Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Классическая социология права



Эмиля Дюркгейма(1858—1917) — выдающегося французского ученого, можно считать отцом академи­ческой классической социологии. Его восприятие обще­ства как морального порядка, асоциологии — как науки о морали — вполне соответствует взглядам Конта.

Общество для Дюркгейма — это прежде всего сово­купность идей, убеждений и чувств, среди которых то, что он именует моралью, занимает первое место. Мораль ори­ентирована на общество, а общество является целью лю­бого морального действия. Общество становится своего рода персоной, которой соответствует определенная мораль. «Мораль (однако)... начинается там, где начинается связь с обычной группой». И «всякая мораль представляется нам системой правил поведения».

Как и Конт, Дюркгейм дистанцируется от психоло­гии, по крайней мере, от той психологии, которая, с одной стороны, имеет чисто индивидуалистический ха­рактер, а с другой, — считает дух функцией нервных клеток. Дюркгейм, напротив, придерживается мнения, что духовная жизнь основывается на коллективных представлениях, которые превосходят наше индивиду­альное сознание, причем сами они могут и не осозна­ваться индивидом. Дюркгейм предвосхищает здесь понятие «коллективного бессознательного».

Общество и мораль «наличествуют» в индивидуаль­ном сознании, однако выходят за его рамки. Мораль­ные правила отличаются от других правил поведения, поскольку их последствия не содержатся в них самих, а лишь при их несоблюдении применяются санкции «из­вне» за нарушение обязанностей. Таким образом, хотя мораль уже заложена в индивидуальном сознании, она в то же время воспринимается индивидом как нечто внешнее, как авторитет, как принуждение.

Каждое общество имеет систему морали, соответ­ствующую его структуре. Обнаружить и продемонст­рировать ее — это задача «науки морали». При этом она должна использовать окольные пути, ибо то, какова мораль в определенном обществе, лучше всего стано­вится очевидным на примере такого поведения, кото­рое отклоняется от нее и потому вызывает применение социальных санкций. Представление о том, как Дюрк­гейм понимал связь между общественными структура­ми и соответствующими им системами оценок, дает его раннее произведение «О разделении общественного труда» (1893).

В качестве связующего звена между обществом и ценностными представлениями Дюркгейм вводит по­нятие «солидарность» (которое, впрочем, уже встреча­лось у Конта) — как взаимодействие индивидуальных сознаний. Это взаимодействие создает систему общих ценностей и чувств — «коллективное сознание», кото­рое несводимо к отдельным индивидам. Его содержа­ние — коллективные представления — воспринимают­ся индивидом как обстоятельства, которые оказывают на него давление извне. В этом смысле они являются «социальными фактами» и обладают своего рода ре­альностью. Другими словами, Дюркгейм признает за ними их собственную подлинность бытия. Социальные факты настолько же реальны, как и действия отдель­ных индивидов.



Коллективное сознание и возникающая как его след­ствие солидарность отдельных людей являются связу­ющим средством, без которого не существует обще­ственного порядка. Однако его форма и действие опре­деляются структурой общества. В просто структури­рованных, сегментарных обществах индивиды весьма похожи друг на друга и по своим представлениям, и по своей жизненной ситуации, и именно на этом сходстве основывается их солидарность; она является той «ме­ханикой», той действующей силой, которая поддержи­вает общественный порядок. Дюркгейм именует ее механической солидарностью.

В отличие от этого специализация в обществах с раз­витой системой разделения труда обусловливает раз­личия в образе жизни и сознании, которые, однако, не оказывают разрушительного воздействия, поскольку люди зависят друг от друга именно в силу своей раз­личности. Как в организме с различными функциями органов, так и в этих социумах общественное устрой­ство основывается на разделении труда и кооперации, на функциональных связях. Дюркгейм называет его органической солидарностью. Оба типа наличествуют в конкретных обществах в смешанном виде; однако в современных обществах превалируют элементы органической солидарности, а в примитивных, архаичных и традиционных обществах — элементы механической солидарности.



Дюркгейм, наряду со Спенсером, может считаться первым социологом, который рассматривал общество, особенно современное общество с его развитой систе­мой разделения труда, как функциональную связь. Социальные конфликты своего времени он считал па­тологиями, отклонениями, а не структурными детерми­нантами этих обществ. Он считал, что возможно перей­ти к органическому общественному устройству, кото­рое будет в состоянии устранять временные неполад­ки, вызванные классовыми конфликтами, социальны­ми проблемами и т.п.

В «Правилах социологического метода» он объявил овеществление социальных фактов основным требова­нием объективного научного рассмотрения. Социальные факты следует рассматривать как вещи, которые, по­добно вещам в природе, могут быть поняты объективно и эмпирически, т.е. исключив личные оценочные суж­дения «извне»: ценности, мораль для социолога Дюрк­гейм а являются в первую очередь социальными фак­тами, а предметы, объекты изучения науки не являют­ся целью или идеалом. Коллективное социальное пове­дение становится социальным фактом тогда, когда оно приобретает обязательный характер, т.е. когда его на­рушение влечет за собой негативные санкции.

Задачей социологии, согласно Дюркгейму, является установление нормального через выявление девиант-ного поведения, влекущего за собой санкции. Лишь де-виантное указывает на то, что всеми считается нор­мальным. То, что подобная социология узаконивает всеобщую данность и общественное принуждение, Дюркгейм считал положительным моментом, ибо соци­ология должна быть полезной для общества. Как и Конта, хотя и в меньшей степени, чем Спенсера, Дюркгейма интересуют общество и его законы, которые сами себя генерируют и сами себя поддерживают.

Впрочем, он выделял различные типы общества. Не­кий социальный факт «нормален» всегда лишь относи­тельно определенного социального типа на определен­ной фазе его развития. Определение различных типов является задачей так называемой «социальной морфо­логии», которая стоит у истоков любого социологичес­кого анализа. Ведущим принципом классификации об­ществ на различные типы является ориентация на сте­пень организации, т.е. на степень социальной диффе­ренциации от просто структурированных обществ, ко­торые состоят лишь из одного сегмента, до сложно диф­ференцированных.

С помощью сравнительного метода Дюркгейм пы­тался проанализировать отражение определенных со­циальных фактов на всех социальных типах, которые находятся на одинаковой стадии развития. Согласно Дюркгейму, социологическое объяснение складывает­ся из анализа фактов и функций, причем причинами всегда являются социальные факты, а не индивидуаль­ные явления. Если бы за исходный пункт принимались индивидуальные явления, то социологии неизбежно уг­рожала бы опасность стать просто довеском психоло­гии личности. Таким образом, социальные факты явля­ются причинными факторами, нахождение которых позволяет объяснить определенные обстоятельства воз­действием этих причин. Однако в то же время соци­альные факты всегда функциональны, т.е. полезны для коллектива, для целого, для общества, пока они носят принудительный характер. Их функциональность отно­сится к целому и потому независима от их вклада в определенные ясные и специфические политические, экономические или религиозные цели.

То, как он представляет себе подобный социологи­ческий анализ, Дюркгейм продемонстрировал в 1897 году на примере своей работы «Самоубийство». Она стала образцом обоснования социологии как эмпири­ческой науки.

Вначале на основании статистических данных о са­моубийстве Дюркгейм показывает, что не существует однозначной связи между такими индивидуальными со­стояниями, как душевное заболевание, алкоголизм и т.п., и попыткой самоубийства; расовые и наследственные факторы, так же как климатические условия, не обяза­тельно связаны с самоубийством. Затем Дюркгейм анализирует возможные социальные причины — веро­исповедание, семейное положение и обстановку в се­мье, политические обстоятельства. При этом он обна­ружил обратное соотношение между самоубийством и степенью интеграции индивида в религиозное сообще­ство, семью и государство. Ослабление социальных связей, индивидуальная изоляция, согласно Дюркгей-му, являются типичной социальной причиной самоубий­ства в современном обществе («эгоистическое само­убийство»).

По противоположным причинам, из-за исключитель­но сильных социальных связей, самоубийство происхо­дит в других формах общества, поскольку индивиду­альное существование ценится низко («альтруистичес­кое самоубийство»). Не имеет большого значения для современного общества упомянутое Дюркгеймом лишь в сноске «фаталистическое самоубийство», которое обусловлено слишком сильной социальной регламента­цией и контролем. Напротив, большое значение приоб­ретает «аномическое самоубийство», социальной при­чиной которого Дюркгейм считает аномию в обществе. Аномия вызывает ослабление социальных рамок и принуждения, недостаток общественного регулирования и контроля.

Своим исследованием о самоубийстве Дюркгейм хотел доказать, что существуют такие социальные об­стоятельства, которые могут считаться социальными причинами самоубийства, поскольку они подталкива­ют индивида к этому решению, обусловленному инди­видуальными проблемами или ситуацией.

Исследования Дюркгейма в области социального раз­деления труда сыграли важную роль в развитии юри­дической социологии. Состояние общества и господству­ющий в нем вид солидарности, согласно Дюркгейму, проявляются в уровне развития права. Право — это «зримый символ», по которому легче проследить струк­туру общества и уровень коллективного сознания, в то время как тип социальной солидарности — вещь чисто моральной природы, не поддающаяся непосредствен­ному наблюдению. Именно институт права, согласно Дюркгейму, как магический кристалл, высвечивает все социальные отношения. В методологическом плане пра­вовые нормы, считал он, обладают большой ценностью. Обладая более общим, постоянным и материальным характером, они говорят больше о социальных фактах, чем могут сказать чувства и мнения. В соответствии с типологией социальной солидарности Дюркгейм типо-логизирует и право. Репрессивный тип права характе­рен для обществ, в которых господствует механичес­кая солидарность. Такой тип солидарности связан с неразвитым разделением труда, доминирующим кол­лективным сознанием и подчиненным положением ин­дивида по отношению к коллективу. Чем полнее кол­лективное господствует над индивидуальным, тем шире сфера поступков, рассматриваемых обществом как преступления, и соответственно наказуемых. Это про­является в господстве репрессивного права, суть которого в том, что оно преследует и наказывает индивидов за поступки, не устраивающие коллективное сознание.

Для обществ с преимущественно органическим ти­пом солидарности характерен реститутивный тип пра­ва. Реститутивное право ориентировано не столько на наказание, сколько на установление социальной коопе­рации, сближение людей и восстановление справедли­вости. Оно организует совместную жизнь и деятель­ность автономных индивидов.

Первоначально репрессивное право было господству­ющим. Древнееврейское право, к примеру, по мнению Дюркгейма, было всецело репрессивным, ориентиро­ванным на наказание. Впоследствии — начиная с рим­ского права — господство репрессивного права нару­шается, начинает развиваться семейное, договорное, процессуальное, публичное право.

Рассматривая социальный феномен преступности, Дюркгейм подчеркивает, что совершение преступле­ний является нормой для любого общества. Следует пояснить, что Дюркгейм называет нормальным то, что органически присуще обществу и широко распростра­нено. Оценивать социальный факт как норму или пато­логию на абсолютном уровне нельзя: нормой или пато­логией его делает исторический тип общества, социальный контекст. Существование преступности есть норма: «...всегда и везде существовали люди, которые поступали таким образом, что навлекали на себя уго­ловное наказание». Более того, согласно Дюркгейму, наличие преступности свидетельствует о здоровье со­циального организма. Для нормального функциониро­вания общества необходим определенный уровень пре­ступности. Даже у примитивных народов, там, где ин­дивидуальное начало развито очень слабо, существует преступность: отклонения от коллективной модели по­ведения есть в любом обществе. Э. Дюркгейм утверждал, что девиация играет функциональную роль в об­ществе, поскольку девиация и наказание девианта спо­собствуют осознанию границ того, что считается допу­стимым поведением, и выполняют роль факторов, по­буждающих людей подтвердить свою приверженность моральному порядку общества. Дюркгейму принадле­жит идея аномии — общественного состояния, которое характеризуется разложением системы ценностей, обус­ловленным кризисом всего общества, его социальных институтов, противоречием между провозглашенными целями и невозможностью их реализации для большин­ства. Люди обнаруживают, что им трудно координиро­вать свое поведение в соответствии с нормами, кото­рые в данный момент становятся слабыми, неясными или противоречивыми. В периоды быстрых обществен­ных перемен люди перестают понимать, чего ждет от них общество, и испытывают трудности в согласовании своих поступков с действующими нормами. «Старые нормы» уже не представляются подходящими, а но­вые, зарождающиеся нормы еще слишком туманны и нечетко сформулированы, чтобы служить эффективны­ми и значимыми ориентирами в поведении. В такие периоды можно ожидать резкого возрастания количе­ства случаев девиации.

Рассматривая наказание в его историческом разви­тии, Дюркгейм объяснял его в духе функционализма как способ удовлетворить оскорбленное девиацией кол­лективное сознание. Изначально уголовное право и на­казание были, отмечает Дюркгейм, тесно связаны с религией. Право и религия в архаическом обществе находятся в сращенном состоянии: наиболее тяжким преступлением считается осквернение религиозных святынь, кощунство, нарушение запретов. Постепенно право эмансипировалось от религии, господство кол­лективного сознания и механического типа солидарности уступило место индивидуализированному обществу и органической солидарности, и самым наказуемым стало преступление против личности. Величайшей цен­ностью индивидуализированного общества являются че­ловеческая жизнь и неотъемлемые права каждого че­ловека.

Французский правовед Леон Дюги (1859—1928) в своем подходе к праву исходил из основных положений социологической концепции Дюркгейма. Используя введенное Дюркгеймом понятие «социальной солидар­ности», он рассматривает право как один из аспектов солидарности. Согласно Дюги, право имеет социальную природу и составляет социальный факт наряду с дру­гими институтами общества. Основываясь на принци­пе социологического детерминизма и объективизма, за­имствованном им у Дюркгейма, Дюги провозглашает отказ от всего субъективного в праве. Здесь сказалось также влияние Конта с его стремлением избавиться от метафизических конструкций. Основное положение, сформулированное Дюги, гласит, что «публичная власть — это просто факт». Социальную солидарность он также рассматривает как факт и видит в ней только форму взаимной зависимости людей в обществе друг от друга. Особенно сильна такая зависимость между членами одной и той же социальной группы. Людей объе­диняет в общество не только солидарность, но и по­требность в дисциплине, без которой невозможно су­ществование общества. «Всякое общество есть.дисцип­лина, — пишет Дюги, — а так как человек не может жить без общества, то он может жить только подчиня­ясь какой-нибудь дисциплине». Эту дисциплину выра­жают социальные нормы. Социальная норма трактует­ся Дюги как подлинно правовая норма, регламентиру­ющая внешние проявления человеческой воли. Юриди­ческий порядок Дюги определял следующим образом: «Я подразумеваю под юридическими предписаниями, или под более коротким и более удобным выражением «юридический порядок», социальное положение, суще­ствующее на данный момент в соответствии с право­выми нормами, налагаемыми на людей в определенной социальной группе, и с юридическими ситуациями, свя­занными с ними».

Теоретический противник Дюги Морис Ориу (1859— 1929), автор работы «Традиционная социальная наука», разработал теорию институции, базирующуюся на идее о том, что правовые отношения представляют собой систему социального равновесия, соединяющего и при­миряющего индивида и общество. Критикуя устарев­шие представления о предустановленном характере социального порядка, Ориу рассматривает порядок как нечто прогрессивно развивающееся. Правовые отно­шения выполняют функцию гармонизации противобор­ствующих личных и коллективных интересов. Право рассматривается Ориу как тотальный регулятор, урав­новешивающий все сферы жизнедеятельности общества.

Евгений Эрлих (1862—1922), австрийский правовед, разработал концепцию, получившую название «свобод­ного права». Будучи основоположником социологии права, он призывал искать его истоки в социальных ассоциациях и существующем в них порядке: «Чтобы понять истоки, развитие и сущность права, следует прежде всего изучить порядок, существующий в обще­ственных союзах. Причина неудач всех предшествую­щих попыток объяснить право состояла в том, что они исходили от правовых предписаний, а не из этого по­рядка»1 . Эрлих прямо заявляет, что право определяет­ся социальными отношениями. Общество существует в ассоциациях, или союзах, которые Эрлих подразделяет на два больших класса — «самобытные» и «новые». К. самобытным союзам он относит все естественным пу­тем образовавшиеся социальные ассоциации: семью, род, семейную общину. Новые союзы — это ассоциа­ции, образовавшиеся в ходе целенаправленной деятель­ности людей: государства, политические партии, проф­союзы, производственные объединения и т.д.

1 Цит. по: История политических и правовых учений: Учебник для вузов. 2-е изд. М., 2000. С. 678.

 

Право рассматривается Эрлихом как система са­мопроизвольно сложившихся норм социального поряд­ка, регулирующих жизнедеятельность союзов. Эти нор­мы вытекают из «непосредственного наблюдения жиз­ни, торговли, обычаев, привычек, организационных и уставных положений различных союзов, как признан­ных законом, так и игнорируемых и даже отрицаемых им». Согласно Эрлиху, существует два уровня такого порядка: первый уровень составляют нормы, форми­рующиеся в ходе судебной практики (нормы решений), второй — нормы, сложившиеся в повседневной деятель­ности людей (организационные). Такое удвоение отра­жает реально существующий дуализм «книжного» и «живого» права.

Живое право составляют «факты права», подразде­ляемые Эрлихом на четыре типа. К первому типу он относит обычай, на основе которого регулировалась жизнь в самобытных союзах. Новые союзы, в отличие от самобытных, опираются преимущественно не на обычай, а на правовые документы — договор, закон, конституцию. Второй тип — господство — это право­вые факты, связывающие правовой статус, то есть со­вокупность прав и обязанностей, индивида с его соци­альным статусом. Третий тип — владение — отражает факт обладания и свободного распоряжения матери­альными ценностями и благами. Из владения выраста­ет право частной собственности. К четвертому типу, который составляет правовое волеизъявление, относятся документальные выражения личной воли индивида: договоры, дарственные, завещания и т.д.

Эрлих подчеркивает, что предшествующее ему пра­воведение изучало только правовые нормы. Для социо­логии же изучение норм само по себе значит мало. Что­бы действительно вскрыть закономерности реальной правовой жизни, необходимо исследовать реальную жизнь общества. Он пишет: «Исследование живого права и есть то, с чего нужно начинать социологию права»1. Нужно обратиться к изучению конкретной пра­вовой практики, отношений власти и права, договоров и завещаний. Важнейшим источником информации для социологии права, согласно Эрлиху, является право­вой документ: «Даже единственный взгляд на совре­менную правовую жизнь показывает, что над ней в по­давляющей части господствует не закон, а деловые документы»2. В документах под конкретными деталя­ми всегда обнаруживается типичное, повторяющееся содержание, из которого и можно вычленить понима­ние живого права.

1 Ehrlich E. Grundlegung der Sociologie des Rechts. Mtinchen und 1913. S. 405.

2 Ibid. S. 400.

Факты права должны рассматриваться в историчес­ком развитии. Согласно Эрлиху, развитие фактов пра­ва шло от естественно, стихийно вырабатывавшихся форм сохранения сложившегося порядка на основе обы­чая к образованию «новых союзов» и связанному с ним целенаправленному нормотворчеству. Это этап, назы­ваемый им «правом юристов». Наконец, последним, высшим этапом является государственное законотвор­чество. Право, стихийно возникающее и функциониру­ющее в повседневной жизни общества, Эрлих обозна­чает термином «право первого порядка». Право юристов, целенаправленно творимое ими для решения воз­никающих в обществе конфликтов и споров, — это право «второго порядка». Взаимодействие правовых норм различных уровней — стихийно-бытового, права юрис­тов и государственного — образует ткань живого пра­ва, которое в действительности и регулирует социальные отношения.

Свободно-правовое движение, основателем которо­го является Эрлих, также косвенно связано с его кон­цепцией живого права. Суть его в идее недостаточнос­ти уже разработанного законодательства для разреше­ния всех возможных в обществе конфликтных ситуа­ций. Как писал Эрлих, «желание все право какого-ни­будь времени или народа поместить в параграфы зако­нодательного уложения приблизительно так же разум­но, как если бы поток попытаться заключить в пруд»1.

1 Цит. по: Марчук В.П. «Свободное право» в буржуазной юриспруденции. Критика концепций Е. Эрлиха. Киев, 1977. С. 107.

 

Поэтому судебная практика, считает он, должна вклю­чать в себя процесс «свободного нахождения права», то есть реального правотворчества судьи в ходе приня­тия решения. Несмотря на то, что судья обязан руко­водствоваться в своих решениях уже существующими нормами права, на самом деле они лишь служат огра­ничителями и наводят его на путь самостоятельного творчества. Развитие судебной практики опережает развитие законов, будучи подлинным живым правом, растущим из практической социальной жизни. Свобод­ное нормотворчество судьи нельзя, подчеркивает Эр­лих, считать его произволом, когда речь идет всего лишь о восполнении пробелов в законодательстве. Свобод­ное нахождение права тем более необходимо, считает он, что юридическое образование, получаемое судья­ми, обучает только «филистерскому праву», оторванному от жизни. Изучаемое право — это всего лишь совокупность правовых норм, на основе которых судья может принять решение. В жизни же действует право другого типа, гораздо более широкое, чем норма. По­этому Эрлих приходит к выводу: центр тяжести разви­тия права — не в законодательстве, а в самом обще­стве. Юридическая практика сама по себе не выража­ет жизни.

Фактически Эрлих пришел к выводу о социальном характере права. Он подчеркивал, что правоведение и юридическое образование оторвались от практики, пра­вовые нормы отстали от реальной жизни. Жизнь и по­ведение людей, согласно Эрлиху, гораздо больше уп­равляются логикой развития сообщества, нежели нор­мами права. Поэтому любое правоведение, по Эрлиху, может быть только социологией права.

Немецкий правовед Герман Канторович (1877— 1940) утверждал, что социологический подход к изуче­нию права нуждается в признании как формального нормативного, так и «свободного» права. Под формаль­ным он понимает право, процесс формирования кото­рого уже завершен. Свободное же право — это право в состоянии становления, то есть просто еще не ставшее формальным, или желаемое право, то есть правовые нормы, которые субъект хотел бы видеть формальны­ми. Согласно представлениям Канторовича, социология права — это теоретическая дисциплина, изучающая социальную действительность посредством обобщения в перспективе правовых целей. В этом контексте соци­ология права противостоит догматической юриспруден­ции, изучающей правовые нормы в содержательном аспекте. Социология права не касается содержания норм: она рассматривает цели права сквозь призму ценност­ного подхода. Правовые нормы выступают для него в качестве социально полезных целей, служащих мери­лом при оценке субъективных интересов.

Понятие «свободного права» Канторович интерпре­тирует как нечто родственное понятию «естественного права» в том смысле, что оно как бы стоит над государ­ственным формальным правом. Однако он считает, что свободному праву должна быть положена и граница: оно должно быть признано государством и опираться на его силу и власть: «Если в главном отношении наше свободное право и находится в существенном родстве с естественным правом, то я должен, однако, подчерк­нуть, что во всех остальных отношениях они отличают­ся одно от другого. Для нас же, кто может признать юридически ценные учения мыслителей XVII и XVIII веков, но не принимает их метафизических заб­луждений, для нас, детей XIX века, мир является по­стоянно изменяющимся и развивающимся, наше сво­бодное право такое же преходящее и хрупкое, как сами звезды. Кроме того, наше понимание права отличается от естественного права с еще одной точки зрения. Ис­торическая школа научила нас, что любое право и, та­ким образом, каждое свободное право является пра­вом, только если оно носит позитивный характер; не существует права, происходящего от природы; право только тогда является правом, когда за ним стоит власть, воля, признание. Если подумать об этом, то естествен­ное право, философия права XX века выглядит сходной с философией права Пуфендорфа и Вольфа»1.

1 Цит. по: Кульчар К- Основы социологии права. М., 1981. С. 84-85.

 

В дальнейшем Канторович обращается от исследо­вания позитивного права к поиску источников юриди­ческих норм. В своей последней работе «Определение права» он опирается на обширный этнологический ма­териал. Признак «юстициабельности» отличает правовую норму от других норм. Это означает, что только правовые нормы дают возможность вынесения реше­ния. Но юстициабельность — лишь возможность реше­ния, но не само реальное решение. Право — это сумма предписывающих внешнее поведение социальных пра­вил, рассматриваемых в качестве справедливых.

Макс Вебер(1864—1920) — классик немецкой соци­ологии. В отличие от своих предшественников, он не считал социологию отдельной самостоятельной наукой, выводя «социологическую перспективу» из других наук, преимущественно из исторической политэкономии.

Социально-философская концепция Вебера постро­ена на последовательном проведении идеи о том, что магистральное направление социального развития за­падных обществ составляет нарастание рациональнос­ти экономических отношений, системы социального уп­равления, духовности и культуры. Это всеобщее дви­жение от архаического мироощущения, основанного на традиции, к «расколдовыванию мира», то есть раскры­тию в нем рациональных смыслов и связей.

Известность Веберу принесла работа «Протестант­ская этика и дух капитализма» (1904), в которой он исследовал культурно-мировоззренческие причины раз­вития западного капитализма как экономической и со­циальной системы, основанной на принципе рациональ­ности. Согласно Веберу, капитализм характеризуют ра­циональное право и рациональное управление, а также интернационализация принципов методически-рацио­нального поведения в рамках практического поведения людей. Вебер понимал современный капитализм как культуру, крепко укоренившуюся в ценностных пред­ставлениях и мотивах действий и во всей жизненной практике людей его эпохи.

Экономическая рационализация предполагает спо­собность и склонность человека к рациональному действию на практике. Вебер понимал капитализм как социоэкономическую систему, которая коренится в об­щих действиях людей, а не в экономических действиях отдельных личностей (предпринимателей, политиков) или конкретных групп. Протестантская этика, особен­но ее аскетическая разновидность, внесла немалый вклад в культурное осмысление современного капита­лизма. Особую роль сыграли такие его черты, как иде­ал профессионального труда и «внутримирской аске­тизм» (в противоположность «внемирскому аскетизму», например, буддийских монахов), т.е. предписание скром­ного образа жизни в сочетании с активной деятельнос­тью в миру и неутомимым трудом.

Эти стимулы, берущие свое начало в религии, про­должали существовать даже после того, как исчезли собственно религиозные импульсы. Вера исчезла, а методически-рациональная форма поведения осталась. Вебер рассматривал современный ему капитализм от­нюдь не как основывающийся на религии, а видел в ней скорее «пустую скорлупу», которая без духовного на­полнения была близка к механическому окаменению.

Работа «О категориях понимающей социологии» по­священа раскрытию принципов веберовского социоло­гического подхода, значительно отличавшегося от под­хода его современника Дюркгейма. Суть его заключа­ется в осознании принципиального различия, существу­ющего между социологией и естественными науками. Если современники Вебер а стремились как раз к пост­роению социальной науки по аналогии с науками о при­роде, то Вебер подчеркивает, что роль наблюдателя в естественных науках позволяет ему делать верные вы­воды, оставаясь на позициях внешнего наблюдения. В социальных науках, напротив, речь идет о субъек­тивных действиях людей, обладающих сознанием, и по­тому их поведение нельзя понять «извне», а можно только «изнутри», раскрыв для себя те субъективные смыс­лы, которые индивиды вкладывают в свои действия. Социология, по Веберу, так же как и психология, изу­чает поведение индивида или группы индивидов. Но она в отличие от психологии интересуется человечес­ким поведением в том случае и постольку, если и по­скольку личность вкладывает в свои действия опреде­ленный смысл. Следовательно, ключевым аспектом со­циологии является, согласно Веберу, изучение намере­ний, ценностей, убеждений и мнений, лежащих в осно­вании человеческого поведения. Для обозначения про­цедуры постижения смысла Вебер пользовался катего­рией «понимание» (Verstehen). Он предложил концеп­цию понимания как метода, предваряющего и делаю­щего единственно возможным социологическое объяс­нение. С помощью этого метода социологи мысленно стараются стать на место других людей и идентифици­ровать их мысли и чувства. Такой метод Вебер назвал «понимающей социологией».

Предметом «понимающей социологии» Вебера яв­ляется социальное действие. Он определяет его как:

1) направленное на действие другого в соответствии с субъективным смыслом действующего;

2) определенное в своем характере благодаря этой соотнесенности;

3) действие, которое можно объяснить этим субъективным смыслом.

Социальное действие понятно нам на основании на­шего собственного опыта, а не только как наблюдаемое и объясняемое извне. Вебер считает как понимание, так и объяснение необходимыми методологическими аспектами наук о культуре. Поэтому социология для него — это «наука, задачей которой является понять социальное поведение, объяснив его, и тем самым вскрыть его причины и следствия».

Большое значение в методологии Вебера имеет по­нятие идеального типа; Вебер изложил его в работе «Объективность социально-научного и социально-поли­тического познания» (1904). Поскольку Вебер считает социальные науки науками историческими, он указы­вает на то, что формирование понятий в этих науках всегда является формированием типов, т.е. обобщени­ем конкретных исторических явлений. Идеальные типы не являются отражением действительности, это нере­альные, т.е. мысленные, конструкции, которые могут быть использованы в целях анализа как «типы в чис­том виде», т.е. сконструированы как абстрактные понятийные образования, которые служат инструментом познания действительности, однако сами как таковые в действительности не существуют.

Такими идеальными типами являются выделенные Вебером типы социального действия и типы господства.

Согласно веберовской типологии, в истории суще­ствует три типа господства: харизматическое, тради­ционное и легальное. Харизматический тип господства характеризуется подчинением в силу веры в сверхъес­тественные качества его носителя. Такова власть кол­дунов и шаманов, пророков, египетских фараонов, вож­дей архаических племен, а также диктаторов и вождей тоталитарных режимов. Легитимность такого господ­ства полностью основывается на магической силе вож­дя, наличие которой подтверждается чудесами, побе­дами, благополучием подданных. Если представления о сверхъестественной силе вождя не подтверждаются и даже опровергаются практикой, например, в случае военных поражений, голода, стихийных бедствий или просто его собственной болезни и старости, его власть и авторитет могут полностью исчезнуть.

Традиционный тип господства опирается на легитим­ность и традицию. В основном на патриархальная власть: отца и мужа — над членами семьи, господина над крепостными, хозяина над слугами, феодального сеньора — над вассалами, монарха — над подданны­ми. Хотя традиционное господство опирается на кор­пус продиктованных традицией норм, по сути все же это свободный произвол господина. Этот тип господ­ства основан на чисто личных, а потому иррациональ­ных отношениях зависимости.

Харизматический и традиционный виды господства в прошлом были тотальными. Однако с модернизацией и рационализацией всех общественных отношений воз­никает новый тип господства — легальный, то есть ос­нованный на законе. Здесь подчинение основано на принципе занимаемой должности в бюрократическом аппарате. Человек приобретает властные полномочия не в силу своих личных качеств или происхождения, а потому что занимает определенную должность, и утра­чивает их, когда теряет должность. Право на занятие должности должно быть юридически оформлено. М. Ве-бер писал, что «возникновение современного западного государства, как и западных церквей, было в значи­тельной степени делом юристов». Иррациональность харизматического и традиционного господства была побеждена на Западе юридической рациональностью. К субъектам легального господства относятся совре­менные государственные чиновники, должностные лица, выборные носители законодательной и исполнительной власти, судьи и т.д. Их деятельность в этом качестве опирается на рационально установленные нормы (за­коны, предписания, директивы, правила).

Социология права М. Вебера изложена в работе «Экономика и общество» (1922). Эта дисциплина была важна для него потому, что позволяла ближе подойти к проблеме утверждения в обществе рациональности. Со­гласно представлениям Вебера, предметом социологии права являются социальные действия, рациональный смысл которых обусловлен содержанием правовых норм. В отличие от правоведения, исследующего объек­тивный смысл норм права, социология права изучает их субъективный смысл, тот, который индивиды кладут в основу своих действий. Для Вебера правовое глубоко отлично от нравственного и морального. Оно связано с феноменом господства и образует особое явление — «легитимный порядок» общества. Легитимный порядок организует относительное единообразие социального поведения людей благодаря тому, что обладает «значи­мостью», смыслом, доступным пониманию. Такая зна­чимость порядка, согласно Веберу, может быть эмпи­рической и нормативной. Нормативная значимость — это объективный смысл порядка, выраженный в нор­мах права. Объективность нормативной значимости подразумевает общеобязательность правовых норм для всех людей. Эмпирическая значимость порядка не тож­дественна нормативной, она гораздо шире, поскольку вбирает в себя все субъективные смыслы, вкладывае­мые в него индивидами. Именно эмпирическая значи­мость порядка составляет предмет понимающей соци­ологии права.

Легитимный порядок, согласно Веберу, сохраняется и поддерживается внешними и внутренними гарантия­ми. К внутренним гарантиям относятся эмоциональная приверженность порядку, рациональная убежденность в необходимости нравственных ценностей, религиозная вера в освященность именно такого порядка. Внешнюю гарантию составляют условность и право. Условность — это угроза санкций общественного мнения в случае нарушения порядка. Право является гарантией сохра­нения порядка благодаря системе принуждения и на­личию специального контингента людей, профессиональ­но занятых охраной порядка. Правовой персонал — особая категория людей, занятая контролем за соблю­дением норм права, — является его носителем и свиде­тельствует о существовании его как особой реальнос­ти. Реальность права, представленная в отношениях господства, развивается исторически в направлении от иррационального к рациональному. Об этом говорит тот факт, что правовой персонал архаических обществ принадлежал к иррациональному типу (фараон, шаман), а правовой персонал современного общества — к типу рациональному (юрист, менеджер, образованный поли­тик). Как утверждает Ж- Кдрбонье, «можно говорить о законе Вебера, звучащем следующим образом: прогрес­сивное развитие права идет в направлении его рацио­нализации, которая включает все возрастающую спе­циализацию и бюрократизацию»1.

1 Карбонье Ж- Юридическая социология. С. 118.

Фердинанд Теннис(1855—1936), виднейший немец­кий социолог, вошел в историю социологической мысли благодаря книге «Община и общество». В то же время остальные его работы, а их насчитывается около 900, мало изучены, а его огромный вклад в социологическое изуче­ние преступности почти полностью проигнорирован.

Между тем Теннис опубликовал не менее 34 работ по проблемам преступности (22 научные статьи, три книги идевять обзорных статей) и 17 статей, анализи­рующих криминальную статистику. Идеи Тенниса о стратегии борьбы с преступностью соответствуют его основной теоретической концепции — дихотомии «об­щины» и «общества». Община и общество — две иде­ально-типические формы социальности, в каждой из которых можно различить «патологию» и «нормаль­ность». Теннис выделил негативные виды поведения, порожденные условиями общества и общины. Он ут­верждал, что социальные изменения, вызванные эволюцией общины, ее перерождением, влекут за собой определенные формы преступления, и стремился пере­смотреть определения преступления и классификацию правонарушений применительно к новым обстоятель­ствам, в частности, к процессу урбанизации.

С его точки зрения, обществу и общине присущи разные типы преступности, проистекающие из разных типов ориентации общественного сознания. В частно­сти, в работах, посвященных исследованию преступле­ния, Теннис проводит дистинкцию между преступлени­ем и правонарушением — двумя категориями нака­зуемых деяний. Преступление он определяет как наме­ренное нарушение правовых норм, а правонарушение — как намеренное или ненамеренное отклонение от норм, определенных государственным законодательством. Более того, Теннис различал типы преступлений в за­висимости от психологического состояния правонару­шителя и социальных условий преступления. Напри­мер, он отделял мошенников от преступников, — клас­сификация, соответствующая различию между преступ­лениями, прямо или косвенно вытекающими из соци­альных условий. В категорию мошенников входят воры и жулики. Мошенники сознают материальную цель сво­его преступления, поэтому считают незаконные действия средством ее достижения, т.е. они совершают тип пре­ступления, характерный для общества, движимого со­знательной волей. Преступники — это правонаруши­тели, осужденные за убийство и другие насильствен­ные действия, поджигатели и т.п. Они действуют вне моральных норм, часто встают на путь насилия, жесто­кости, проявляя естественную инстинктивную волю, в чем Теннис видел характерную особенность общинного поведения.

Методологический подход Тенниса к изучению пре­ступления был связан с шедшей в то время дискуссией о статистике — является ли она наукой или методом. Теннис считал, что статистика — это и метод, и наука. Как наука она изучает природные и социальные осо­бенности населения той или иной страны, а как метод представляет собой социографию, объединяющую ко­личественные и качественные методы эмпирического описания морального и социального состояния обще­ства.

Теннис вскрыл методологические трудности в исполь­зовании действительной статистики преступлений. Он понял, что официальная статистика обычно не соответ­ствует комплексной картине всех преступлений, посколь­ку, например, не регистрирует коммерческих махина­ций и нераскрытых преступлений, а также не делает отличий между случайными и профессиональными во­рами. Поэтому он утверждал, что эмпирико-социологи-ческое исследование, в основу которого положена толь­ко социальная статистика, не может быть достаточным, и предлагал дополнить его наблюдениями.

Свое первое эмпирическое исследование преступ­ных действий Теннис провел на материале Гамбург­ской портовой забастовки 1896—1897 годов, доказывая, что преступления, совершенные в тот момент, обуслов­лены социально-экономическими условиями жизни ра­бочих. Вторая, наиболее интересная, часть эм­пирических исследований преступности касается пре­ступников, заключенных в тюрьму в немецкой земле Шлезвиг-Гольштейн и за ее пределами в период с 1874 по 1914 год. Здесь для сбора данных Теннис пользовал­ся методом интервью, а также полагался на официаль­ные доклады и статистику преступлений из других тю­рем. Главной целью исследования Тенниса было изуче­ние связи вида преступления с условиями жизни и про­исхождением преступника (сельским или городским) для доказательства тенденции перерастания общинного сознания в общественное. Кроме того, Теннис изучал влия­ние этой тенденции на разные типы правонарушителей — мошенников и преступников. Анализируя свои данные, он впервые рассчитал процент местных воров относительно мужского населения в рассматриваемой области. Теннис измерил и другие социальные показатели:

1) благосостояние, измеренное как средний доход, выведенный из налоговых поступлений;

2) жилищные условия, измеренные отношением количества жильцов к размеру дома;

3) уровень образования, измеренный как относительное число грамотных;

4) нравственный уровень, измеренный относительным числом внебрачных детей. Далее он исследовал влияние этих параметров на формирование воровских наклонностей соответственно в городе и деревне.

Теннис подчеркивал, что наказание должно соответ­ствовать тяжести преступления. Он призывал к совер­шенствованию уголовного законодательства, к созданию условий, способствовавших реабилитации преступни­ков, и подчеркивал, что существовавший в его время режим осуждения заключенных часто служит причи­ной морального и физического распада заключенного и появления более изощренных преступников, умело из­бегающих наказания.

Таковы основные аспекты социологии преступности Тенниса. Однако несмотря на неоспоримость его за­слуг и признанность его как классика социологии, его идеи никогда не находили восторженного приема, в отли­чие от идей Вебера, Дюркгейма или Зиммеля. Неко­торые ошибочные трактовки суждений Тенниса, в осо­бенности Сорокиным и Парсонсом, породили преврат­ное представление о его романтическом идеализме.

Очень часто против Тенниса выдвигают обвинение в том, что в основе его доводов лежит упрощенное представление о взаимозависимости индивидуальной воли и общества и что его идеально-типические понятия об­щины и общества мешали ему обнаружить негативные социальные отношения. Однако критика того, что Тен­нис не объяснил или не мог объяснить, негативные со­циальные факты, предстает особенно беспочвенной в свете исследования преступности. Теннис рассматривал преступление как явление, вызванное прежде всего социальными (прямыми или непрямыми) и частично экономическими противоречиями общества. Свою точ­ку зрения он четко выражал в статьях, посвященных «Правилам социологического метода» Дюркгейма, не соглашаясь с мнением последнего в оценке преступ­ности как нормального явления социальной жизни.

Таким образом, социология преступности Тенниса дает импульс к переосмыслению его социального про­екта в целом1.

1 См.: Deflem M. Ferdinand.Tonnies on crime and society an unexplored contribution to criminological sociology // History of the human sciences. L, 1999. Vol. 12. № 3. P. 87-116.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!