­тали молодой древесной порослью или заболачивались. Эти неблагоприят­ные обстоятельства усугублялись тем, что периодические многовековые увлажнения климата на Западно-Сибирской равнине сопровождались, по мнению специалистов, общим похолоданием, и отсюда сокращением веге­тационного периода и увеличением вероятности летних заморозков. Здесь обращает на себя внимание несходство экономического эффекта повыше­ния увлажненности в таежной и степной зонах. Если в тайге большая вода ухудшала условия для рыболовства, охоты, скотоводства и земледелия, то в степной зоне повышенная увлажненность, не благоприятствуя поймен­ному земледелию (на севере аридного пояса), способствовала поливному земледелию (в сухих степях и полупустынях), улучшала возможности для рыболовства, охоты и кочевого скотоводства.

В пограничье тайги и лесостепи так же, как и в степной зоне, с прибли­жением к эпохе железа наблюдается тенденция к увеличению доли лошади в стаде, причем на севере эта тенденция была выражена сильнее, чем на юге. Так, лошадь у населения саргатской культуры эпохи раннего железа в лесостепном Прииртышье составляла около 60% от всех видов домаш­него скота 39, а количество лошадей, находившихся во владении нижнетом­ского населения VII—III вв. до н. э. (юг таежной зоны), по данным Л. М. Плетневой, в 6 раз превышало число крупного и мелкого рогатого скота, вместе взятого40. Предпочтение, отдаваемое лошади в южной тайге, объясняется, видимо, не только ее способностью добывать корм из-под значительной толщи снега, но и другими качествами, отличающими ее от остальных домашних копытных. Известно, например, что лошади по сравнению с другими видами скота не так часто гибнут в болотных

топях и менее страдают от медведей, хотя предоставлены сами себе практи­чески все лето 41. Н. П. Григоровский, обследовавший васюганских остяков в начале 80-х годов прошлого столетия, насчитал в 32 селениях (всего 136 жилищ) 208 лошадей и 14 коров, причем последние имелись лишь в двух селениях и в основном принадлежали священнику, псаломщику и вахтеру. Овец, свиней и коз на Васюгане вообще не было 42.

Видимо, для севера лесостепи и юга таежной зоны в связи с длинными многоснежными зимами и невозможностью круглогодичного содержания скота на подножном корму всегда остро стоял вопрос о продкормке скота, прежде всего коров и овец, зимой. Скудное зимнее питание вряд ли способ­ствовало высокой мясной и молочной продуктивности скота. Известно, что алтайцы заготовляли от одной коровы 50 «сырчиков», что хватало на семью из трех-четырех человек не более чем на месяц 43. Надо полагать, что молодняк в зиму оставлялся в небольшом количестве. Основная масса его забивалась с наступлением морозов. Л. М. Плетнева, основываясь на данных по этнографии западносибирских татар, считает, что на зиму оставляли лишь тот скот, который был необходим для воспроизводства стада; он в основном и обеспечивался зимним кормом 44.

В эпоху железа в пределах бывшего андроноидного ареала заметно возрастает роль охоты. Если в бронзовом веке кости диких животных в культурном слое лесостепных иртышских поселений составляли по числу особей около 10% 45, то в эпоху раннего железа, судя по остеологическим материалам памятников саргатской культуры, их доля увеличилась до 21,1% 46. Если на южной окраине восточноуральской тайги в культурном слое черкаскульских поселений эпохи бронзы преобладали кости домаш­них животных, то в начале железного века их доля уменьшилась здесь до 38,5% 47. Основную массу охотничьей добычи населения саргатской куль­туры лесостепного Прииртышья составлял лось (41,3% от числа всех диких животных), второе место занимала косуля (23,9%), третье — кабан (8,7%) 48. Пушной зверь представлен единичными экземплярами.

Известное значение имело рыболовство, причем в железном веке по сравнению с эпохой поздней бронзы роль его в лесостепном Прииртышье тоже несколько возросла. Кости рыб встречены на городищах Богданов-ское и Горский Лог, на Коконовском поселении и других памятниках. По определению Е. А. Цепкина, они принадлежали щуке, окуню и язю. Размеры щук на Коконовском поселении колебались от 42 до 115 см. Остатков какил-либо орудий лова не обнаружено. В. А. Могильников предполагает, что, возможно, «существовало запорное и сетевое рыбо­ловство» 49.

Роль охотничье-рыболовческих занятий в раннем железном веке осо­бенно заметно повысилась в Новосибирском Приобье. Если в эпоху бронзы кости диких животных составляли в культурном слое местных (ирменских) поселений 1—2% от общего количества остеологического материала, то в конце I тысячелетия до н. э. число костей представителей дикой фауны возросло до 31—37% 50. Резко увеличилось и значение рыболовства. На поселении Дубровинский Борок, относящемся к рубежу нашей эры, где было вскрыто всего лишь около 80 кв.м, найдено 78 каменных грузил для сетей 51.

Лесостепное западносибирское население эпохи железа было знакомо с земледелием, хотя вещественные свидетельства на этот счет весьма незначительны. В. А. Могильников считает, что наконечниками мотыг для обработки почвы могли служить железные тесловидные кельты-«копалки», найденные на Каргановском городище, а также в Андреевском, Фоминцевских и Абатских курганах 52. Для переработки зерна использовались каменные зернотерки 53.

Основываясь на археологически выявленной тенденции к увеличению у населения саргатской культуры в Прииртышье доли лошади в стаде, В. А. Могильников полагает, что это свидетельствует о постепенном «нарастании элементов кочевого хозяйства». «Очевидно, — пишет он I далее, — в I—II вв. здесь завершался процесс перехода от оседлости к кочеванию, аналогичный тому, что привел к появлению кочевников в степях Евразии в начале раннего железного века. Только в лесостепи это явление совершилось на тысячу лет позже, чем в степи» 54.

Хотя В. А. Могильников наверное правильно увидел тенденцию к нарас­танию элементов кочевого быта в западносибирской лесостепи в эпоху раннего железа, его манера общей оценки хозяйства местного населения в это время представляется нам несколько односторонней. Он не вполне учел, что возрастание доли лошади в стаде само по себе, вне конкретной ландшафтно-климатической ситуации, не обязательно свидетельствует о переходе к кочевничеству. Для пограничья тайги и лесостепи, а также для юга таежной зоны тенденция к численному преобладанию лошади скорее объясняется тем, что конец бронзового века и начало эпохи железа сопровождались повышением снежности зим. В этих условиях лошадь, учитывая ее способность добывать подножный корм из-под значительной толщи снега, стала здесь более рациональным животным, чем корова, овца

и свинья.

Думается, что элементы кочевого быта получили значительное распро­странение лишь на южной окраине саргатского ареала. В целом же на севере лесостепной и на юге таежной зон преобладало в эпоху железа многоотраслевое хозяйство, сочетавшее в той или иной пропорции (взави­симости от конкретных ландшафтно-климатических обстоятельств) ското­водство, земледелие, охоту и рыболовство. Рациональность здесь много­отраслевой экономики проявилась, в частности, в том, что она обладала большими адаптивными возможностями, чем охотничье-рыболовческое хозяйство тайги и пастушеско-земледельческое и скотоводческое хозяйство степной зоны. В плохие для охотничье-рыболовческих занятий годы носи­тели многоотраслевого хозяйства могли переключаться на преимущест­венно пастушеско-земледельческий образ жизни и наоборот; недостаток заготовленного на зиму рыбного продукта мог быть возмещен хлебным запасом; уменьшение количества домашнего скота можно было в какой-то мере компенсировать интенсификацией охоты.

Ведущиеся иногда среди археологов разговоры о необходимости опре­делить чуть ли не точный удельный вес разных хозяйственных оТ-раслей в пределах ареала многоотраслевой экономики отражают, нам кажется, недопонимание сути многоотраслевого хозяйства, которое потому и рацио­нально, что способно постоянно менять количественное соотношение и производственную значимость разных своих сторон и звеньев.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!