Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Теоретические подходы к изучению детерминации



Рождаемости в 50—80-е годы

 

После войны, особенно во второй половине 50-х гг., началось возрождение демографической науки и статистики населения в нашей стране. В 1959 г прошла очередная перепись населения. К ней был приурочен пересмотр многих форм текущей статистической отчетности о рождаемости, смертности, браках и разводах. Впервые после войны за 1958—1959 гг. были рассчитаны таблицы смертности для населения СССР и союзных республик.

Состояние же научных исследований в области населения в этот период наиболее адекватно охарактеризовал в открытом письме в журнал «Коммунист» Б Я Смулевич: «В области демографии нет социологических трудов, почти не осталось научных работников. Демография ныне рассматривается часто лишь как отрасль статистики» [44, с. 82]. Дискуссия о положении демографической науки, порожденная письмом человека, сыгравшего весьма пагубную роль в судьбе российской демографии и выдающихся российских демографов, имела ряд положительных последствий. Во-первых, она в какой-то мере способствовала созданию научных центров в этой области. Так, в 1963 г. в Научно-исследовательском институте ЦСУ СССР, директором которого в это время стал А.Я Боярский, был создан сектор демографии и трудовых ресурсов, позднее, в 1965 г., преобразованный в отдел демографии. В 1968 г. на базе экономического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова был создан Центр по изучению проблем народонаселения.

Во-вторых, дискуссия дала мощный импульс проведению новых и переосмыслению ранее выполненных исследований. Так, в 1960 г. под руководством А.М.Востриковой ЦСУ СССР провело обследование рождаемости, фактически повторившее методику обследования С.Г.Струмилина 1934 г. [21]. В том же году по сходной программе Н.А.Таубер провела исследование брачной рождаемости в г. Жуковском Московской области [65]. Данные обоих исследований были использованы С Г Струмилиным при доработке и подготовке к изданию статьи, написанной в 1936 г. [63] Была восстановлена связь с работами и традициями «золотого века» российской демографии, а вместе с тем возобновлена дискуссия о социалистическом законе народонаселения.

Дело в том, что названные исследования факторов рождаемости и ее дифференциации и более поздние крупные обследования, проведенные отделом демографии НИИ ЦСУ СССР в 60-е и в 70-е гг., а также менее масштабные проекты давали достаточно противоречивую информацию о связи отдельных показателей уровня жизни с числом детей в семье. Так, обследование ЦСУ СССР 1969 г. показало, что в семьях с самыми низкими доходами среднее идеальное и среднее ожидаемое число детей составляли соответственно 4,10 и 4,23 ребенка, а в семьях с самыми высокими доходами — 2,57 и 1,87 ребенка. Аналогичная связь была зарегистрирована между уровнем образования матери и намерениями в отношении числа детей: у женщин с высшим образованием идеальное и ожидаемое число детей составили 2,67 и 1,99 ребенка, с начальным — 3,25 и 3,10 ребенка [5, с. 146].



По данным другого исследования ЦСУ СССР, проведенного в Москве в 1966 г., самые высокие значения идеального и ожидаемого числа детей были зафиксированы у брачных пар с самыми высокими уровнями совокупного дохода [7, с. 31].

Значительный вклад в развитие этой дискуссии внесло знакомство с результатами научных исследований рождаемости в других странах и с объяснениями ее детерминации западными авторами. Справедливость требует отметить, что в целом логика развития теорий детерминации рождаемости и ее исследований в нашей стране и за рубежом совпадают. В начале эти теории строились по простой схеме «фактор-явление» с поиском факторов, прежде всего экономических, влияющих на динамику рождаемости, позднее — на исследованиях эволюции репродуктивного поведения в общем контексте изменения образа жизни общества в процессе его модернизации.

Основоположником первого (макроэкономического) подхода справедливо считается Т.Мальтус. В более позднее время в рамках макроэкономического подхода работали Х.Бешлоу, Х.Лейбенштейн, Р.Нельсон, Э.Коул и ряд др. Первые попытки выйти на микроуровень были сделаны путем введения в макроэкономические модели рождаемости понятия «домохозяйство», что позволило учесть интересы конкретной семьи. В наиболее полном виде так называемая экономическая теория рождаемости представлена в работах Р.Истерлина.



Макроэкономическая, или факторная концепция весьма разнообразна по оттенкам, что связано с огромным набором факторов, так или иначе имеющих отношение к населению вообще и к уровню рождаемости, в частности. Отдельными авторами предлагались различные классификации факторов. Явления, рассматривавшиеся в качестве таковых, принадлежат к разным уровням: от глобальных социально-экономических и культурных процессов (индустриализация и урбанизация, повышение социальной и пространственной мобильности населения) до локальных переменных типа дохода и жилищной обеспеченности семьи, уровня образования и занятия матери и т.п. Наивысшим достижением в создании подобных классификаций в отечественной демографии по праву считаются работы Б.Ц.Урланиса [70, 72]. Он предлагал выделять условия, факторы, субфакторы и причины демографических процессов. «Фактор является как бы причиной причин и имеет определенное социальное значение. Следует различать факторы и субфакторы. Под фактором рождаемости мы понимаем широкие, основные социальные процессы в их общем виде, под субфактором — конкретные, сравнительно узкие социальные процессы, вытекающие из действия факторов». И далее: «От факторов и субфакторов следует отличать общие условия, в которых протекают действия этих факторов» [70, с. 107]. Видимо, понимая расплывчатость такого рода дефиниций, автор приводит иллюстрирующие примеры. Так, процесс урбанизации относится к категории условий; жилищные условия и рост образовательного и культурного уровня населения - факторы снижения рождаемости; изменение структуры потребностей, вызванное культурным ростом — субфактор, а применение контрацепции — конкретная причина [70, с. 107]. Наиболее детальный анализ методологических и методических ошибок при построении факторных типологий был дан Л.Л.Рыбаковским [56, с. 132-146].

Многообразие явлений, которые следовало включать в анализ, при отсутствии адекватных им индикаторов, поддающихся измерению, подталкивало исследователей к поиску немногих или даже единственного фактора, к абсолютизации его роли в изменении рождаемости. Избранные факторы должны были отвечать двум условиям. Во-первых, их приоритетность не должна была вызывать значительных сомнений в силу очевидности связи данного явления с динамикой и уровнем рождаемости. Во-вторых, измерение их связей с рождаемостью не должно было вызывать существенных затруднений методического характера (в идеале связь должна была прослеживаться на статистическом уровне). Так в рамках факторной концепции в разное время возникали относительно самостоятельные ответвления, не выходящие за рамки общего постулата непосредственной (прямой или обратной) связи условий жизни и рождаемости.

Исторически наиболее ранней является концепция 20-х гг., которая связывала снижение рождаемости с ростом распространения контрацепции и абортов. Начало ей положили дискуссии врачей, социал-гигиенистов о вреде аборта, о моральных и медицинских аспектах допустимости вторжения в естественный процесс зачатия и развития плода. С самого начала эта концепция не имела большого числа сторонников, зато не испытывала недостатка в оппонентах. Последние резонно утверждали, что широкое и повсеместное распространение практика регулирования и ограничения деторождения получила лишь с началом индустриальной модернизации общества, изменившей материальные условия и нормативно-моральный уклад жизни населения. Потребность в средствах регулирования числа детей появилась лишь как следствие осознанной возможности (снижение смертности, прежде всего младенческой и детской) ограничения размеров семьи. Распространение же средств контрацепции и рост числа абортов — признаки увеличения этой потребности, которая и обнаруживается в эволюции репродуктивного поведения [10, с. 168—174; 37, с. 297; 53, с. 10; 62, с. 39; 64, с. 489; 68, с. 191].

С точки зрения развития исследований рождаемости в России важно отметить, что отождествление причин снижения рождаемости с распространением контрацепции и абортов, особенно в медицинской среде, привело, на наш взгляд, к неадекватной трактовке таких понятий, как «планирование семьи», «сознательное материнство (отцовство, родительство)», заимствованных из зарубежной литературы. Эти трактовки ставят знак равенства между понятиями «репродуктивное поведение» и «контрацептивное поведение».

Практически в то же время — в 20—30-е гг. — была выдвинута и теория зависимости рождаемости от уровня смертности, главным образом детской. Связь этих двух явлений не вызывает сомнений. Критики заслуживает лишь попытка абсолютизировать роль снижения детской смертности и смертности в целом при объяснении движущих причин снижения рождаемости. Вместе с тем выводы Р.И.Сифман, С.А.Новосельского, М.Я.Сонина и других сторонников этой точки зрения основывались на анализе реальной динамики рождаемости и смертности в прошлом и особенно — в современных им условиях достаточно быстрого снижения обоих показателей [50, с. 124; 59, с. 187; 62, с. 35]. Действительно, высокой рождаемости исторически сопутствовала высокая смертность населения, особенно младенческая и детская. С другой стороны, только высокая рождаемость на грани пределов человеческой плодовитости могла компенсировать высокие потери населения и обеспечить его воспроизводство, не допустить вымирания. Рассматривая историю снижения рождаемости и смертности как в России, так и в других странах, нельзя не заметить синхронности в их эволюции. При этом в большинстве стран смертность исторически снижается раньше, чем рождаемость, создавая объективные предпосылки для модернизации норм детности.

Наиболее популярной идеей факторного подхода в послевоенные годы стала концепция определяющей роли занятости женщин в общественном производстве в детерминации снижения рождаемости. Внимание к этому феномену именно в отечественной демографической науке вполне понятно, ибо раскрепощение женщины и ее освобождение от пут домашнего хозяйства при социализме было одним из основных лозунгов, провозглашенных после революции. С другой стороны, как в довоенный период, так и после войны женская занятость в СССР была одной из самых высоких в мире. При этом, в отличие от развитых капиталистических стран, постепенно была нивелирована разница в уровнях занятости замужних и незамужних женщин, а также женщин, имеющих и не имеющих детей.

Наконец, всем демографам было ясно, что сам факт вовлечения женщины в общественное производство порождает серьезные сдвиги в их самосознании, связанные с изменением общественного статуса. Среди них: повышение образовательного уровня, профессиональной квалификации, материальная независимость (наличие самостоятельного дохода) и, как следствие, активизация потребностей социального самоутверждения. Исследования дифференциальной рождаемости, проведенные С.Г.Струмилиным, А.М.Востриковой, Н.А.Таубер и другими, лишь подтверждали исходные посылки авторов, неизменно фиксируя более низкое среднее число детей (в равной мере желаемое, ожидаемое, идеальное) у женщин, занятых в общественном производстве, в сравнении с женщинами, занятыми только в домашнем хозяйстве [21, 63, 65].

Изучение влияния занятости женщин на рождаемость исходило из того, что каждой семье, как и обществу в целом, присущи три функции: производственная, потребительская и репродуктивная. Вовлечение женщин в общественное производство порождает противоречие между производственной и репродуктивной функциями, с одной стороны, и между потребительской и репродуктивной — с другой, что и является причиной снижения рождаемости и порождает ее социальную дифференциацию [27, с. 18; 55, с. 74; 97, с. 79—87]. Влияние этих противоречий на рождаемость оценивалось с двух точек зрения.

Во-первых, и это отмечалось практически всеми, бытовые условия жизни еще не настолько благоприятны, чтобы женщина могла совмещать работу в общественном производстве с выполнением семейных ролей, прежде всего связанных с рождением и воспитанием детей. Возникает проблема «двойной занятости» женщин [45, с. 123—124; 62, с. 29; 73, с. 58], что, no-мнению большинства авторов, является главной причиной ограничения числа детей вопреки желанию матери.

Во-вторых, занятость женщины тесно связана с благосостоянием семьи, ибо ее заработная плата составляет существенную (часто не меньшую, чем у мужа) часть совокупного семейного дохода. Рождение ребенка (речь шла, как правило, о втором и третьем ребенке) приводит к снижению уровня жизни семьи. Наряду с этим растущие издержки социализации детей, а также рост потребностей семьи в целом, напротив, требуют увеличения доходов [71, с. 52—55, 62]. Вследствие ухода женщины из общественного производства для рождения и воспитания детей страдает ее профессиональная квалификация и снижается потенциальная возможность роста оплаты ее труда в будущем. Поэтому естественно, что женщины с наиболее высоким образовательным и профессиональным цензом имеют наименьшее число детей.

Нельзя не видеть, что все эти соображения справедливы, отражают реальное положение вещей и имеют самое непосредственное отношение к детерминации рождаемости и к ее социальной дифференциации. Как справедливо писал один из критиков факторного подхода В.А.Борисов, вовлечение женщин в общественное производство изменило не только и не столько структуру занятых в народном хозяйстве, но привело к изменению образа жизни в целом, так как произвело кардинальную переоценку ценностей в обществе, в семье, да и у самих женщин. В общественном мнении семейные роли женщины стали трактоваться как консервативные, препятствующие более полному проявлению ее общественной активности [10, с. 125].

Главным же камнем преткновения для участников дискуссии стала связь числа детей в семье с уровнем жизни, то есть с доходами и жилищной обеспеченностью. При несопоставимости методик исследований (использование показателя среднедушевого и валового дохода семьи, различных формулировок вопросов о желаемом, идеальном и ожидаемом числе детей), их нерепрезентативности и отсутствии возможности для сравнения хотя бы вопросников анкет (которые не принято было публиковать) спор о форме этой связи (прямой, обратной или U-образной) мог бы длиться бесконечно, если бы его участники исподволь сами не разрушали каркас факторного подхода, вводя в оборот принципиально иную поведенческую терминологию (подробнее о дискуссии см.: [1, с. 13—35]).

Эволюция и приспособление макроэкономических концепций к фактической динамике рождаемости послевоенного периода протекало в двух взаимосвязанных направлениях. Объединяло их в первую очередь введение в научный оборот ряда социологических категорий: потребности, ценности, нормы и т.д., а главное -заимствованного из западной литературы понятия «потребность в детях».

Первое направление состояло в попытке объяснить снижение рождаемости противоречием между ростом потребностей и отставанием возможностей для их удовлетворения, побуждающим вынужденный отказ от большого числа детей, потребность в которых «первично» высока. Б.Ц.Урланисом была изобретена довольно компромиссная схема, объясняющая различную распространенность рождений первой, второй и третьей очередностей неодинаковой мерой «эластичности» потребности в каждом из этих детей для брачной пары [70, с. 150—152]. Довольно близка к этому другая позиция — о противоречии между растущим благосостоянием, способствующим реализации высокой потребности в детях, и возросшим культурным уровнем населения, что порождает новые потребности, вступающие в конкуренцию с потребностью в детях. Одновременно растет и ответственность родителей за воспитание детей, и цена их социализации, образования и т.д. [70 и др.].

Примерно в то же время в западной демографической литературе это направление начал разрабатывать Г.Беккер, базируясь на собственных исследованиях идеального и фактического числа детей в семьях с различным социальным статусом и уровнем дохода. В первой половине 60-х гг. он сформулировал основы так называемой экономики рождаемости [78].

Суть ее такова. Поскольку в процессе экономического развития растет цена человеческого времени, оно превращается, наряду с материальными, в самостоятельный фактор благосостояния семьи и личности. Вследствие этого рождение каждого ребенка объективно снижает его «предельную полезность», что и является главной причиной снижения рождаемости. Одновременно экономический прогресс предъявляет дополнительные, постоянно растущие требования к качеству социализации детей, стимулирует рост затрат. Таким образом, и на уровне общества в целом, и на уровне отдельной семьи (домохозяйства) происходит альтернативный выбор между количеством и качеством «человеческого капитала» [79].

Вслед за Г.Беккером экономическую теорию рождаемости разрабатывал и усовершенствовал Р.Истерлин [89, с. 54—63; 90, с. 417—426; 91; 92]. Поддерживая принцип экономического рационализма в поведении семьи, он ввел взамен понятия «постоянная стоимость детей» понятие относительной стоимости. Последняя зависит от колебаний реального и потенциального доходов семьи (с учетом возможных изменений заработка матери). Наряду с этим Р.Истерлин использовал понятие реального уровня спроса на детей.

Собственно, противоречие между растущими потребностями и возможностями их удовлетворения стало концептуальной основой анализа данных серии уже упоминавшихся обследований об оптимальном числе детей в семье (ЦСУ СССР в 60— 70-е гг. [5, 7, 8]). Идеальное число детей, называемое супругами или женщиной, отождествлялось с «полной» величиной потребности в детях [7, с. 294]. Тот факт, что постоянные колебания величины идеального числа детей (около трех) противоречили концепции сохранения в условиях низкой рождаемости высокой (но не удовлетворенной из-за различных причин-помех) потребности в детях, не комментировался авторами и их сторонниками. Отмечалось лишь, что этот показатель существенно превосходит фактическое и ожидаемое число детей.

В то же время обследования ЦСУ были первым информационным и главное -методическим прорывом в неизвестную на тот момент область изучения репродуктивного поведения. Они не только ввели в научный оборот новые термины и показатели, но и совместили их с традиционно используемыми коэффициентами рождаемости условных поколений. Впервые были получены и данные о трансформации рождаемости реальных когорт по выборке, репрезентативной для всего населения. Более того, комбинирование показателей идеального, желаемого и ожидаемого числа детей для совокупностей населения, находящихся на разных стадиях демографического перехода, позволило описать процесс изменения норм репродуктивного поведения. Так, превышение ожидаемого числа детей над желаемым свидетельствует о начале пересмотра норм детности в сторону их снижения: мнение об ожидаемом числе детей в данном случае подчиняется традиционным нормам, желаемое — более современным, находящимся в стадии становления.

Показатели ожидаемого и желаемого числа детей как в России, так и за рубежом (прежде всего в США) пытались использовать в целях прогнозирования уровня рождаемости (естественно, в условиях достаточно стабильных норм детности). Лишь позднее (в 80-е гг.) у демографов разных стран произошло осознание ограниченности их прогностических возможностей. Главная слабость прогнозов рождаемости, базирующихся на ожидаемом числе детей, заключена в практической невозможности соблюсти основное условие: поведение когорт женщин в отношении рождения детей должно в среднем соответствовать ожидаемому числу детей, а среднее ожидаемое ими число детей должно оставаться неизменным в течение всего прогнозного периода [46, 88].

В то же время именно изменчивость этих показателей делает их неоценимыми индикаторами влияния конъюнктурных факторов (текущих условий жизни населения) на репродуктивное поведение, поэтому трудно переоценить значение введения показателя ожидаемого числа детей в программы переписей населения 1979 и 1989 гг. и микропереписей 1984 и 1994 гг.

Этот последний всплеск факторной концепции получил в отечественной литературе меткое название «концепции помех» и был неоднократно подвергнут критике за методическую несостоятельность с точки зрения изучения и измерения потребности в детях в эмпирическом исследовании, за абсолютизацию роли материальных условий жизни в детерминации рождаемости [1, с. 37—41]. В то же время полный отказ от изучения этих условий в последующих работах привел к фактическому отказу от учета роли той социально-экономической среды, в которой протекает жизнедеятельность семьи.

В критике «экономического рационализма» отечественная наука оказалась столь же неоригинальной, как и в самой концептуальной постановке вопроса. Сходные упреки в адрес Г.Беккера, Р.Истерлина и других авторов по поводу недооценки социально-психологических факторов рождаемости выдвигала Дж.Блейк [82, с. 5— 26], аналогичным образом абсолютизируя роль духовных и психологических потребностей, религии, национальных традиций.

Более разумную и рациональную позицию занимал американский демограф Т.Эспеншейд, предложивший соединить исследования экономической и социально-психологической мотивации деторождения [93, с. 813—871]. Несколько ранее его соотечественник Х.Лейбенштейн ввел в анализ детерминации рождаемости понятие социальных норм поведения и норм детности, в частности [95].

Подрыву традиционного факторного подхода способствовало и проникновение в отечественную демографическую науку идей теории демографического перехода, или демографической революции, как она была изначально названа ее автором А.Ландри [94J. Второе название — демографический переход — появилось практически одновременно в работах У.С.Томпсона [99, с. 959—975; 100] и Ф.У.Нотштейна [96, с. 36—57] и осталось более характерным для англоязычных авторов. В российской (и советской) демографии используются оба названия.

Базовое положение теории демографического перехода — анализ изменений рождаемости и воспроизводства населения в целом с точки зрения трансформации социально-экономических условий жизнедеятельности. При этом речь идет о глубинных, фундаментальных изменениях самого типа воспроизводства населения. Под этим понимается свойственное данному этапу социально-экономического развития общества единство интенсивности демографических процессов (режима воспроизводства населения) и механизмов их социального регулирования (социальных норм детности, контрацептивного, матримониального поведения и т.п.). Типология воспроизводства населения и исторических типов общества различается у отдельных авторов, зарубежных и отечественных [1, 10, 17, 96, 100].

К концу 60-х гг. стало ясно, что теория, базировавшаяся главным образом на опыте эмпирических исследований снижения рождаемости и смертности в развитых

странах, «не работает» в странах развивающихся. Защищая универсальность теории, австралийский демограф Дж. Колдуэлл предпринял фундаментальную ревизию ее аналитических возможностей применительно к условиям демографического перехода в странах третьего мира.

В отличие от работ предшественников и современников, исследования Дж. Колдуэлла основывались не на современной нуклеарной семье, а на семье патриархальной, сохранившейся в большинстве развивающихся стран. Результаты его исследований изложены в нескольких работах [83, 84, 85, 86].

Будучи сторонником структурно-функционального анализа, Дж.Колдуэлл не рассматривает общество как механическую сумму индивидуальных домохозяйств, а представляет его как сложную систему, в которой семья — элемент структуры. Она согласует свое репродуктивное поведение с такими социальными институтами, как традиции, право, мораль, религия. В свою очередь, главной функцией этих институтов является самосохранение и самовоспроизведение общества. И если репродуктивное поведение семьи укладывается в заданные обществом рамки, ее положение, авторитет и престиж повышаются в глазах окружающих.

С другой стороны, число детей рассматривается Дж.Колдуэллом в качестве неотъемлемого элемента хозяйственного уклада жизни семьи, и в силу этого границы экономической рациональности деторождения определяются характером организации производства (семейное/внесемейное; аграрное/индустриальное). Дж.Колдуэлл выделяет примитивное, традиционное и современное общества и соответствующие им два экономически рациональных типа воспроизводства населения. При первом (в примитивном и традиционном обществах) экономически целесообразно максимизировать число детей. Второй предполагает полную бездетность, которая не реализуется в силу социальных, психологических и физиологических факторов [85, с. 340; 86, с. 5].

Переход от первого режима воспроизводства населения ко второму происходит из-за изменения направления «межпоколенного потока богатств» (центральное понятие теории Дж.Колдуэлла): «продуктов, денег, труда, услуг, защиты, гарантии, социальной и политической поддержки» [83, с. 553]. В примитивных и традиционных обществах поток богатств идет «вверх» — от детей к родителям, то есть материально-психологическая выгода от детей оказывается выше затрат на их социализацию. В современном обществе ситуация изменяется на противоположную, поток богатств меняет направление. Заинтересованность родителей в большом числе детей отмирает.

Развитие индивидуальной внесемейной занятости, свободная продажа членами семьи своего труда на рынке разрушают традиционный экономический баланс, уничтожают заинтересованность главы семьи в максимизации числа детей. Но — и это главный вывод Дж.Колдуэлла — основную роль играет не организация производства, а образ жизни семьи. Традиционный способ воспроизводства населения подрывает не столько «модернизация», затрагивающая главным образом макроуровень общества, сколько «вестернизация», под которой автор подразумевает приобщение к западному образу жизни со всеми его атрибутами: образованием, женской эмансипацией, средствами массовой информации, ценностями и стереотипами поведения [85, с. 352]. Недостаточная степень «вестернизации» образа жизни в большинстве развивающихся стран выступает главной причиной провала многочисленных программ планирования семьи (ограничения рождаемости).

Различные варианты теории демографического перехода нашли отражение в отечественной демографической мысли. Ниже мы остановимся на работах наиболее известных ученых в данной области.

Среди отечественных концепций наиболее универсальной, т.е. рассматривающей процесс воспроизводства населения в целом, является концепция демографического гомеостаза, последовательно излагаемая в работах А.Г.Вишневского [16, 17].

В ней отчетливо прослеживается позиция А.Ландри по поводу взаиморегуляции процессов рождаемости и смертности в ходе общественного развития, причем это регулирование трактуется А.Г.Вишневским как относительно независимое, а демографическая система названа им саморегулирующейся и вследствие этого стремящейся к достижению гомеостатического равновесия при любом соотношении уровней рождаемости и смертности. Смертность здесь, как и у А.Ландри, выступает ведущим элементом воспроизводства населения, регулирующим уровень рождаемости [17, с. 23; 16, с. 21]. Изменения окружающей среды воспринимаются демографической системой как экзогенные, нарушающие гомеостатическое равновесие, и она любой ценой стремится к его восстановлению [16, с. 26—28].

В целом А.Г.Вишневский использует и типологию этапов демографического перехода А.Ландри. Он выделяет три типа воспроизводства населения, присущих соответственно присваивающей, или архаичной экономике, аграрному и индустриальному обществу; на каждом этапе изменяется характер социального контроля над смертностью: от архаичного уровня, зависящего от естественного отбора, до полной блокировки последнего в современном обществе [16, с. 29]. Снижение смертности расширяет область демографической свободы, общество в целом, семья, личность освобождаются от давления демографической необходимости, и рождение детей становится областью сознательного, рационального выбора [16, с. 184].

Далее А.Г.Вишневский вводит понятие демографических и недемографических потребностей и ценностей на уровнях общества, отдельной семьи, личности. Развитие общества приводит, по его мнению, к расширению не только демографической, но и иной свободы выбора, создает новые, не присущие традиционному обществу недемографические потребности — прежде всего на личностном уровне. Давление этих потребностей сводит практически на нет все возможное «разнообразие прокреационных исходов в зоне демографической свободы, снижает вероятность большинства из них практически до нуля» [16, с. 185].

Однако, по мнению автора, это лишь первый этап становления новых демографических отношений. Говорить о новом типе воспроизводства населения и, в частности, репродуктивного поведения можно будет лишь тогда, когда будет преодолена недемографическая односторонность в развитии общественных и индивидуальных ценностей и потребностей, когда сформируется не существовавшая ранее специфическая прокреационная потребность. Именно она сделает «прокреационное поведение человека в той мере, в какой оно диктуется сохраняющейся демографической необходимостью, гомеостатичным, устойчивым, слабо зависящим от конкуренции других потребностей» [16, с. 186, 216—217]. Признаки развития новой прокреационной потребности в современном обществе А.Г.Вишневский видит, как и Ф.Ариес [77], в развитии детоцентризма семьи, в повышении моральной ценности ребенка для его родителей и одновременно — их ответственности за его социализацию [16, с. 196, 225—226].

Данная концепция неоднократно подвергалась критике [1, с. 71—74; 2, с. 11-13; 43, с. 87—92], носившей преимущественно идеологический характер. Справедливость требует признать, что и сама теория демографического перехода в целом, длительное время ассоциировавшаяся в умах советских демографов лишь с вариантом Ландри-Вишневского, оценивалась как «конгломерат зачастую противоречащих друг другу взглядов, идей, гипотез и концепций» [2, с. 11]. Главный же недостаток концепции критики усматривали, как правило, в немарксистской периодизации социально-экономического развития.

Другие критические выпады сосредоточивались на следующих положениях концепции. Во-первых, можно ли рассчитывать, что детоцентризм обеспечит общественно необходимый уровень рождаемости (или хотя бы простое замещение поколений)? Во-вторых, неясно, какой уровень рождаемости в конечном счете будет признан идеально соответствующим новой модели демографических отношений

Наконец, в-третьих, какой период времени необходим обществу для того, чтобы истинно демографические (прокреационные) ценности и потребности восторжествовали над остальными и ценность прокреационных исходов начала возрастать пропорционально порядковому номеру рождения? Очевидно, что все эти вопросы, по сути, имеют отношение к базовым постулатам (исходным гипотезам) концепции, в рамках которых она, собственно, и разрабатывалась. Подтвердить или опровергнуть их могли бы только эмпирические исследования, но не аргументы, выдвигаемые с иных концептуальных и/или идеологических позиций.

Идеи других видных зарубежных теоретиков (Г.Беккера, Р.Истерлина, Дж.Колдуэлла) нашли свое отражение в концепции исторического уменьшения потребности в детях, изначально сформулированной В.А.Борисовым [10] и впоследствии развивавшейся в основном в работах А.И.Антонова. Имеющиеся же расхождения в трактовке отдельных положений отечественных и зарубежных авторов связаны, на наш взгляд, с тем, что главной задачей авторов концепции исторического уменьшения потребности в детях было ее превращение в определенный идеологический противовес концепции демографического гомеостаза Так, в соответствии с марксистской периодизацией общественного развития, В.А.Борисов и А.И.Антонов выделяют в истории демографического перехода пять этапов, соответствующих основным общественно-экономическим формациям — первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической — и делают попытку описать содержание понятия «потребность в детях» применительно к каждому из них.

Наибольшую близость ко взглядам Дж.Колдуэлла авторы концепции демонстрируют, утверждая, что главной причиной уменьшения рождаемости, отказа от многодетности послужило постепенное изменение, а затем и отмирание экономической составляющей потребности в детях, или экономической мотивации деторождения Все докапиталистические формации, базировавшиеся на экстенсивном способе производства, должны были испытывать потребность в многодетной семье, в которой дети были производителями материальных благ. Помимо этого, в России вплоть до революции существовал общинный способ землепользования, что с точки зрения детерминации рождаемости означало следующее: выросшие дети приобретали право на надел земли, и семья с большим числом детей получала шанс на экономический рывок. Развитие индивидуального промышленного труда вне семьи привело к постепенному отмиранию ее производственной функции, и потребность в детях-работниках отпала. С другой стороны, развитие социального страхования свело к минимуму потребность в детях как кормильцах в старости. Наконец, уничтожение в СССР института частной собственности и соответственно ее наследования устранило экономическую зависимость детей от родителей [10, с. 183-184].

Таким образом, снижение рождаемости происходит в результате отмирания экономической компоненты в мотивации деторождения и ее замещения сугубо социально-психологической компонентой. Это замещение, по мнению А.И.Антонова, проявляется в том, что без подобающего числа детей индивид испытывает затруднения как личность [1, с. 112].

Различие двух подходов (А.Г.Вишневского в сравнении с В.А.Борисовым и А И.Антоновым) проявляется, конечно же, не в том, какую периодизацию общественного развития стоит принять за основу, хотя типология А.Г.Вишневского и выглядит более свободной от идеологических наслоений. Принципиально другое. И Борисов, и Антонов, вслед за Дж.Колдуэллом, на наш взгляд, справедливо отстаивают неизменную жесткость социальных норм детности в регулировании уровня рождаемости вне зависимости от исторического типа воспроизводства населения. Вишневский же считает, что по мере отхода от традиционного типа воспроизводства населения и ослабления пресса сверхсмертности возрастает свобода выбора моделей прокреативного поведения, т.е. нормативное давление снижается.

Критического отношения заслуживают, на наш взгляд, другие положения концепции исторического уменьшения потребности в детях. В первую очередь это касается повторяющегося практически во всех работах В.А.Борисова и А.И.Антонова утверждения о существовании в допереходном обществе многодетности и желания установить знак равенства между понятиями «многодетность» и «высокая рождаемость». Сверхсмертность в допереходных обществах, особенно младенческая и детская, не позволяет поверить в широкую распространенность многодетности: до 20-летнего возраста еще в конце XIX в. в России доживало менее половины детей [20, с. 297].

Вряд ли оправдано и отождествление авторами понятий «производственная функция семьи» и «экономическая детерминация рождаемости». Именно на этом тождестве зиждется уверенность авторов в возможности воздействия на современный уровень рождаемости путем реставрации производственной функции семьи. Переход этой функции от семьи к обществу не означает, как было показано Дж.Колдуэллом, автоматического исчезновения экономических мотивов рождения детей.

Попытка эмпирического доказательства концепции исторического уменьшения потребности в детях была предпринята А.И.Антоновым в исследовании, проведенном в конце 70-х гг. (методика и результаты изложены в [1]). Полученные выводы, как и можно было ожидать, полностью подтвердили исходные гипотезы автора.

Особого внимания заслуживает эволюция взглядов на проблему детерминации рождаемости и репродуктивного поведения одного из родоначальников ее изучения Л.Е.Дарского, который в своих работах неоднократно возвращался к переосмыслению собственных методологических и методических посылок, послуживших основой уже упоминавшихся эмпирических исследований рождаемости и мнений о числе детей в семье, проведенных ЦСУ СССР. Наиболее полно и последовательно они изложены в статье 1978 г.[26]. В этой работе легко прослеживается влияние идей Г.Беккера, Р.Истерлина и других сторонников «экономического рационализма» (дети как объект удовлетворения потребностей, конкуренция потребностей и т.п.). По сути, Л.Е.Дарский является единственным последовательным сторонником этой точки зрения в отечественной демографии. В то же время в понимании движущих сил и механизма демографического перехода он не менее последовательно придерживается позиций, впервые изложенных Ф.У.Нотштейном, а позднее убедительно доказанных Дж. Колдуэллом (рациональность исторических типов воспроизводства и уровня рождаемости, жесткое нормативное регулирование детности семьи и т.п.). Важное место в концепции Л.Е.Дарского занимают и взгляды Ф.Ариеса на роль ребенка в семье в традиционном и современном обществах, в частности, идеи нарастания детоцентризма семьи и увеличения социально-психологической ценности ребенка.

Согласно взглядам Л.Е.Дарского, переход от многодетности к малодетности «связан прежде всего с переоценкой ценностей, с изменением этической системы, господствующей среди населения» [24, с. 212]. Ограниченность времени и материальных средств обусловливают необходимость альтернативного удовлетворения разнообразных потребностей семьи в условиях, когда товарное производство создает возможность реальной взаимозаменяемости потребительских ценностей и несопоставимое с прошлым множество материальных и культурных ценностей. Семья вынуждена выбирать, какие потребности и в какой мере она может удовлетворить, исходя из своих возможностей («эластичность потребностей» в терминологии Б.Ц.Урланиса). Это решение принимается на основе ценностной шкалы, достаточно жестко нормативно задаваемой на уровне общественного сознания и осваиваемой индивидом в процессе социализации. Семья сопоставляет желание иметь еще одного ребенка с теми благами, которые она может потерять [26].

Но желание иметь детей в современном, да и в традиционном обществах, по мнению Дарского, не является потребностью как таковой, дети — лишь одно из средств для удовлетворения различных потребностей: в материнстве, отцовстве, опеке, в достижении определенного социального статуса, в продолжении рода и т.п. При этом удовлетворение потребностей, связанных с детьми, осуществляется семьей в рамках, детерминированных условиями, нормами, традициями, присущими данной социально-экономической системе [26, с. 93—94]. Заметим, что эти утверждения Дарского неоднократно ставили его под огонь критики.

Сопоставляя характер детерминации уровня детности в традиционном и современном обществах, Л.Е.Дарский делает те же выводы, что и Дж.Колдуэлл: стремление к многодетности (но не многодетность) в традиционном обществе было оправдано не только экономически. Существовала и сильная внеэкономическая мотивация, обусловленная зависимостью социального статуса главы семьи от ее размеров. Вся система традиций, культурных и религиозных норм была ориентирована на большое число детей в семье, поскольку именно эта стратегия доказала свою целесообразность в процессе борьбы за выживание [26, с. 100—108].

Изменение функций семьи, прежде всего минимизация производственной, привело в условиях резкого снижения смертности к изменению структуры мотивации деторождения и к ее ослаблению. Сведение круга потребностей, удовлетворяемых с помощью детей, лишь к эмоционально-психологическим создало предпосылки для ограничения числа детей в семье, поскольку для «наиболее адекватного удовлетворения этой потребности нужен в каждый момент только один ребенок». Репродуктивная функция семьи не исчезает и не уменьшается в объеме. Проблема состоит в том, что, по-прежнему удовлетворяя потребности самой семьи, она перестает обеспечивать потребность общества в приросте населения [26, с. 123—124].

Особо стоит отметить, что последняя из рассмотренных отечественных концепций, на наш взгляд, наименее противоречиво и в наиболее широком социально-экономическом и культурологическом контексте освещает проблему трансформации репродуктивного поведения, хотя, как замечает сам автор, этот контекст еще нуждается в изучении.

Завершая описание важнейшего этапа развития отечественной демографии, приведем обзор наиболее крупных публикаций по проблемам воспроизводства населения, вышедших в 80-е гг., т.е. после того, как отшумели дискуссии по принципиальным исследовательским проблемам этого периода.

Итоги дискуссии по проблемам детерминации рождаемости нашли свое отражение в ряде работ. Выше уже упоминалась изданная в 1980 г. монография А.И.Антонова [1]. Вслед за ней в 1984 г. вышла в свет вызвавшая огромный интерес работа С.И.Голода [23], посвященная анализу основных направлений эволюции семьи и процесса становления ее современной формы. Через призму новой семейной организации, центром которой является собственно супружество, автор рассматривал и все вопросы, связанные с осуществлением репродуктивной функции семьи, и возможности воздействия на нормы детности. Подход автора и многие его выводы вызвали шквал критики, однако ценность книги прежде всего в том, что она, в отличие от большинства других, базируется на собственных углубленных эмпирических исследованиях.

В 1985 г. В.В.Бойко была опубликована еще одна крупная монография, посвященная детерминации рождаемости, однако в этом случае проблема рассматривалась уже в социально-психологическом контексте. С этой же точки зрения анализировались возможности различных мер демографической политики [9].

Традиционный демографический взгляд на эволюцию рождаемости и проблемы воздействия на нее продемонстрировала вышедшая в 1981 г. монография А.Я. Кваши |40] - одного из признанных специалистов в данной области. По сути, эта работа не только обобщила все существовавшие на тот момент взгляды на демографическую политику, но и аккумулировала в себе все идеологические заблуждения тех лет, отразившиеся в известном Постановлении 1981 г. «О мерах помощи семьям с детьми...», породившем крайне тяжкие последствия для динамики рождаемости и воспроизводства населения России.

Особую группу составили работы, подводившие определенные итоги деятельности крупных научных коллективов страны и посвященные комплексному анализу проблем воспроизводства и динамики населения СССР. В первой половине 80-х гг. такие публикации вышли у сотрудников отдела демографии НИИ ЦСУ СССР [16, 20]. Во второй половине 80-х гг. работы аналогичного характера выпустил и коллектив Центра демографии Института социологии АН СССР (ныне -Центр демографии Института социально-политических исследований РАН) [19, 49]. Наряду с этим под редакцией профессора Л.Л.Рыбаковского — руководителя Центра — в эти же годы была выпущена серия сборников под общим названием «Демография: проблемы и перспективы» [29, 30, 48], в которых рассматривались наиболее дискуссионные методологические и методические вопросы демографического и социологического исследования населения.

Однако важнейшим событием для отечественной демографии, символом ее признания, безусловно, стал выход в 1985 г. Демографического энциклопедического словаря [28], огромный вклад в издание которого вместе с ведущими учеными-демографами России внесли сотрудники Центра по изучению проблем народонаселения МГУ и его ныне покойный руководитель Д.И.Валентей.

 


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2019 год. Все права принадлежат их авторам!