Главная Обратная связь Поможем написать вашу работу!

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Поле аргументации и его характеристики



Традиционно поле аргументации определялось как совокупность «спорного положения, множества аргументов с вытекающими из них тезисами, правилами приемлемости доводов» [Курбатов, 1996, с. 194]. Данное определение описывает поле аргументации как один из структурных компонентов аргументативного процесса и не учитывает коммуникативной обусловленности аргументирования. Более продуктивным является представление поля аргументации в качестве коммуникативно-предметного пространства. Коммуникативно-деятельностный подход к аргументации позволяет рассматривать поле аргументации как область проявления аргументативной деятельности с позиций структуры аргументации, статуса и функций субъектов аргументирования, особенностей творческого моделирования аргументативного процесса, места и времени осуществления аргументации, учета предметного наполнения и т. д.

Поле аргументации – трехмерное пространство, которое характеризуется мерой формы, мерой содержания и мерой сопряженного функционирования.

Мерой формы поля аргументации является его структура. Поле аргументации включает в себя как минимум двух субъектов аргументирования (S1 и S2), спорное положение как предмет аргументирования (СП), тезисы (Т), многоаспектно раскрывающие спорное положение, систему аргументов (al…an), ситуативный компонент (sit). Схематично это выглядит следующим образом:

Рис. 4.2. Мера формы поля аргументации

Мера содержания поля аргументации определяется взаимодействием субъекта аргументирования с его коммуникативным и предметным окружением. Коммуникативное взаимодействие определяют информационные потоки, которыми оперируют субъекты аргументирования, способы моделирования и структурирования информационного пространства, степень креативности каждого из субъектов. Предметное взаимодействие определяет материальное окружение субъектов аргументирования. Схематично это выглядит следующим образом:

Рис. 4.3. Мера содержания поля аргументации

При сопряжении компонентов формы и содержания поле аргументации начинает функционировать как феномен времени и пространства, которые приобретают аргументативные характеристики. Время существования поля аргументации является временем универсальным, соединяющим прошлое, настоящее и будущее. Компонент настоящего обусловлен тем, что аргументация происходит сейчас (now). Компонент прошлого обусловлен наличием определенного опыта и объема информации у субъектов аргументирования до начала аргументации. Компонент будущего представляет собой возможность моделирования аргументативного процесса субъектами аргументации и прогнозирование результата. Аргументативное пространство включает в себя кроме собственно физического пространства еще и информационное, интеллектуальное, культурологическое и другие виды пространств.



Таким образом, поле аргументации характеризуется сложным составом. Поле включает субъектов, информацию, коммуникацию, материальные объекты, процессы, когнитивные модели и т. д. Наличие внешних и внутренних характеристик, динамическое развертывание пространственного и временного компонентов определяют поле аргументации в качестве сложного объемного образования и делают возможным представление поля как основу репрезентации когнитивной модели аргументации. Поле аргументации не только является базой проявления когнитивной модели, но и само, в свою очередь, диктует образу текста аргументативные характеристики. Развертывание аргументативной деятельности в поле аргументации осуществляется как процесс преобразования А-намерения в А-уверенность при учете требований аргументативных характеристик поля. Именно поле аргументации требует трансформировать информацию, которая содержится в образе текста, в аргументативную информацию (что осуществляется на этапе межтекста).



Этапы порождения аргументативного текста описываются следующим образом. На первом этапе формируется образ текста в качестве идеи «я буду/хочу говорить о чем-либо». Второй этап (межтекст) включает А-намерение в поле аргументации. Субъект1 производит анализ аудитории, определяет способы моделирования информации и способность аудитории к структурированию пространства, выбирает адекватные шаблоны бытового мышления. Второй этап преобразовывает модальность «я буду» в аргументативную модальность; образ текста приобретает аргументативные характеристики. Третий этап (квазитекст) трансформирует А-намерение в А-уверенность (в тексте формируется модальность «Я знаю, что произошло то-то»). В результате всех преобразований после выбора адекватных языковых средств появляется собственно текст.

Итак, аргументативный текст появляется как завершающий этап деятельности когнитивной модели аргументации. Его появление осуществляется на базе функционирования поля аргументации.

(обратно)

Текст и другие тексты

Отношение текста (данного конкретного к другим) вошло в сферу интересов теории текста на современном этапе ее развития, хотя своими корнями эта проблема уходит в филологию как практическую деятельность: прежде всего переводческую, в область библиографических описаний произведений печати, обучения (традиционные виды работы по развитию речи: изложение, пересказ, сочинение др.).

В 70 —80-е годы XX в. фокус интересов теории текста переместился с отдельно взятого текста на текст в его связях с человеком, окружающими текстами, на совокупность текстов. Этому способствовали такие фундаментальные изменения современной науки последней четверти века, как развитие системного подхода, принципа деятельности, антропоцентрический поворот, которые стали своего рода визитной карточкой науки нашего времени, а также идеи о взаимодействии текстов, высказанные в предыдущие десятилетия. Имеется в виду, например, концепция чужой речи М.М. Бахтина и филологов его круга, функциональная по своей сути. В соответствии с этой концепцией чужая речь в тексте интерпретируется как переработка и передача чужого высказывания [Волошинов 1929, с. 150 и след.]. В более широком плане мысль о взаимодействии текстов проведена в посмертной публикации М.М. Бахтина: «Текст как высказывание, включенное в речевое общение (текстовую цепь) данной сферы. Текст как своеобразная монада, отражающая в себе тексты (в пределе) данной смысловой сферы. Взаимосвязь всех смыслов (поскольку они реализуются в высказываниях).



Диалогические отношения между текстами и внутри текста» [Бахтин 1997, с. 228].

Отношение текстов друг к другу нашло ряд интерпретаций. Преимущественно это суждения, которые высказываются при описании материала, представляющего собой ту или иную текстовую совокупность. Отношения между текстами осмыслены с позиций учения о синтагматике и парадигматике языка (В.А. Кухаренко, Е.А. Яковлева и др.), о порождении, пониманиии и образовании текстов (М.Я. Дымарский, Е.С. Кубрякова, Л.М. Майданова, Л.И. Мурзин, A.A. Чувакин и др.), об интерпретации текста (В.В. Васильева, В.А. Кухаренко, H.A. Фатеева и др.), об эвокации (A.A. Чувакин, Т.А. Ашихмина, Т.Н. Василенко, С.И. Везнер, H.A. Волкова, A.C. Гавенко, Т.Н. Никонова, О.В. Новиченко (Марьина), С.Н. Пешкова, Е.А. Савочкина, О.С. Саланина и др.) и др.

Приведенный перечень показывает следующее:

• фактически признается совокупность текстов как феномен;

• в составе текстовой совокупности между текстами выделяется несколько типов отношений, устанавливающихся в процессах:

– порождения и понимания текста;

– функционирования текста;

– образования текста.

Рассмотрим названные типы отношений.

Отношения между текстами, устанавливающиеся в процессе порождения и понимания текста, включают отношения текстопорождения и отношения текстопонимания.

Отношения текстопорждения связывают друг с другом тексты, участвующие в процессе порождения данного текста как продукта, и с последним. Поэтому в совокупности текстов, связанных этим типом отношений, входят помимо текста как продукта еще и тексты, принадлежащие данному говорящему, а также чужие, но осваиваемые и используемые им в процессе порождения собственного, а иногда и включаемые в него (при эвокации). Это разного рода «заготовки» говорящего. Они могут быть зафиксированы на письме, в собственной памяти или памяти компьютера и т. д.

К такого рода текстам-«заготовкам» относятся тексты ряда жанров – планы, фрагменты, выписки, цитаты и др. – будущие коммуникативные блоки будущего текста как продукта. Как свидетельсвуют исследователи творчества И. Ильфа и Е. Петрова, работая над «Золотым теленком», писатели составляли обширные списки «аттракционов» (сжато сформулированных сюжетов) и «отыгрышей» (черновых набросков будущих юмористических отступлений). Попадая в роман, например, отыгрыши приобретали на его страницах острое сатирическое звучание. Так, запись «Чем люди занимаются с голодухи – лотереи, графология, живое фото, почерк с разных сторон, мелкие изобретения» переросла в главе «Снова кризис жанра» в рассуждение о маленьком и большом мирах (Ильф И., Петров Е. Соч.: В 5 т. М., 1961. Т. 2. С. 535–536).

Эти «заготовки» могут представлять собой и тексты сознания говорящего, которые актуализируются в процессе текстопорождения. Таковы, например, по данным A.B. Попова, развивающего идеи Ю.М. Лотмана, символы, трансформирующиеся в текст: многие тексты современной русской поэзии Горного Алтая представляют собой трансформации символов гора, кедр, река, конь [Попов 2006].

В отношения текстопонимания входят тексты, участвующие в процессе понимания данного конкретного текста, и последний как продукт понимания (в его фактически бесчисленных интерпретациях). По своей жанровой природе они напоминают тексты, составляющие совокупность текстов, связанных отношениями текстопорождения. В разных жанровых формах существует и текст как продукт понимания – в оценочных и квалификативных суждениях, суждениях здравого смысла, обзорах и рецензиях, тезисах, конспектах, лозунгах, призывах, цитатах, «заметках на полях» и др. Поэтому в текстовую совокупность входит широкий спектр текстов устных, письменных, электронных, текстов сознания, текстов поведения и пр. См., например, разные истолкования, данные студентами знаменитому тезису К. Маркса «Философы лишь различным образомобъясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»: «Философ, по мнению Маркса, не должен объяснять мир, мир уже объяснен философами. Философ должен изменять мир» (студент А.Б.); «Все философы до Маркса объясняли мир неправильно. Теперь его надо „дообъяснить“ и „переобъяснить“, после этого его можно изменять» (студент В.Г.).

Отношения между текстами, устанавливающиеся в процессе функционирования текста, включают отношения парадигматические и синтагматические; интертекстуальные и гипертекстальные; деривационные.

Парадигматические и синтагматические отношения. В.А. Кухаренко [Кухаренко 1988], исследуя художественные тексты в духе идей В.Я. Проппа о моделируемости волшебной сказки [Пропп 1928], пришла к выводу о том, что в основе текстовой парадигмы, как и парадигмы языковой, лежат ассоциативные отношения между объектами – в данном случае целостными текстами, самостоятельными, не зависящими друг от друга. Исследователем выделены три парадигмы текста: жанровая, функционапьно-стилевая, индивидуально-авторская. Позднее этот список был пополнен тематической парадигмой.

В текстах каждой из парадигм присутствует свой набор парадигмообразуюгцих признаков. Так, описывая рассказы-анекдоты В.М. Шукшина, Т.Н. Никонова показала, что они формируются на основе художественной эвокации таких особенностей анекдота, как смеховость, игровое начало, парадоксальность, краткость [Никонова 2002].

Принципы парадигматизирования, разработанные В.А. Кухаренко, существенны и за пределами материала художественной речи: признаки жанра, стиля, автора и темы суть атрибут любого текста. Отдельного замечания требуют основания индивидуально-авторской парадигмы: если они значимы для текстов генеральной совокупности, то следует снять указание на индивидуальность автора. Дело в том, что существует большой массив текстов стандартных: аннотации, транспортные и магазинные диалоги, многие реактивные реплики (типа «Ах!») и др. Далее: наряду с индивидуальным автором в коммуникативной практике имеет место автор, например, коллективный, групповой и др. Так, по данным П.А. Маняшша [Манянин 2007], фигура автора текстов газетной рекламы недвижимости и риэлтерских услуг включает как минимум две составляющие: фирму, коммуникативная деятельность которой коррелирует с текстом как замыслом, и редактора, чья коммуникативная деятельность коррелирует с контекстом / средой реализации замысла в новом тексте-1.

В основе синтагматических связей между целыми (художественными) текстами В.А. Кухаренко указаны такие типы синтагматических объединений текстов, как цикл и эпопея. Но в синтагматическую цепочку могут входить и тексты нехудожественные: всякий текст в пространстве соседствует с другими. См., например: тексты газетного номера (составного текста, по терминологии Э.А. Лазаревой); текст телепередачи и прерывающий его текст рекламы; вопросно-ответный диалог; совокупность объявлений, помещенных под одной рубрикой или на одной доске объявлений, и др.

Текстовая синтагма и парадигма, в сравнении с языковой, в большей степени подвержена воздействию Homo Loquens. Прежде всего сам факт вхождения/невхождения текста в синтагму или парадигму зачастую устанавливает именно говорящий (пример: перечень документов, прилагаемых к заявлению о поступлении в учебное заведение высшего или среднего профессионального образования). Он же активно влияет и на устройство парадигмы и синтагмы (изменение социальных условий в современной России не только вызвало к жизни жанровые парадигмы, например, PR-овских текстов, но и в течение 20–25 лет не раз меняло их состав и отношения).

Интертекстуальные и гипертекстуальные отношения. Тексты, входящие в интертекстуальные и гипертекстуальные совокупности, имеют следующую общую черту: они содержат отсылку к другому тексту. Посредством отсылки данный конкретный текст указывает другие тексты, с которыми он связан. Отсылки выполняют роль «эвокационного фокуса»: в них фокусируется – обычно! – смысловая сторона указываемого текста.

Рассматривая соотношение интертекстуальности и гипертекстуальности, О.В. Дедова отмечает, что если в первом случае связи «демонстративны и наглядны», то гипертекст – это «своего рода» имплантированная интертекстуальность – по контрасту с естественной,заключенной в самом тексте (курсив наш. – А. Ч.)» [Дедова 2001, с. 33–34].

Таким образом, интертекстуальные и гипертекстуальные совокупности текстов – такие объединения текстов, центром которых является данный конкретный текст, сопряженный с текстами, указываемыми отсылками (в теории гипертекста предпочтительно: ссылками) данного.

Интертекстуальные совокупности текстов как интертекстуальное пространство данного конкретного текста исследуется преимущественно на материале текстов художественной литературы. Это накладывает свой отпечаток на типологию интертекстуальных элементов и межтекстовых связей (см., например: [Фатеева 2000]). Исследование других типов текста демонстрирует, что интертекстуальные отношения являются универсальными в мире текстов. Э.А. Лазарева показывает, например, интертекстуальные взаимодействия в текстах различных средств массовой коммуникации; это – взаимодействие текстов, составленных из знаков разных семиотических систем, в радио– и телевизионных текстах; сочетание вербальных и иконических произведений в целостном газетном тексте; сочетание вербальных и невербальынх элементов при включении рекламного текста в радио-, телевизионный или газетный текст [Лазарева 2000].

Изучение тшгертекстуалъной совокупности текстов, или гипертекста, связано с развитием электронных средств хранения и передачи информации. Этот факт и обусловил специфику средств гипертекстуальности. В работе [Дедова 2001] констатируется, что способы реализации гипертекстовых ссылок практически не ограничены: слово, часть текста; позиция таблицы или списка; схема, рисунок, фотография, или их часть.

В.литературе вопроса предпринимаются попытки распространить понятие гипертекста на тексты, существующие на бумажных носителях. Считается, что тексты, например, Саши Соколова, Б. Акунина. В. Пелевина, Т. Толстой и др. авторов построены как гипертекст. Вот иллюстрация из «Лимпопо» Т. Толстой: «Над густою лебедою гуси-лебеди летят! То как зверь они завоют, то ногами застучат! Гуси-лебеди с усами, – страшно девице одной; это ты, Иван Сусанин? Проводи меня, родной!» [Панова 2001, с. 285–286]. Приведем противоположное суждение критика В. Губайловского: «в Сети гипертекст – это способ существования любой, в том числе и нетекстовой, информации, и потому гипертекст никак не может быть литературным приемом, каковым он был на бумаге: смешно хвастаться перед рыбами умением нырять: они посмотрят на тебя как на идиота – они здесь живут» (Русский журнал. 2003).

Отношения между текстами, устанавливающиеся в процессе образования текста, или текстообразования. Вопрос о сущности и специфике текстообразования еще не нашел своего решения. Об этом свидетельствует неразличение или неразграничение / методически не строгое разграничение текстопорждения и текстообразования, текстообразования и строения текста, текстоообразования как деятельности и как продукта деятельности, неразработанность вопроса о связи текстообразования и деривации, текстообразования и интерпретации и др. Приведем характерное суждение: «Под текстообразованием мы понимаем ту область лингвистики текста, которая исследуетсобственно языковые закономерности организации текста (выделено автором. А. Ч.) и которая традиционно именуется грамматикой текста» [Дымарский 1999, с. 21].

В потоке литературы выделяется работа Л.В. Сахарного [Сахарный 1989], который различает образование, порождение и построение текста, и Л.Н. Мурзина [Мурзин 1982] о деривационных механизмах текстообразования. В работе [Чувакин 1998, с. 23–24] вопрос о процессах текстообразовании связан с деривационными отношениями как типом межтекстовых отношений и высказана гипотеза о складывании в рамках теории текста текстодериватологии как научной дисциплины, задачей которой является исследование текстообразования. В более поздних работах автора [Чувакин 1999], [Чувакин, Бровкина, Волкова, Никонова 2000], [Чувакин, Пешкова 2004], [Чувакин 2007] и в ряде кандидатских диссертаций, выполненных под его руководством: [Василенко 2008], [Гавенко 2002], [Савочкина 2007] и др., – на основе исследования конкретного материала разработаны некоторые категории и понятия, описывающие отношения между текстами, устанавливающиеся в процессах текстообразования.

Деривационные отношения. Главная задача деривационных процессов в сфере текстообразования состоит в образовании текстов на базе уже существующих в текстовой совокупности текстов.

Если в отношения текстопорождения – текстопонимания входят тексты, участвующие в процессе соответственно порождения и понимания текста, то деривационные отношения устанавливаются между текстами, один из которых является производным по отношению к другому, исходному: «в качестве деривационных следует рассматривать связи, которыми объединяются первичные и, основанные на них, вторичные языковые единицы и которые типичны для отношений между исходными и производными знаками языка» [Кубрякова, Панкрац 1982, с. 8–9]. Таким образом, в данном случае речь идет о текстообразовательной совокупности текстов, с одной стороны, и о совокупности «исходный – производный текст», функционирующей в пределах первой.

Возможность усмотрения деривационных отношений как типа межтекстовых подготовлена рядом факторов:

– всем ходом исследования текста: во многих случаях отношения между текстами по своей сути есть отношения исходного (первичного) и производного (вторичного). Ср.: первичные и вторичные речевые жанры у М.М. Бахтина; признание Р. Бартом каждого текста интер-текстом; исследование И. Смирновым явления интертекста, Вл. Скаличкой – эвокации и др.

Материалы, представленные в ряде монографий и статей, показывают, что отношения между двумя частично совпадающими текстами, легко интерпретируются как отношения между исходным и производным, т. е. как деривационные отношения. Приведем некоторые примеры: Л.М. Майданова рассматривает факты завершения первичного текста, продолжения завершенного первичного текста и др. [Майданова 1994]; Э.А. Лазарева изучает составной газетный текст [Лазарева 1993]; Д.И. Блюменау [Блюменау 1982] описывает процедуры свертывания научной информации, содержащейся в текстах. Рубежное значение как факт постановки проблемы имеют уже упомянутые статья Л.Н. Мурзина и книга Л.В. Сахарного;

– осознанием самими говорящими факта образования своего текста на основе чужого. В качестве иллюстраций служат материалы рубрики «По ходу текста» в журнале «Новый мир». Приведем из того же журнала два следующих суждения, в одном из которых представлена интерпретация чужого (исходного) текста, а в другом – базовая текстообразовательная операция и причина невозможности ею воспользоваться в той ситуации, которую излагает автор: «Но интересно понять, что происходит в произведениях тех, кто кровно и больно связан с теперешней жизнью слова.

Текст, скажем, может исчезнуть вообще, оставив после себя лишь примечания, которых, впрочем, набирается на огромный том, – примечания к когда-то, не здесь и не с нами, происшедшей жизни. Я говорю о книге Дмитрия Галковского "Бесконечный тупик".

Или из текста, при сохранении его грамматической структуры, исчезают значимые слова, слово разлагается в самой сердцевине – в корне, при сохранении видимости жизни в суффиксах и флексиях, как это происходит в текстах Л. Петрушевской…» (Т. Касаткина);

«Пересказать его (Д.С. Лихачева. – А. Ч.) слова я не берусь – слишком важна интонация, важен тон, который, по известному выражению, делает музыку» (С. Аверинцев);

– признанием деривационных отношений одним из типов универсальных отношений в языке. Эта их оценка присутствует, например, в следующих суждениях: «В качестве деривационных следует рассматривать такие связи, которыми объединяются первичные и, основанные на них, вторичные языковые единицы и которые типичны для отношений между исходными и производными знаками языка.

Отношения такого порядка обнаруживаются между единицами одного и того же уровня… и между единицами разных уровней… (курсив наш. – А.Ч.)» [Кубрякова, Панкрац 1982, с. 8–9].

Итак, деривационные отношения между текстами, как и между другими лингвистическими объектами, говоря словами Л.И. Мурзина, направлены «на функционально-семантическое преобразование исходной единицы» и ориентированы «либо на создание нового знака, либо на выражение исходным знаком новой функции» [Мурзин 1976, с. 10]. Текстообразование обеспечивается процессами деривационными вместе с недеривационными процессами (лексическими, синтаксическими, интонационными трансформациями и др.). Деривационные отношения связывают исходный (первичный) и производный (вторичный) тексты.

Приведем важнейшие понятия, посредством которых описываются деривационные отношения между текстами, устанавливающиеся в процессе образования текста.

Производностъ текста. В отношениях производности могут находиться тексты, если они являются частично совпадающими, или, как писал Л.Н. Мурзин по поводу деривации предложения [Мурзин 1974, с. 48], частично тождественными. Дальнейшая оценка производного текста идет в терминах: «быть сложнее» [Мурзин 1974 с. 48], «быть объясненным с помощью первичного знака» [Кубрякова, Панкрац 1982, с. 8]. Внутренний смысл такого объяснения базируется на тезисах Г.О. Винокура. Рассуждая о производных словах, он писал: есть «слова, составляющие в известном смысле не вполне условные, мотивированные обозначения предметов действительности, причем мотивированность этого рода обозначений выражается в отношениях между значащими звуковыми комплексами, обнаруживающимися в самой структуре этого рода слов» [Винокур 1959, с. 421]. В паре исходный текст – производный текст первый признаётся соотносящимся с действительностью (денотативный аспект) и– или выражающим модусные, «собственно» коммуникативные смыслы (целеустановочный, актуальный и др.) непосредственно, а второй – через посредство первого. Данный критерий производности (или при терминологии первичный – вторичный текст: вторичности), может быть применен при реконструкции отношений между текстами, различающимися / не различающимися и формально (субстанционально).

Приведем иллюстрации: 1) формально (субстанционально) различаются два следующих рекламных объявления: Продаю муку. Тел.* и Продаю муку. Высший сорт, 1 сорт. Низкие цены. Сертифицировано. Тел.*; 2) не различается формально текст – составной компонент цикла и «тот же текст» при его изъятии из цикла (автором, издателем, читателем и др.). Так, по данным H.A. Волковой [Чувакин, Бровки па, Волкова, Никонова, 2000, с. 12–19], субъективно-оценочная модальность рассказа «Первое знакомство с городом», открывающего цикл В.М. Шукшина «Из детских лет Ивана Попова», при разъединении цикла, квалифицируется как «отрицательная»: доминирующей эмоцией в рассказе является грусть, горечь, связанная с отъездом из деревни; см.: Как горько мне было уезжать! Мне стало совсем невмоготу; Эх, папка, папка! А вдруг да у него не так все хорошо пойдет в городе?. Однако при чтении рассказа в составе цикла значение «отрицательной» модальности не только нейтрализуется, но уступает место «положительной»: это происходит под влиянием семантики центрального рассказа цикла «Гоголь и Райка» – активного центра цикла с частотными лексемами праздник, счастье, радость, выражениями типа Душа заходится от ликующего делового чувства; чуть не стонал от счастья; рассуждениями уже взрослого персонажа: «Я тут частенько восклицаю: счастье, радость, праздники! Но это – правда, так было. Может, оттого, что – детство (…)>>.

Таким образом, производный текст, сохраняя свои связи с исходным, отличается от последнего формально-семантически (большей сложностью / простотой) и-или в смысловом отношении. Тексты такого рода признаются родственными.

Деривационные процессы текстообразования.

В сфере текстообразования различаются [Чувакин 1998, с. 23] три основных деривационных процесса:

1) развертывание, при котором исходный текст получает формально-семантические прибавления. Так, при преобразовании текстов рассказов в текст киноповести, по данным И.Ю. Качесовой, В.М. Шукшин вводит значимые в кинематографическом плане компоненты – прямое «руководство к действию» для режиссера. Например: Домой Чудик пришел часу в шестом. Шел и ясно себе представлял, как он чуть было не стал киноартистом. Как все будут от души смеяться (немое изображение: Чудик рассказывает брату, его жене, детям, показывает, как они репетировали с режиссером; все покатываются со смеху, даже маленький в разрисованной колясочке) (курсив наш.

A. Ч.)» [Качесова 1998];

2) свертывание, при котором исходный текст получает формально-семантнчесие опущения. Традиционный пример в этом случае – жанр аннотации, которая предполагает глубокое свертывание исходного текста – до ответа на два вопроса: о чем говорится в исходном тексте? кому это адресовано? (Предлагаем читателю, завершив знакомство с учебным пособием, обратиться к аннотации.);

3) усложнение, при котором исходный текст первично претерпевает не формально-семантические, а функциональные изменения. Пример: по данным A.C. Гавнеко [Гавенко 2002], рекламные тексты, воспроизводимые в романе B. Пелевина «Generation "П"» без видимых внешних изменений, становятся средством пародии. Например: Когда «Парламент>> кончился, Татарский захотел курить. Он обыскал всю квартиру в поисках курева и нашел старую пачку «Явы». Сделав две затяжки, он бросил сигарету в унитаз и бросился к столу. У него родился текст, который в первый момент показался ему решением:

PARLAMENT THE – UNЯВА

Но сразу же вспомнил, что слоган должен быть на русском. После долгих мучений он записал:

ЧТО ДЕНЬ ГРЯДУЩИЙ НАМ ГОТОВИТ?

В процессе текстообразования данных конкретных текстов перечисленные процессы во многих случаях совмещаются, модифицируются и пр., а сами производные тексты имеют некое множество исходных текстов и свободно функционирующих текстовых фрагментов (клишированных выражений, прецедентных имен, имен исторических событий и др.), которые составляют текстообразователъную базу данного конкретного текста.

Единица и средства текстообразования.

Вопрос о единице текстообразования в научной литературе решается в зависимости от доминирующего представления о сущности самого текстообразования. Так, если М.Я. Дымарскому в текстобразоваиии видятся собственно языковые закономерности организации текста, то это определяет понимание названным автором единиц текстообразования, или строевых единицах текста, как устоявшихся в данной культурно-письменной традиции форм языкового воплощения структурных компонентов авторского замысла — концептуально значимых смыслов, – закрепляющих относительную автономность (автосемантию) образуемых на их основе компонентов текста и обладающих признаками относительной синтаксической замкнутости, временной устойчивости регулярной воспроизводимости [Дымарский 1999, с. 80–81]. Рассмотрение текста на основе его коммуникативной природы и признания центральной роли категории Homo loquens [Чувакин 2004] предполагает нахождение такой единицы текстообразования, которая оказывается значимой и в деятельности говорящего по созданию текста, и в деятельности слушающего по восприятию и пониманию текста. Такая единица, по оценке В.А. Звегинцева [Звегинцев 1996, с. 281], не привязана жестко к ее материальному носителю (единице языка или комбинации единиц языка); упомянутый автор видит эту связь лишь как правило.

Этим требованиям отвечает лексия (фр. lexie от фр. legere читать). Лексия – это единица, выделенная Р. Бартом как единица чтения [Барт 1994, с. 424 и след.]. Она не привязана к определенному материальному оформлению; она обеспечивает смыслонесущую функцию. (Ср.: [Чувакин, Бровкина, Волкова, Никонова 2000, с. 10–11])

Лексия обеспечивает деятельность слушающего, т. е. в первую очередь имеет когнитивную значимость: деятельность слушающего является когнитивно-коммуникативной по своей природе. Существенна ли лексия в деятельности говорящего, который решает преимущественно коммуникативную задачу? Да, поскольку процесс создания текста имеет коммуникативно-котнитивную природу. (Просим читателя обратиться к приведенному в п. 1.2. суждению А.Н. Новикова).

Лексия представлена в тексте различными языковыми и неязыковыми средствами. В их число входят единицы и комбинации единиц разных уровней языка, речевые комплексы (слово, сочетание слов, предложение, более сложное синтаксическое объединение, текстовой блок различной природы, прецедентное имя и прецедентный текст, имя исторического и пр. события, обозначение важного для культуры символа и др.), а также неязыковые средства (пиктограммы, средства параязыка и др.). При использовании последних образуется смешанный (креолизованный) текст, компонентами которого являются языковой и неязыковой тексты (см. имя фирмы: ПР010OP)

Гнездо родственных текстов. В работе [Чувакин 1999] высказана гипотеза о том, что удобным способом систематизации родственных текстов является гнездо родственных текстов, или, по предложению В.П. Даниленко в его выступлении по диссертации Т.Н. Василенко 18.11.2008 г., текстообразователъное гнездо. Как отмечает Т.Н. Василенко [Василенко 2008, с. 73] гнездо родственных текстов формируется на основе отношений производности между текстами и характеризуется деривационным взаимодействием текстов. Итак, в структуре текстовой совокупности родственные тексты объединяются в гнезда.

В текстообразовательном гнезде тексты объединяются в парадигмы и цепи. Текстообразовательную цепочку составляют тексты, находящиеся в отношениях последовательной производности [Василенко 2008, с. 107–118]. См. тексты приведенных выше рекламных объявлений: Продаю муку и Продаю муку. Высший сорт…

Производные тексты, входящие в гнездо родственных текстов, могут быть рассмотрены на двух уровнях: как новые тексты и как тексты-интерпретации. В первом случае в центре внимания находится факт производности текста, во втором – значимость производного текста в процессе понимания слушающим исходного. Приведем пример исходного текста и производного текста-интерпретации из сферы Интернет-коммуникации (приводимые ниже примеры извлечены из материалов сайта http:// www.proza.ru/). В паре текст Интернет-миниатюры – текст Интернет-рецензии [Чувакин 2007] первый является производным в жанровом отношении от текста «традиционной» миниатюры, второй – производным опять-таки в жанровом отношении от текста «традиционной» рецензии и текстом-интерпретацией по отношению к исходному тексту Интернет-миниатюры.

Интернет-миниатюра: Я не хочу взрослеть. Мне страшно. Реально страшно. Разговоры о взрослой жизни, ответственности и принятии решений выбивают меня из колеи. Я пытаюсь убежать, скрыться, лечь на дно, но все мои старания тщетны. Бремя взросления тенью ходит за мной по пятам. <…> (Пингвинко Пингвинко. Я ищу. И я не хочу взрослеть).

Интернет-рецензия: Занятно. Первый раз встречаю человека, который не хотел бы поскорей повзрослеть (Чао Бомбино).

Интерпретационный уровень гнезда родственных текстов в значительной степени зависит от специфики исходных текстов. Так, фундаментальные коммуникативные особенности художественного текста (текучесть, бесконечность, неисчерпаемость) определяют следующие особенности интерпретационного уровня гнезда родственных текстов: различная степень вхождения отдельных текстов и звеньев цепи в систему текстов на данном языке (ср., например, авторская рефлексия по поводу текста; рецензия и научная интерпретация; устное и письменное изложение и сочинение изучающих тексты; отзывы «просто» читателей и «филологически образованных» читателей и др.); особая значимость ассоциативной природы парадигматических отношений между текстами, лабильность и открытость парадигматического ряда – вхождение гнезда родственных текстов в текстовые совокупности, создаваемые средствами других семиотических систем (например, театр, кино как семиотические системы), в текстовые совокупности, существующие на других языках (переводы), в межкультурном пространстве и др.

(обратно)

Выводы

1. Отношение текста к действительности и к текстам обеспечивает существование данного конкретного текста.

2. Отношения текста к внетекстовой действительности представляют собой отношения между текстовыми мирами говорящего, слушающего и ситуацией. Текстовые миры структурируются взаимосвязанными процессами порождения и понимания. Корреляция миров говорящего и слушающего возможна только при выборе адаптационной модели адекватной ситуации. Осмысление всей совокупности отношений текста к действительности обеспечивает и организует изучение одной из важнейших составляющих «жизни» текста – его отношение к действительности.

3. Проблема отношения текста к текстам в ее целостности в лингвистике является новой и мало разработанной. Из краткого обзора типов отношений видно, что данный конкретный текст находится в многообразных отношениях с другими текстами, существует в сети отношений с ними. Осмысление всей совокупности отношений текста к другим текстам обеспечивает и организует изучение другой из важнейших составляющих «жизни» текста – его отношение к миру текстов.

(обратно)

Вопросы и задания

1. Проанализируйте признаки речевого акта (коммуникативная целеустановка, предмет коммуникации, признаки ситуации, в пределах которой осуществляется коммуникация, социальная характеристика участников коммуникации), реализованные в следующем тексте:

Встречаются две подруги:

– А что сейчас делает Машка?

– Учит литературу!

– Кошмар! Чему она может научить литературу?

2. Опишите способы оперирования потребностями (определяя смыслообразующий мотив деятельности и мотив-стимул) участников коммуникативного акта, отраженные в следующем тексте:

Истинное отношение к нашему системному администратору стало понятным, когда девочки из бухгалтерии приняли общее решение скормить ему тортик двухнедельной давности.

3. Измените систему потребностей (в тексте упражнения № 2) и создайте свой текст, не меняя структуру коммуникативного акта.

4. Определите типы текстов, включенных в текст стихотворения Т. Собакина. Опишите модель межтекстового взаимодействия.

5. Исследуйте текстовые характеристики поля аргументации, отраженные в следующем тексте:

(реклама казино-клуба «Премьер»)

Удачной охоты!

В казино-клубе «Премьер» открыта «Охота на ягуара». Главный трофей – хит сезона, уже ставший классикой, автомобиль «JAGUAR S-Type». Дизайн автомобиля в стиле ретро-классики, внешний лоск и роскошь интерьера удовлетворяют самый изысканный вкус, а его родословная выступает отличной рекомендацией стиля и вкуса своего хозяина.

Обладателем «охотничьей лицензии» может стать каждый гость казино, получивший определенное количество баллов.

Не надо мечтать о Ягуаре – прими участие в охоте и выиграй!

6. Измените характеристики поля аргументации, реализованные в приведенном выше тексте. Определите адаптивный потенциал данного текста. Исследуйте, каким образом изменятся его текстовые характеристики.

7. Изучив материал главы, предложите гипотезу о взаимодействии отношения текста к действительности и к текстам. Проанализируйте небольшой текст (короткий рассказ И. Бунина, А. Куприна, В. Астафьева и др.; рекламное объявление, текст социальной рекламы; высказывание коллеги / приятеля / случайного собеседника и др.) на основе выдвинутой Вами гипотезы.

8. Попытайтесь продлить ряд оснований, по которым строится парадигма / синтагма текста. Какие факторы могут стать таковыми? Какие не могут? Предложите объяснения.

9. По вашей оценке, существуют непроизводные тексты?

10. Почему в главе не использовано понятие производящего текста?

11. Как соотносятся текстопорождение / текстопонимение и текстообразование?

12. Выберите короткий по протяженности текст и реконструируйте гнездо родственных текстов относительно избранного вами текста. Что дает эта реконструкция для обеспечения понимания и истолкования данного текста?

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ Операциональная ориентированность учения о тексте на интерпретативную деятельность слушающего (читающего)

Итак, основные разделы учебного пособия предлагают читателю общетеоретические знания относительно различных аспектов текста: его коммуникативной организации, знаковой природы и вытекающей из нее уровневой структуры, его свойства самоорганизации, а также его места в коммуникативном пространстве, его включенности в интертекстуальные связи и т. д.

Практический аспект общей теории текста предполагает использование этих знаний (конечно, при условии их присвоения) при различных видах работ с текстом, в широком смысле в процессе филологической рефлексии.

Рефлексия – родовое понятие по отношению к пониманию, понимание есть организованность рефлексии, следовательно, доступна организации как вид деятельности. Рефлексивная деятельность определяется как «средство социального познания того, что для реципиента является новым» [Богин 1989, с. 53]. Следовательно, филологическая рефлексия – специфический, всегда осознанный процесс, в ходе которого реципиент, используя знания о тексте, его структуре, организации, свойствах, стилевой и жанровой природе и пр., извлекает новую информацию о смысловой организации текста – понимает его. Профессионал-интерпретатор в процессе понимания располагает набором ключей – знаний и навыками их использования, в этом смысле его интерпретация принципиальным образом отличается от обыденной читательской рефлексии, хотя последняя может быть объектом специального исследования.

Вопрос о сущности понимания текста – один из самых трудных в филологии. Пониманием текста называют [Там же, с. 53] обращение опыта человека на текст с целью освоения его содержательности, и тогда говорят о герменевтической работе с текстом [Богин 1982, 1989, 1994; Арнольд 1974].

Понимание – феномен, в котором оказываются связанными социальное и индивидуальное бытие человека. В интерпретации текста это ведет к последовательному разграничению, с одной стороны, с другой, к установлению связей индивидуально и личностно значимого опыта субъекта с социально наиболее существенными для каждой данной герменевтической ситуации (ситуации, требующей мыслительных усилий) смыслами.

Понимание по своим сущностным характеристикам оказывается связанным, с одной стороны, с другой – отграниченным – с такими понятиями, знание, мышление, сознание. Эти различия согласно концепции Г.И. Богина заключаются в следующих положениях.

Понимание не тождественно знанию, хотя при переходе от процесса понимания к его результату возникает именно знание. Понимание и знание составляют единство. Знание отличается от понимания, как владение отличается от освоения. Кроме того, знание предполагает сохранение в памяти. Знание фиксирует (сокращает подвижность) отражения того, что находится в движении; понимание, наоборот берет объект в движении и целиком. Хранимое в памяти знание влияет на понимание, расширяет его горизонт [Богин 1982, с. 15].

Понимание не мышление. Отдельный человек, выступая в роли реципиента текста, теоретически мыслит редко, а понимает часто. В большинстве случаев люди приходят к мысли через понимание, но в каких-то случаях понимание достигается благодаря мышлению. Поэтому возможна интерпретация уже понятого текста, но возможно и обратное – преодоление непонимания посредством интерпретации. В рефлексивной деятельности оба способа сочетаются: от понимания человек идет к интерпретации, а от нее – к лучшему пониманию, взаимодействия понимания и интерпретации обеспечивают глубину понимания. Понимание не только рациональный процесс, оно является чувственно-рациональным процессом. В чувственную сферу понимания включаются воля, сенсорная сфера, эмоции, переживания. Понимание – неотеоретическая форма освоения действительности [Там же, с. 16].

Понимание не сознание. Сознание, в отличие от понимания, конституируется не только отражением, но и целеполатанием, управлением и отношением. Сознание – осознанное бытие, т. е. отношение Я к не-Я. Понимание есть понимание сознания, т. е. освоение содержательности сознания в том виде, как эта содержательность дана в текстах. Вместе с тем понимание не осознание, т. е. не переход от не-сознания к сознанию. Понимание может быть осознанным в случае вербапьно выражаемой интерпретации [Там же, с. 17]. Во множестве случае понимание как феномен коммуникативной деятельности даже и не нуждается в осознании. Например, в ситуации, когда человеку некогда, он набирает номер, берет трубку ребенок – дальнейший разговор может и не состояться, т. к. человек понимает, что родителей нет еще дома. Рефлективный план: трубку взял Саша – значит, отца нет дома – значит, надо класть трубку – значит, надо перезвонить.

Понимание вообще и понимание текстов является одним из компонентов системомыследеятельности; в основе типологии понимания лежит способность пользоваться языком как знаковой системой. Понимание обеспечивается им и зависит от того, какое значение придается ее исходным знакам и формулам. В ведущем герменевтическом направлении – семиотической герменевтике – выделяется три области исследований:

1) синтаксический анализ (правила образования и преобразования выражений языка);

2) семантический: выражениям языка приписывается с одной стороны, десигнат (предмет), с другой – смысл, присущий этому десигнату;

3) прагматический анализ семиотической системы связан с использованием этой системы, или языка, на практике [Рузавин 1985, с. 166].

Понимание с семиотической точки зрения «сводится к раскрытию смысла или значения семиотической системы <…>, а это значение формируется человеком в результате его деятельности, таким образом, понимание относится к объектам, которые составляют продукт такой деятельности» [Там же, с. 168]. Понимание синонимично декодированию – составной части текстовой деятельности. Расшифровывающая деятельность отличается от процедурной тем, что в ней «производится изменение материала, начинают играть нормативы целенаправленных усилий и имеет место рефлексия над опытом» [Богин 1989, с. 12]. Таким образом, в системе действительность – человек – текст, последний закрепляет в знаковой форме понимание как освоение действительности, а тот, кто ставит целью понять текст, должен понять понятое, то есть воссоздать авторское понимание.

Необходимо подчеркнуть, что процесс понимания текста как декодирующая текстовая деятельность необходим в случае «преодоления действительных или возможных разрывов в коммуникации» [Богин 1982, с. 12] в ситуациях, где «требуется герменевтическое усилие (подч. автором)» [Там же], направленное на извлечение смысла, разрешающего непонимание. Разрыв в коммуникации в «естественном» процессе понимания (в повседневной коммуникативной деятельности) – это то место, где требуется герменевтическое усилие, характеризуемое интенсификацией мыследеятельности.

Предметом герменевтической работы является текст (вспомним определение текста в 1.2.). Хотя истолкованию могут быть подвергнуты любые знаковые построения, художественный текст есть наиболее подходящий для истолкования объект. Тексты с точки зрения герменевтического потенциала делятся на жесткие и мягкие. Жесткие тексты обладают однозначностью и определенностью, и ограниченным числом интерпретаций (например тексты официально-делового и научного стилей). Мягкие – неопределенные и многозначные с возможностью большого количества интерпретаций [Мурзин, Штерн 1991, с. 20]. Поэтому чаще всего объектом истолкования в герменевтической ситуации выступает художественный текст. В герменевтической ситуации художественный текст можно трактовать как «монологическое выступление», а саму коммуникацию как неполностью вербализованную интеракцию.

Понимание как герменевтическая категория рассматривается в четырех аспектах: как процесс – ведущий аспект в изучении понимания; как стремление понять – мотивационная сфера понимания; как результат, и здесь говорят о знании чего-либо; как способность – индивидуально-типическая предрасположенность к пониманию [Богин 1982, с. 6].

Понимание целого произведения выступает как результат диалектического единства понимания частей и понимания целого. Одним из ведущих правил осуществления герменевтической деятельности является правило герменевтического круга, которое гласит, что понять целое возможно только при опоре на понимание частей, которые в свою очередь понимаются на основе целого. Таким образом, процесс понимания постоянно переходит от целого к части и обратно к целому. Задача читателя состоит в том, чтобы концентрическими кругами расширять единство понятого смысла. Соответствие всех частностей целому суть критерий правильности понимания. Отсутствие такого понимания означает его неверность [Богин 1982, с. 36].

Декодирование сообщения, содержащего в себе понимание другим человеком некоторой реальной ситуации, в герменевтической деятельности должно связываться с поиском причин того или иного впечатления от текста – приятного, неприятного, сложного, значимого отсутствия такового. Выяснение причин служит мотивом декодирующей текстовой деятельности, что ведет к осознанию существования правил понимания, читательского опыта и его роли как составляющей коммуникативной компетенции, особенностей текстов национальной культуры и далее к осознанию того факта, что и сам читатель имеет этот аспект – свое воплощение в тексте – аспект текстовой личности.

Декодирующая текстовая деятельность предполагает сознательное управление процессом понимания, осознанную активность при выполнении операций реконструирования информации текста, т. е. она противопоставлена «проявляемым вовне образцам и стереотипам действий, усвоенным либо на основе опыта собственной деятельности (осознанные навыки), либо в результате подражания общеизвестным или чужим образцам и стереотипам действий (неосознанные или малоосознанные навыки)» [Дридзе 1980, с. 25]. Это означает, что филологическая работа с текстом должна характеризоваться деавтоматизацией мыслительных процессов, приводить к дифференциации и вскрытию факторов, неосознанно обусловливающих ход интерпретации, тем самым делая ее механической и малоценной с точки зрения новизны.

Процесс понимания означает движение понимания от исходной ситуации к конечной. Исходная ситуация создается мотивом, целью истолкования, выбором стратегии понимания, а также средств герменевтической деятельности истолкователя. Глубина и нормативность (правильность) понимания текста зависит и от сформированное™ герменевтической позиции и степени осознанности внутренней установки на выполнение герменевтической задачи.

Мотив – осознание герменевтической задачи, которая определяется как «вступить в-беседу-с текстом», как стремление «понять само дело» [Гадамер 1988, с. 124]. При филологическом подходе адекватным мотивом является мотив квалифицированно, т. е. оперируя и апеллируя к тексту, его различным аспектам, вывести его смысл и приложить этот смысл к конкретной ситуации, в которой находится истолкователь. Цель – достичь определенного уровня понимания, сформировать герменевтическую опытность, умелость в обращении с текстом, и, следовательно, развить свою способность к адаптации в самых разнообразных коммуникативных ситуациях.

Способ действия в интерпретативной работе с текстом осуществляется в виде постановки вопросов и перебора вероятностных ответов, решений и выбор из них наиболее адекватного: «вопрос решается в сипу того, что основания в пользу одной возможности преобладают над основаниями в пользу другой, полным знанием это не является лишь после разбора контраргументов, лишь после того, как мы удостоверились в их несостоятельности – лишь тогда мы действительно знаем само дело» [Гадамер 1988, с. 156].

Средствами являются языковые знаки. «Знак – это квазиобъект (материализованная «фигура сознания»), который, выступая в качестве заместителя реального объекта, т. е. представляя (репрезентируя) другой объект, задает программу деятельности и поведения его истолкователю» [Дридзе 1980, с. 44]. Знаками в герменевтической деятельности выступают как слова, так и предложения, сверхфразовые единства, знаком может служить форма текста (его стилевая и жанровая принадлежность), различные элементы текста (эпиграфы, цитаты, его графическое представление).

Работа по интерпретации текста или герменевтический процесс содержит четыре основных этапа.

Первый этап соответствует «предварительному наброску» [Гадамер 1988, с. 318], входу в текст сообщения. Герменевтический контекст задает предпонимание, смысловое предвосхищение, антиципацию, реализуемые через совокупность установок истолкователя. Начинается создание герменевтического круга с предварительного наброска: «тот, кто хочет понять текст постоянно осуществляет набрасывание смысла как только в тексте начинает проясняться какой-то смысл, он делает предварительный набросок всего текста в целом» [Там же].

Здесь мы возвращаемся к проблеме существования мало– и неосознанных установок, которые предопределяют выбор решения в герменевтической проблемной ситуации. Установка, исследованная Д.Н. Узнадзе, есть «неизменная "промежуточная переменная" между стимулом и реакцией – представляет собой специфическое целостное отражение объекта в субъекте при воздействии первого на второе» (Цит. по [Гак 1973, с. 370]). Ей свойственны хроническое действие, бессознательность: «оставаясь вне сферы сознания, установка решающим образом влияет на содержание и ход осуществления сознания» [Там же]; константность, стабильность, генерализация: «она распространяется на разные объекты» [Там же]. Все перечисленные свойства установки ведут (если не делать сознательных усилий по их деавтоматизации) к однообразию и ограниченности интерпретаций и, в конце концов, к обессмысливанию рефлексивной деятельности, так как она должна служить получению нового знания.

Действие установки проявляется на первом этапе герменевтической работы с текстом в том, что первоначально текст отделен от нас исторически и/или социально, или чужд нам: «…предрассудки (Vorurteil) отдельного человека в гораздо большей степени, чем его суждения (Urteil), составляют историческую действительность его бытия» [Гадамер 1988, с. 329]. К основным действующим установкам, предопределяющим ход понимания, относятся исторические, социальные, национальные установки, а также установки, возникшие на основе индивидуального жизненного опыта.

Исторический фактор требует от истолкователя осознания исторической установки (своей и авторской), определяющейся стадией развития общества (например, каким образом и в чем мы можем усмотреть разницу установок читателя постиндустриального общества и общества эпохи ренессанса, и как это учитывать при истолковании текста, который также может быть нашим «современником», а может принадлежать и другой исторической эпохе?).

Социальный фактор требует от истолкователя учета роли социального статуса (интерпретатора и автора). Разница в социальном статусе и в том, какой ореол его окружает, может выразиться, например, в неосознанно приписываемой значимости или обесценивании текста в зависимости от известности / неизвестности, высокой или низкой авторитетности автора.

Этническая принадлежность автора текста и истолкователя составляет специфически организованную установку предпонимания. Осознанию и учету здесь подлежат факторы национальных черт авторского и читательского мировоззрения.

Наконец, истолкователь обладает определенным типом сознания, который до определенной степени обусловливает направление, согласно которому формируется жизненный опыт; тип сознания связан с процессом индивидуации личности. Тип сознания реализуется через установку в восприятии текста, а также в тексте в авторской установке. Выделяются четыре типа мышления и сознания: логический, эмоциональный, сенсорный и интуитивный. Первые два относятся к рациональному типу сознания и мышления, вторые два к иррациональному. Как работает этот механизм? Человек генетически установлен на определенные аспекты в восприятии ситуации действительности. Логический тип установлен на восприятие материальных объектов, а также на выделение и построение систем материальных и идеальных объектов; эмоциональный тип установлен в восприятии на энергетический план объекта, на энергетические отношения, проявляемые в эмоциях, чувствах и отношениях притяжении, отталкивании, любви, ненависти, гнева, страха, досады и т. д. Сенсорный тип установлен на восприятие пространственного плана ситуации, интуитивный – временного. Адекватное действование с текстом предполагает совпадение архетипических установок автора текста и интерпретатора.

Таким образом, результатом стадии предпонимания является комплекс вопросов, стоящих перед читателем, а осознание каждой из установок определяет возможную линию интерпретации.

Второй этап протекает как истолкование, в форме ответов на вопросы, что отражает логическую структуру герменевтического процесса: «знание может быть лишь у того, у кого есть вопросы» [Гадамер 1988, с. 429].

На третьем этапе читатель, обобщая ответы, полученные на предыдущем этапе, определяет результаты истолкования. При филологической работе с текстом результаты истолкования представляются вербализованно, могут иметь форму аналитического отчета, рецензии, редакторского отзыва, предисловия к изданию, т. е. в тех жанровых формах, которые предполагают отклик, ответ на авторское понимание, опредмеченное в тексте.

На четвертом этапе осуществляется момент аппликации, или применения результатов, интеграции полученной информации в читательский опыт.

Выделяются следующие типы понимания: «1) семантизирующее понимание, т. е. „декодирование“ единиц текста, выступающих в знаковой функции; 2) когнитивное понимание, т. е. освоение содержательности познавательной информации, данной в форме тех же самых единиц текста, с которыми сталкивается семантизирующее понимание; 3) смысловое (феноменологическое) понимание, построенное на распредмечивании идеальных реальностей, презентируемых помимо средств прямой номинации, но опредмеченных все же именно в средствах текста. Последние выступают не как знаковые образования, а как ассоциаты другого рода» [Богин 1982, с. 53].

Каждому типу соответствуют свои техники понимания: 1) семантизирующему типу соответствует техника декодирования, где знаку приписывается определенное значение; 2) когнитивному – техника интериоризации контекста ситуации (контекстная догадка), техника наращивания смыслов микроконтекстов и техника соединения актуализируемых знаний с усматриваемыми признаками отраженного в тексте объекта; 3) смысловому типу соответствует распредмечивание средств текста, коррелятивных со смыслами и неравных при этом средствам прямой номинации, реактивация прошлого опыта значащих переживаний и, наконец, переконцентрация – переключение личностной установки, сопровождаемое практическим абстрагированием от мыслей и чувств, не относящихся к содержательности понимаемого текста (эмпатия) [Богин 1982, с. 63–71].

Типология понимания, с другой стороны, отражает степень сложности процесса интерпретации, и, следовательно, уровень развитости языковой (текстовой) личности. Проиллюстрируем основные моменты каждого типа понимания на следующем тексте:

В воздухе, напоенном запахом водорослей, радужно переливалась бабочка. Один лишь миг ощущал он прикосновение ее крыльев к пересохшим губам. Но пыльца крыльев, осевшая на его губах, радужно переливалась еще много лет спустя (Р. Акутагава. Эссе).

1. Семантизирующее понимание возникает как ответ на вопрос: «я понял, но что же я понял? И, в частности, если здесь о чем-то говорится, то о чем же?» [Богин 1989, с. 19]. Перед читателем развертывается содержание, но пока еще не смысл. Мы понимаем, что эссе посвящено бабочке. Содержание текста сводится к следующему: один человек находился возле озера. В один момент на его губы села бабочка. Это произвело на него очень сильное впечатление, так как он помнил это много лет. При семантизирующем понимании производится рефлексия над опытом памяти, и здесь мы можем вспомнить любые эпизоды, связанные с бабочками: как их ловили в детстве, картинки с бабочками и т. д. Мы можем попытаться вспомнить, производило ли на нас прикосновение бабочки такое впечатление, и вообще, порефлексировать над тем, какое у нас отношение к бабочке.

Когнитивное понимание начинается с вопроса о том, что выражает данное содержание: «чему служат все эти субституенты по сравнению с вытесненными ими средствами выражения и изображения?» [Там же]. Поскольку при когнитивном понимании производится рефлексия над опытом знания, то возникает вопрос о том, знания из какой области мы должны актуализировать, чтобы понять смысл текста? Использование автором жанровой формы (эссе) определяет принципы отбора языковых средств, так как стилистическая и жанровая системы представляют собой конвенциональные, выработанные и закрепленные литературной традицией формы текстов. Поэтому необходимо привлечение знаний из области литературоведения и стилистики. Жанр эссе предполагает тождество автора субъекту текста, что позволяет отнести этот жанр к публицистическому стилю. С другой стороны, эссе предполагает выражение личных впечатлений, мыслей, чувств, т. е. художественность в их передаче также является жанрообразующим признаком. При наблюдении над формой текста возникают следующие вопросы: почему эссе пишется не от первого лица? Чем отличается от избранных средств выражения, например, такое начало: «Я стоял на берегу озера. В воздухе пахло водорослями…»? Очевидно, что центральным «впечатляющим» объектом является бабочка, образ которой представлен через такие языковые средства, как «пыльца крыльев», «радужно переливалась». Жанрообразующее эссеистическое отношение «я – впечатление, мысль, чувство» здесь иерархично, изложение от третьего лица создает слишком большую, на наш взгляд, для жанра эссе дистанцию между автором и объектом впечатления, тем самым образ бабочки доминирует, и даже довлеет над автором. Тексту в целом свойственна нехарактерная для эссе отстраненность автора от того, о чем он пишет. Поэтому целостность образа ситуации подводит нас к более внимательному исследованию средств, представляющих автора. Его образ создается следующими средствами: «он» – «он с пересохшими губами» – «он с радужными губами много лет». Когнитивное понимание характеризуется конкретностью, поэтому мы можем задать себе, например, такой вопрос: как в воздухе, пахнущем (автор выбирает слово «напоенный») водорослями, могут пересохнуть губы?

Поиск ответов выводит нас в область мифологической символики, и мы понимаем, что, по крайней мере три текстовых средства несут помимо прямого значения скрытый смысл: бабочка означает что-то еще, пересохшие губы не означают просто физиологическую жажду, радужная пыльца крыльев не может сохраняться в течение многих лет, поэтому она также символически представляет что-то. В мифологии образ бабочки связывался с процессами трансформации, с переходом из одной формы в другую, и, таким образом, со смертью, перевоплощением души. Тогда смысл эссе заключен в жажде человека, его желании перевоплотиться, преодолеть ограниченность формы? Но такая интерпретация противоречит смыслу последнего предложения. Следующая линия: если бабочка – душа, то чья? Если автора, то почему он соприкасается с ней как с объектом внешнего мира? И только при толковании бабочки как образного воплощения чьей-то души возникает целостность интерпретации, означающей непротиворечивость смысла частей и целого. Итак, мы выбираем такое толкование: автор воплотил в образе бабочки чью-то душу – многоцветную (радужную), легкую, крылатую. Душа эта недоступна и потому приобретает черты божества; соприкосновения с ней автор жаждет, он помнит его много лет. Пыльца – божественный след – остается в памяти автора, но утолила ли эта встреча его жажду?

3. Смысловое понимание характеризуется процессуальностью образа, оно руководствуется вопросом: «я понял, почему выбрана именно тема субституций, но каким образом в ее рамках развиваются (наращиваются и растягиваются) смыслы?» [Богин 1989, с. 20]. При смысловом понимании производится рефлексия над опытом значащих переживаний. Мы определили, что темой эссе является бабочка, выбор языковых средств и построение текста заставляет сосредоточить внимание читателя именно на этом образе-символе, а центральным моментом в динамическом образе ситуации является миг встречи губ человека с крыльями бабочки. Если применить технику переконцентрации (попытаться поставить себя на место автора), то обнаруживает себя зависимость переживаний от культурной среды и ее многочисленных (религиозных, национальных, социальных, исторических) факторов. Эти факторы определяют и значимость этих переживаний, а также правильность, социальную нормативность процесса переживания. Соединив тему с этнической принадлежностью автора эссе, мы обнаруживаем связь его смысла с мировоззрением, характерным для японского буддизма, и таким образом приходим к следующему толкованию: в японской культуре бытие в природе неотделимо от бытия человека и питает его. Однако парадоксальность человеческого бытия (по дзен-буддизму) заключается в том, что он в то же время выделен из природы тем, что обречен на накопление и осознание своего опыта. В связи с этим моменты, в которые восстанавливается изначальная целостность, являются прорывом в подлинное бытие, эти моменты питают человеческий дух. Итак, бабочка – символ чистого и свободного бытия, а также это символ идеального состояния, вхождение и пребывание в котором является для автора подлинной человеческой целью.


Просмотров 707

Эта страница нарушает авторские права




allrefrs.ru - 2021 год. Все права принадлежат их авторам!