Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






John Green An Abundance of Katherines



Annotation

Новая веселая и нескучная книга от автора бестселлеров «Виноваты звезды» и «Бумажные города». Вундеркинд Колин Одинец только что окончил школу и пребывает в депрессии. Вместе с лучшим другом Хасаном он отправляется в незабываемое путешествие, которое навсегда изменит его жизнь. Друзьям предстоит пережить удивительные приключения, вывести формулу романтических отношений, бороться, влюбляться, разочаровываться, открыть тайну многочисленных Катерин и, наконец, стать по-настоящему счастливыми. Настоящее очарование этой книги – в характерах главных героев – жизнеутверждающих, умных, не вписывающихся в общественные рамки – и в диалогах. В книгах Джона Грина диалог – это оружие, которое сразит читателя наповал. Джон Грин[один][два][три][четыре][пять][шесть][семь][восемь][девять][десять][одиннадцать][двенадцать][тринадцать][четырнадцать][пятнадцать][шестнадцать][семнадцать][восемнадцать][девятнадцать][эпилог, или глава о Линдси Ли Уэллс][примечание автора][приложение][благодарности]

notes12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940414243444546474849505152535455565758596061626364656667686970717273747576777879808182838485868788899091


Джон Грин
Многочисленные Катерины

John Green An Abundance of Katherines

Copyright © John Green, 2006 All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Dutton Children’s Books, a division of Penguin Young Readers Group, a member of Penguin Group (USA) LLC, A Penguin Random House Company © Перевод. Зайцев В. А., 2015 © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015 * * *

Моей жене, Саре Урист Грин, акростих: Славянская ее улыбка
Алмаза дороже и чище, она как
Рассвет среди горных вершин.
Амулет, хранящий от грусти она,
Удача ловца за диким зверем,
Родная и близкая, как сестра,
И пламенна, словно живая речь.
Спасает разбитое сердце верой,
Так, словно ей предначертано свыше
Гуманно протягивать дар безмерный,
Разрешающий мне свободу и смелость.
И в редкие приступы меланхолии –
Надежный бальзам от душевной боли.

«Удовольствие не в том, чтобы владеть. Удовольствие это так: он и она в замкнутом пространстве – два непримиримых соперника». Филип Рот, «Людское клеймо»


[один]

Наутро после школьного выпускного вундеркинд Колин Одинец, которого в тот день в девятнадцатый раз бросила девушка по имени Катерина, решил принять ванну. Колин предпочитал принимать ванну, а не душ, поскольку считал, что то, что можно делать лежа, никогда не стоит делать стоя. Как только вода нагрелась, он забрался в ванну и с бесстрастным выражением лица принялся рассматривать свои скрещенные ноги. Он понимал, хотя и очень смутно, что ванна ему уже мала и что его можно принять за взрослого, притворяющегося ребенком. Когда Колину было четыре или около того, он прочитал книгу о греческом философе Архимеде, и теперь, глядя на свой плоский, но хилый живот, он вдруг вспомнил о нем. Архимед открыл, что масса тела, погруженного в воду, равна объему вытесненной им жидкости, и это открытие грек сделал, когда сидел в ванной. Как только ему в голову пришла эта светлая мысль, он прокричал «Эврика!»[1] и бросился бежать по улице нагишом. Еще в той книге говорилось, что великие открытия часто совершаются в моменты озарения. Колину тогда ужасно захотелось совершить какое-нибудь великое открытие, поэтому, когда мама вечером вернулась с работы, он спросил ее: – Мам, у меня когда-нибудь будет озарение? Мама взяла его за руку – она была взволнована: – Что-то случилось, милый? – Ничего. Просто… хочу озарение! – сказал он так, как другой мальчик попросил бы у родительницы черепашку-ниндзя. Мама дотронулась до его щеки и улыбнулась. Она наклонилась к нему, и он чувствовал слабый запах духов и кофе. – Ну конечно. Конечно же, милый, у тебя будет озарение, – сказала она. Но все мамы врут. Такая у них работа.



Колин сделал глубокий вдох и скользнул вниз. Я плачу, подумал он, открыв глаза в едкой мыльной воде, в которую погрузился с головой. Мне кажется, что я плачу, значит, наверное, так и есть, хотя под водой точно не скажешь. Но он не плакал. Как ни странно, он был слишком расстроен, чтобы плакать. Слишком уязвлен. Ту его часть, которая была способна расплакаться, Катерина, та девушка, что его бросила, очевидно, забрала с собой. Он открыл сливное отверстие, встал, обтерся полотенцем, оделся и вышел из ванной.



Родители сидели на его кровати. Когда родители сидели в его комнате, это был знак – хорошего не жди. В разное время это означало: 1. Твоя бабушка/дедушка/тетя-Сьюзи-которую-ты-никогда-не-видел-но-она-была-милой-умерла-очень-жаль-правда. 2. Эта твоя Катерина отвлекает тебя от учебы. 3. Дети рождаются в результате акта, который позже покажется тебе довольно любопытным, но пока что – жутким. А еще люди иногда используют детородные органы разными способами, не связанными с деторождением. Например, поцелуи бывают не только в лицо. Но он никогда бы не дождался другого: 4. Девочка по имени Катерина звонила, пока ты был в ванной, и хотела извиниться. Она совершила ужасную ошибку, но все еще любит тебя и сейчас ждет внизу.

И все же он втайне надеялся, что родители пришли, чтобы сообщить ему последнюю новость, номер четыре. Колин был довольно пессимистичным юношей, но для Катерин, судя по всему, делал исключение: он всегда надеялся, что они вернутся. Его охватывало чувство взаимной любви, он ощущал вкус адреналина в горле. Может быть, не все еще кончено, может быть, он снова возьмет ее за руку, и она, смягчив свой громкий, резкий голос, шепнет: «Я тебя люблю» – тихо-тихо и быстро-быстро, как всегда. Она говорила «Я тебя люблю» так, будто это была страшная тайна. Папа Колина встал и подошел к нему: – Мне звонила Катерина. Она волнуется за тебя. Колин почувствовал на плече руку отца, они оба подались вперед и обнялись. – Мы тоже очень взволнованы, – сказала мама, миниатюрная женщина с густыми кудрявыми каштановыми волосами, в которые вплелась одна седая прядь. – Более того, мы ошарашены, – добавила она. – Что случилось? – Не знаю, – тихо сказал Колин, уткнувшись в папино плечо. – Я ей просто… просто надоел. Она устала. Так она сказала. Мама встала и крепко обняла его, потом еще крепче, еще и еще, а потом расплакалась. Колин вырвался из ее удушающих объятий и сел на кровать. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы родители ушли, иначе он взорвется. В буквальном смысле. Расплещет кишки по стенам, а свой великолепный мозг по белой простыне. – Что ж, нам нужно сесть и оценить твои перспективы, – сказал папа Колина. Он любил все оценивать. – Не думай, что я не сочувствую твоему горю, но, похоже, летом у тебя будет много свободного времени. Может, запишешься на летние курсы в университете? – Мне очень нужно побыть одному… хотя бы сегодня, – ответил Колин с напускным спокойствием, надеясь, что родители все-таки уйдут и он не взорвется. – Может, оценим перспективы завтра? – Конечно, милый, – сказала мама. – Мы весь день будем дома. Спускайся, когда захочешь. Мы любим тебя, Колин, ты особенный мальчик. Не расстраивайся из-за этой девочки – ты прекрасен, гениален и… Но тут особенный, прекрасный, гениальный мальчик бросился в туалет, где его вывернуло наизнанку. Если подумать, это было немного похоже на взрыв. – Колин! – закричала мама. – Оставьте меня одного, – прокричал Колин из туалета. – Пожалуйста. Когда он вышел, родители уже ушли.

На протяжении следующих четырнадцати часов, не прерываясь на то, чтобы поесть, попить или снова опустошить желудок, он читал и перечитывал свой выпускной альбом, который получил всего четыре дня назад. Кроме обычной ерунды, которая бывает в выпускных альбомах, в нем было сто двадцать восемь записей, сделанных от руки. Двенадцать из них ничего особенного и собой не представляли, пятьдесят шесть отмечали его ум, двадцать пять гласили, что писавшие хотели бы лучше его узнать, одиннадцать были признаниями в том, что с ним было весело учить английский, в семи упоминался «пупиллярный сфинктер»[2] и невероятные семнадцать гласили «Оставайся крутым!». Но Колин Одинец не мог «оставаться крутым» по тем же причинам, по которым голубой кит не мог быть невесомым, а Бангладеш – богатым. Наверное, эти семнадцать человек шутили. Он задумался над тем, почему это вдруг двадцать пять его одноклассников, с которыми он проучился двенадцать лет, написали, что хотят «узнать его поближе». Можно подумать, у них не было такой возможности. Но большую часть этих четырнадцати часов Колин посвятил тому, что читал и перечитывал запись Катерины XIX: «Кол! Мы многое пережили вместе. И нас еще многое ждет впереди. Я шепчу снова, снова и снова: ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Вечно твоя, К-а-т-е-р-и-н-а». В конце концов он решил, что на кровати лежать в его состоянии не стоит, потому что там слишком удобно, и перебрался на пол. Лег на спину, распластав ноги по ковру, и принялся подбирать анаграммы для слов «Вечно твоя», пока не нашел ту, которая ему понравилась: «Что я внове?» Он лежал, размышляя над тем, внове ли он, и повторяя про себя признание Катерины, которое успел выучить наизусть. Ему хотелось заплакать, но вместо этого он ощутил боль в солнечном сплетении. То, что он сейчас чувствовал, было куда хуже слез. Слезы, пусть самые горькие, дополняют тебя. А его чувство было опустошающим. Вечно твоя… Что я, внове? Он думал и думал об этом, а жгучая боль под ребрами все нарастала. Было так больно, будто ему задали самую сильную в его жизни взбучку. А ведь ему было с чем сравнить.
[два]

Колин лежал и страдал до десяти вечера, пока в его комнату не ворвался без стука лохматый и довольно упитанный юноша, ливанец по происхождению. Колин повернул голову, прищурился и посмотрел на него. – Что стряслось? – спросил Гассан, едва не срываясь на крик. – Она меня бросила, – ответил Колин. – Да, я уж слышал. Эй, зитцпинклер[3], я бы тебя с радостью утешил, но содержимым моего мочевого пузыря сейчас можно пожар потушить! Гассан промчался мимо Колина и распахнул дверь в туалет. – Что ты ел, Одинец? Пахнет как… ФУУУ! БЛЕВОТИНА! БЛЕВОТИНА! ФУУУ! Гассан кричал, а Колин равнодушно подумал: «А, да. Туалет. Забыл смыть». – Прости, если промазал, – сказал Гассан, возвращаясь в комнату. Он сел на край кровати и легонько пнул Колина, лежащего на полу. – Мне пришлось зажимать нос обеими руками, так что палка-громыхалка болталась, как маятник. Колин не засмеялся. – О, вижу, тебе и правда фигово, потому что а) шутки про палку-громыхалку – лучшие в моем репертуаре и потому что б) как можно забыть смыть собственную блевотину? – Хочется сдохнуть, – монотонно произнес Колин, уткнувшись в сливочного цвета ковер. – О боже! – вздохнул Гассан. – У меня была мечта: добиться чего-то в жизни и завоевать ее любовь. И посмотри, что получилось. Нет, ну правда, посмотри, – с надрывом сказал Колин. – Да смотрю я, смотрю. И скажу тебе, кафир[4], не нравится мне то, что я вижу. И то, что я чую носом, – тоже. Гассан лег на кровать с таким видом, будто пытается оценить масштаб бедствия. – Просто я… неудачник. Что, если на этом все и закончится? Что, если через десять лет я буду сидеть в офисе, возиться с цифрами и запоминать результаты бейсбольных матчей на спор? Что, если ее со мной не будет, а я ничего не добьюсь и останусь полным ничтожеством? Гассан сел и положил руки на колени: – Эй, друг, тебе нужно поверить в Аллаха. Мне никакая офиса не нужна, я и без нее счастлив, как свинья в дерьме. Колин вздохнул. На самом деле Гассан не был таким уж набожным, но он часто пытался в шутку обратить Колина в свою веру. – Ага. Поверить в Аллаха. Хорошая идея. А еще я бы с удовольствием поверил в то, что могу вылететь в открытый космос на спинах огромных пушистых пингвинов и кувыркаться с Катериной XIX в невесомости. – Одинец, тебе больше всех, кого я знаю, нужно поверить в Аллаха. – А тебе нужно учиться в колледже, – пробормотал Колин. Гассан был старше Колина, но взял в школе «год отпуска». Потом он поступил в Университет Лойолы в Чикаго, но по причинам, известным только ему, не записался на осенний курс, и «год отпуска» мог превратиться в два. – Слушай, друг, я тут точно ни при чем, – сказал Гассан с улыбкой. – Это не мне сейчас так фигово, что я валяюсь на полу как бревно и не могу даже подняться, чтобы смыть собственную блевотину. И знаешь, почему я в шоколаде? Потому что со мной Аллах. – Ты опять пытаешься обратить меня в свою веру, – недовольно простонал Колин. Гассан вскочил с кровати, взгромоздился на Колина, прижал его руки к полу и душераздирающе завопил: – Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его! Повторяй за мной, зитцпинклер! Ла иллаха илла-лла![5] Колин попытался сбросить его и засмеялся, Гассан расхохотался следом: – Я пытаюсь уберечь твою жалкую задницу от прямого попадания в ад! – Слезь с меня, а то я и правда туда попаду, – прохрипел Колин. Гассан послушался и мгновенно принял серьезный вид: – Так в чем проблема? – Проблема в том, что она меня бросила. В том, что я один. Боже, я снова один… Более того, если ты не заметил, я полный, полный неудачник. Я – бывший. Бывший парень Катерины XIX. Бывший вундеркинд. Это раньше я был вундеркиндом. А теперь я ничтожество. Как Колин уже бесчисленное количество раз объяснял Гассану, между словами «вундеркинд» и «гений» была огромная разница. Вундеркинды очень быстро усваивают то, что другим уже известно, а гении открывают то, что прежде никому не было известно. Вундеркинды запоминают – гении творят. Большинство вундеркиндов, вырастая, не становится гениями. И Колин был почти уверен, что входит в это злополучное большинство. Гассан снова сел на кровать и почесал поросший щетинкой двойной подбородок: – Так в чем проблема – в гениальности или в Катерине? – Просто я ее очень люблю, – ответил Колин. По правде говоря, для Колина эти проблемы были связаны. Самая главная проблема заключалась в том, что он – особенный, великолепный, гениальный – был… точнее, не был. Он не был значимым. Колин Одинец, знаменитый вундеркинд, не менее знаменитый ботаник и зитцпинклер, ветеран Катеринских побоищ, не был значим для Ее Величества Катерины XIX и для всего остального мира. Внезапно он перестал быть чьим-то «мальчиком» и подающим надежды вундеркиндом. А это – выражаясь сложными словами, как подобает вундеркинду, – было отстойно. – Гениальность, – фыркнул Гассан, пропустивший мимо ушей признание друга в любви к Катерине, – это фигня. Ты просто хочешь быть знаменитым. – Нет, неправда. Я не хочу быть значимым, – возразил Колин. – Вот. Как я и говорил, ты хочешь славы. Слава – это новая популярность. Новой топ-моделью Америки ты не станешь, зуб даю. Так что ты хочешь стать новым топ-гением Америки и теперь – не обижайся – ноешь, потому что до этого еще не дошло. – Утешитель из тебя никудышный, – пробормотал Колин, уткнувшись в ковер. – Вставай, – сказал Гассан, подошел к нему и протянул руку. Колин ухватился за нее, подтянулся, а потом попытался снова лечь. Но Гассан вцепился в него мертвой хваткой: – Кафир, у твоей сложной проблемы есть очень простое решение.
[три]

– Путешествие, – сказал Колин. Они с Гассаном сидели на черном кожаном диване. У ног Колина лежали переполненная матерчатая сумка и туго набитый рюкзак, в котором не было ничего, кроме книг. На точно таком же диване напротив сидели родители Колина. Мама Колина ритмично качала головой, как метроном. – Куда? – спросила она. – И зачем? – Не обижайтесь, миссис Одинец, – сказал Гассан, положив ноги на кофейный столик (чего нельзя было делать), – но вы не поняли. Куда и зачем – совершенно не важно. – Подумай о том, сколько всего ты мог бы успеть за лето, Колин, – сказал папа. – Ты хотел выучить санскрит[6]. Я же знаю, как давно ты хотел его выучить. Разве бесцельная поездка принесет тебе счастье? Это совсем не похоже на тебя – вот так все бросить. – Бросить что, пап? Отец молчал. Он всегда молчал после того, как ему задавали вопрос, а потом отвечал длинными предложениями без запинки, без э-э-э, ну-у-у и м-м-м, как будто заранее отрепетировал свой ответ. – Мне больно это говорить, Колин, но если ты хочешь и дальше расти интеллектуально, то тебе придется работать над этим еще усерднее, чем раньше. Иначе ты рискуешь зря растратить свой потенциал. – Мне кажется, – ответил Колин, – что я его уже растратил.

Может быть, это случилось благодаря тому, что Колин ни разу в жизни не разочаровывал своих родителей: не пил, не курил, не принимал наркотики, не подводил глаза тушью, не приходил домой поздно, не получал плохих оценок, не протыкал язык, не делал на спине татуировку «НЕ ЗАБУДУ КАТЕРИН». Была и еще одна причина: его родители, возможно, чувствовали себя виноватыми в том, что произошло. Или… Или им просто хотелось провести несколько недель наедине, чтобы оживить остывшие чувства. Но уже через пять минут после признания в том, что он растратил свой потенциал, Колин Одинец сидел за рулем своего длинного серого «олдсмобиля», известного в узких кругах как Сатанинский катафалк. В машине Гассан сказал: – Ну, теперь осталось только заехать ко мне домой, взять одежду и волшебным образом убедить моих родаков отпустить меня в путешествие. – Можешь сказать им, что нашел работу на лето, – предложил Колин. – В лагере или типа того. – Ну да, только маме я врать не буду. Это нехорошо. – Гм-м. – Пусть ей кто-нибудь другой соврет, если уж надо, – прозрачно намекнул Гассан. – Хорошо, – кивнул Колин. Еще через пять минут они припарковались на улице в чикагском районе Рейвенсвуд. Гассан ворвался в дом как ураган. Колин плелся вслед за ним. Мама Гассана спала в кресле в богато обставленной гостиной. – Эй, мама! – крикнул Гассан. – Проснись. Женщина вздрогнула, улыбнулась и поприветствовала ребят по-арабски. Проводив глазами друга, направившегося в свою комнату, Колин, тоже по-арабски, сказал: – Меня бросила девочка, и теперь я в глубокой депрессии, поэтому мы с Гассаном собираемся устроить себе… э… э… каникулы на колесах. Не знаю, как это по-арабски. Миссис Харбиш укоризненно покачала головой. – Разве я тебе не говорила не водиться с девчонками? – произнесла она по-английски с сильным акцентом. – Гассан – хороший мальчик, он не ходит на эти ваши свидания. Посмотри, как он счастлив. Бери с него пример. – Именно это я и собираюсь делать во время нашей по ездки, – кивнул Колин, хотя это было бесконечно далеко от правды. Гассан вернулся с доверху набитой одеждой полузастегнутой матерчатой сумкой. – Охибоке[7], мама, – сказал он, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку. Но тут в гостиную вошел мистер Харбиш, облаченный в пижаму. – Ты никуда не поедешь, – сказал он по-английски. – Па-ап! Да мы обязаны поехать! Ты посмотри на него. Он же похож на развалину. – Колин ссутулился, стараясь изо всех сил походить на развалину. – Он и без меня поедет, а я за ним хоть присмотрю. – Колин хороший мальчик, – примирительно сказала миссис Харбиш своему мужу. – Я вам буду звонить каждый день, – поспешил добавить Гассан. – Мы ненадолго. Вернемся, как только ему станет лучше. Колину пришлось импровизировать. – Я найду Гассану работу, – сказал он, обращаясь к мистеру Харбишу. – Думаю, нам обоим пора осознать важность упорного труда. Мистер Харбиш одобрительно хмыкнул, а потом повернулся к сыну: – По-моему, тебе пора осознать важность того, что не стоит зря тратить время на это жуткое шоу про судью Джуди[8]. Если через неделю ты мне позвонишь и у тебя будет работа, можешь ехать куда угодно и оставаться там сколько хочешь. – Спасибо, пап, – робко пробормотал Гассан. Затем поцеловал маму в обе щеки и вылетел за дверь. – Вот козел! – сказал он, когда они сели в Сатанинский катафалк. – Одно дело – укорять меня в том, что я ленивый. Но порочить доброе имя лучшей телесудьи Америки – это уже ниже пояса.

Гассан уснул примерно в час ночи, и Колин, опьяненный одиночеством ночной автострады и выпитым на заправке кофе со сливками, мчал на юг через Индианаполис. Для начала июня вечер выдался жарким, а кондиционер в его Катафалке не работал уже пару тысяч лет, поэтому окна были открыты. Ему нравилось водить машину, потому что для этого требовалось внимание – на обочине машина… может, полицейский… надо притормозить… ага, обгоняем грузовик… сигналим поворот… смотрим в зеркало… что там?.. слепое пятно… нужно выгнуть шею… так, хорошо, уходим влево – короче, за рулем он почти забыл о зияющей дыре в своем животе, там, где солнечное сплетение. Чтобы занять ум, он стал думать о дырах в других животах и вспомнил об эрцгерцоге Франце Фердинанде, убитом в 1914 году. Глядя на кровавую дырищу в своем животе, эрцгерцог сказал: – Это ерунда. Он ошибся. Франц Фердинанд не был ни вундеркиндом, ни гением, но, без сомнения, он был значимой фигурой: его убийство спровоцировало Первую мировую войну, и за его смертью последовало еще восемь миллионов смертей – точнее, 8 528 831. Колин тосковал по Катерине, и тоска бодрила его еще сильнее, чем выпитый кофе. Час назад Гассан попросился за руль, но Колин ему отказал, потому что вождение отвлекало от случившегося – не быстрей семидесяти миль в час… вау, как сердце колотится… ненавижу кофе… осторожно, грузовик… так, уходим вправо… вот, никого, только наши фары в темноте… За рулем одиночество не казалось таким беспросветным. Кроме того, за рулем приходилось думать о вождении. Но где-то поблизости, вне досягаемости света фар, таилась все та же мысль: его бросили. И сделала это девочка по имени Катерина. Бросили его в девятнадцатый раз.

Когда дело доходит до девчонок (а в случае Колина дело до них доходило очень часто), каждый выбирает согласно своим предпочтениям. Предпочтения Колина касались не внешности – скорее они были лингвистическими: ему нравились Катерины. Не Кейти, не Кати, не Кэти, не Китти, не Кейт, не Кэт, не Рина, не Трина и, боже упаси, не Катрин. К-А-Т-Е-Р-И-Н-А. Он встречался с девятнадцатью девочками, и всех звали Катеринами. И все до единой его бросили. Колин Одинец считал, что в мире существуют только два вида людей: Бросальщики и Брошенные. Многие скажут, что принадлежат к обоим видам, но они просто не понимают сути: дело в предрасположенности. Бросальщики не всегда разбивают сердца, а Брошенные не всегда остаются с разбитым сердцем. Но склонность к одному из этих двух типов есть у каждого[9]. Возможно, Колину уже пора было привыкнуть к взлетам и падениям в отношениях. Ведь у свиданий всегда один исход: печальный. Если подумать – а Колин думал об этом часто, – все романтические отношения оканчиваются либо 1) расставанием, либо 2) разводом, либо 3) смертью. Но Катерина XIX была другой – или, во всяком случае, казалась другой. Она любила его, а он отчаянно любил ее. И любит до сих пор. Он снова и снова повторял про себя: я люблю тебя, Катерина. Когда он разговаривал с ней, это имя звучало по-другому – не как имя, которое так долго не давало ему покоя, а как слово, относящееся только к ней, описывающее длину ее ресниц и бездонную глубину голубых глаз. Это слово пахло фиалками.

Ветер выл, проникая в машину сквозь трещины в окнах, а Колин все еще размышлял о Бросальщиках, Брошенных и, попутно, об эрцгерцоге. На заднем сиденье Гассан рычал и сопел, будто ему снилось, что он – немецкая овчарка, и Колин, ощущая непрекращающееся жжение в области солнечного сплетения, подумал: ЭТО РЕБЯЧЕСТВО. ТЫ ЖАЛОК. СТЫДОВИЩЕ. ЗАБУДЬ. ЗАБУДЬ. ЗАБУДЬ. Но он не понимал, что именно нужно забыть.

Катерина I: начало начала Родители Колина считали его самым обычным ребенком, пока одним июльским утром не случилось вот что. Двадцатипятимесячный Колин сидел за маленьким кухонным столом на детском стульчике и ел на завтрак препротивное пюре зеленого цвета, а его папа, сидевший напротив, читал газету Chicago Tribune. Колин был худ, но высок для своего возраста. Его густые каштановые кудри с эйнштейновской непредсказуемостью топорщились во все стороны. – Тли тлупа на Вест-Сайде, – сказал Колин, с трудом проглотив содержимое ложки. – Не хочу больше зеленки, – добавил он, показывая на тарелку. – Что ты сказал, сынок? – Тли тлупа на Вест-Сайде. Хочу жаленую калтошку, пожалуйста-спасибо[10]. Папа Колина перевернул газету и, поморгав, уставился на большой заголовок в верхней части первой полосы. Первое воспоминание Колина было таким: папа опускает газету, улыбается во весь рот и смотрит на него круглыми от удивления глазами. – СИНДИ! НАШ МАЛЬЧИК ЧИТАЕТ! ГАЗЕТУ ЧИТАЕТ! – прокричал он. Родители Колина были из тех, кто очень, очень любит читать. Его мама преподавала французский в престижной Кальмановской школе в центре города, а папа был преподавателем социологии в Северо-Западном университете к северу от города. Поэтому после того, как на Вест-Сайде внезапно обнаружились «тли тлупа», они начали каждую свободную минуту читать вместе с ним: чаще по-английски, но иногда – красивые французские книжки с картинками.

Четыре месяца спустя родители отправили Колина в детский сад для одаренных детей. Но в детском саду сказали, что Колин слишком развит для их учреждения и, кроме того, они не принимают детей, не приученных к горшку. Тогда родители отправили Колина к профессору психологии Чикагского университета. И наш еще страдающий младенческим недержанием вундеркинд оказался в маленьком кабинетике без окон на южной стороне города, где женщина в очках с роговой оправой попросила его найти закономерности в рядах чисел и букв. Еще она просила его переворачивать фигуры. Спрашивала, какой рисунок лишний. И, к радости Колина, она задавала ему десятки чудесных вопросов. К радости, потому что прежде его чаще всего спрашивали о том, не описался ли он и не хочет ли съесть «еще ложечку» той самой противной зеленки. После часа вопросов женщина сказала: – Благодарю за терпение, Колин. Ты особенный мальчик. Ты особенный мальчик. Позже Колин часто слышал эти слова, но ему всегда хотелось слышать их еще чаще. Затем женщина в очках с роговой оправой пригласила в кабинет маму Колина. Ей она тоже сказала, что Колин очень умный, особенный мальчик, а Колин в это время играл с деревянными кубиками, на гранях которых были буквы. Он подцепил занозу, переставляя буквы в слове «стоп», так чтобы получилось «пост», – это была его первая анаграмма. Женщина сказала маме, что талант Колина нужно развивать, но давить на мальчика не следует, и предостерегла ее: – Не ждите от него слишком многого. Такие дети, как Колин, очень быстро усваивают информацию. Они легко сосредоточиваются на поставленной задаче. Но шансов получить Нобелевскую премию у него не больше, чем у любого другого сообразительного ребенка.

В тот вечер Колин вернулся домой, и папа принес ему новую книжку: «Пропавший кусочек» Шела Сильверстайна. Колин сел на диван рядом с папой и принялся читать, быстро перелистывая большие страницы маленькими ручками. Читая, он только один раз спросил у папы, что значит незнакомое слово. Перевернув последнюю страницу, он решительно захлопнул книгу. – Понравилось? – спросил папа. – Ага, – кивнул Колин. Ему нравились все книги без разбора, потому что ему вообще нравилось читать – его завораживало, как буквы на листе бумаги превращаются в слова. – О чем книжка? – спросил папа. Колин положил книгу отцу на колени и сказал: – В кружке не хватает кусочка. – Кусочка? Папа улыбнулся и положил теплую ладонь Колину на макушку. – Да, пап, кусочка, там кружок, ну, как пицца, ищет пропавший кусочек. И сначала находит не те. А потом – тот самый. Но он его бросает. И на этом все заканчивается. – А у тебя так бывает, что ты чувствуешь себя кружком, у которого пропал кусочек? – спросил папа. – Пап, я не кружок. Я мальчик. Улыбка папы чуть-чуть померкла – его сын-вундеркинд умел читать, но еще не все понимал. Ведь если бы Колин понял, что в кружке из книжки он должен увидеть себя, – он понял бы и то, что со временем ему тоже придется пережить неприятное чувство, когда пропадает кусочек тебя. Все это походило на еще одну историю, которую Колин запомнил, но не понял до конца: если бы он знал, что история о зайце и черепахе на самом деле вовсе не о животных, то избежал бы многих неприятностей.

Три года спустя Колин пошел в первый класс Кальмановской школы – бесплатно, потому что там преподавала его мама. Он был всего на год младше большинства своих одноклассников. Еще до школы папа настаивал на том, чтобы Колин учился с усердием, но его сын был не из тех вундеркиндов, которые в одиннадцать поступают в университет. В конце концов родители Колина решили, что он будет учиться в школе с обычными ребятами, потому что это «поспособствует его социальной адаптации». Но с адаптацией у Колина не заладилось. Он не мог найти себе друзей. У него с одноклассниками не было общих интересов. Ему, например, интересно было притворяться на переменках роботом. Он подходил к Роберту Кейсману и, механически размахивая руками, говорил монотонным голосом: – Я РОБОТ. Я МОГУ ОТВЕТИТЬ НА ЛЮБОЙ ВОПРОС. ХОТИТЕ ЗНАТЬ, КТО БЫЛ ЧЕТЫРНАДЦАТЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ США? – Хорошо, – говорил Роберт. – Вот мой вопрос: почему ты такой придурок, Клоун Одинец? Хотя имя «Колин» совсем не похоже на «Клоун», Роберт Кейсман с первого класса обзывал его именно так, и обзывал до тех пор, пока Колин не начинал плакать, что случалось довольно часто, потому что Колин, как говорила его мама, был «чувствительным». Он всего лишь хотел поиграть в робота. Что в этом плохого? Во втором классе Роберт Кейсман и его дружки изобрели новую пытку. Она называлась «Нежный человек»[11]. Они просили Колина лечь на землю (и он почему-то соглашался), а потом хватали его за руки, за ноги и начинали тянуть. Похоже на четвертование, да? Но в разные стороны его тянули семилетки, и это было не смертельно, просто глупо и стыдно. Из-за этого Колину казалось, что он никому не нравится, – и он не ошибался. Единственным его утешением была мысль о том, что когда-нибудь он станет значимым. Станет знаменитым. А они – нет. Его мама говорила, что именно по этой причине одноклассники издеваются над ним. – Они просто завидуют, – сказала она. Но Колин понимал, что они не завидовали. Он просто не мог ничем понравиться. Иногда и правда все бывает просто. Вот почему и Колин, и его родители очень обрадовались, когда в первые дни учебы в третьем классе «нежный человек» доказал свою «социальную адаптированность», завоевав (пусть совсем ненадолго) сердце самой красивой девочки в Чикаго восьми лет от роду.
[четыре]

В три часа ночи Колин остановился на площадке около города Падука, штат Кентукки. Откинул спинку сиденья (оно уперлось в ноги Гассана, сидевшего сзади) и крепко уснул. Примерно через четыре часа его разбудил Гассан, барабанивший по спинке кресла: – Кафир, меня тут парализовало. Отодвинь эту хрень, мне помолиться надо. Колину снилась Катерина. Он нашарил рукой рычажок под сиденьем, дернул его, и кресло отошло вперед. – Черт! – сказал Гассан. – У меня что, вчера во рту кто-то сдох? – Эй, я спал! – Разрытая могила, а не рот. Ты пасту захватил? – Кстати, я знаю, как это называется. Fetor hepaticus. Бывает, когда[12]… – Неинтересно, – сказал Гассан. Он всегда так говорил, когда Колин уходил от темы разговора. – Паста? – Туалетные принадлежности в мешке в багажнике, – ответил Колин. Гассан выбрался из машины, захлопнул дверцу и стал рыться в багажнике. Протерев глаза, Колин решил, что пора просыпаться. Почистив зубы, Гассан встал на колени, повернувшись лицом в ту сторону, где, по его представлениям, находилась Мекка, а Колин тем временем отлучился в туалет. Граффити в туалетной кабинке гласило: «Дана сосет», и Колин подумал, не значит ли это, что стремная Дана просто любит леденцы. Там же, в туалете, он предался своему самому любимому занятию: стал подыскивать анаграмму к «Дана сосет». Получилось «Осада стен». Когда Колин вышел, Гассан уже оккупировал столик закусочной. Сидел и перочинным ножиком, прикрепленным к кольцу с ключами, вырезал что-то. – Эй, ты что делаешь? – спросил Колин. – Ну, пока ты ходил в туалет, я сел сюда и заметил, что кто-то вырезал «Бох ненавидит ракеты». Вот лох неграмотный! Короче, я решил переделать эту надпись в «Бог ненавидит багеты». С этим трудно не согласиться. Все ненавидят багеты. – J’aime les baguettes, – пробормотал Колин. – Ну, ты любишь кучу всякой ерунды. Пока Гассан пытался заставить Бога, а заодно и своего друга, ненавидеть багеты, в голове Колина пронеслась череда мыслей: 1) багеты; 2) Катерина XIX; 3) ожерелье с рубином, которое он подарил ей пять месяцев и семнадцать дней назад; 4) большинство рубинов добыты в Индии, которая 5) раньше была колонией Великобритании, где 6) премьер-министром был Уинстон Черчилль; 7) интересно, почему хорошие политики, такие как Ганди или тот же Черчилль, часто бывают лысыми или почти что лысыми; 8) почему диктаторы, такие как Гитлер, Сталин и Саддам Хусейн, предпочитают носить усы? Но 9) у Муссолини усов вроде бы не было, а 10) многие ученые усаты, в том числе итальянец Руггеро Одди, который 11) открыл (и назвал в честь себя) сфинктер Одди в пищеварительном тракте; 12) сфинктер Одди – один из малоизвестных сфинктеров в человеческом организме, среди которых есть и пупиллярный сфинктер.

Когда Гассан Харбиш появился в Кальмановской школе – десять лет до этого он учился дома, – он был довольно умен, хотя, конечно, не дотягивал до вундеркинда. На уроке алгебры он сидел с Колином. Но они не общались, потому что Колин не проявлял ни малейшего интереса к тем, кого не звали Катерина. Он не выносил учеников Кальмановской школы, что было вполне разумно, потому что большинство из них его тоже не выносили. Через две недели после начала занятий Колин поднял руку, и миссис Соренштейн сказала: – Да, Колин? Колин прижал руку к левому глазу под очками. Ему явно что-то сильно мешало. – Можно выйти на минутку? – спросил он. – У тебя есть уважительная причина? – Кажется, у меня ресница застряла в пупиллярном сфинктере, – ответил Колин, и весь класс заржал. Миссис Соренштейн отпустила его, и Колин пошел в туалет. Глядя в зеркало, он убрал ресницу из глаза, где и в самом деле находится пупиллярный сфинктер. После уроков Гассан подошел к Колину. Тот меланхолично жевал сэндвич с арахисовым маслом на широкой каменной лестнице у задней двери школы. – Слушай, – сказал Гассан. – Я в школе новичок, но уже понял, что говорить можно, а что нельзя. Про сфинктер – нельзя. – Это такая мышца в глазу, – покраснел Колин. – Я просто умничал. – Послушай, чувак. Нужно знать свою аудиторию. На съезде офтальмологов ты бы сорвал овацию, но на уроке алгебры никто в толк не возьмет, откуда у тебя там вообще ресница взялась. И они стали друзьями. – Честно сказать, Кентукки мне как-то не очень, – выдернул его из воспоминаний голос Гассана. Колин окинул взглядом парковку. Нет. Нет ни следа пропавшего кусочка. – Мне здесь все напоминает о ней. Мы с ней собирались в Париж. Мне самому в Париж ни капельки не хочется, но я все время думаю, как бы она обрадовалась, побывав в Лувре. Мы бы ходили в лучшие рестораны, пили бы красное вино. Мы даже уже искали в Интернете подходящий отель. Нам как раз хватило бы денег, которые я выиграл в «Умных детях»[13]. – Слушай, друг, если Кентукки напоминает тебе Париж, дело совсем плохо. Колин оглядел плохо постриженный газон. Потом бросил взгляд на надпись, которую старательно вырезал Гассан. – Багеты, – сказал он. – В Париже едят багеты. – Фу ты, – выдохнул Гассан. – Слушай, дай мне ключи. Колин сунул руку в карман и швырнул ключи на стол. Гассан схватил их, встал и направился к Сатанинскому катафалку. Колин обреченно поплелся за ним. Они проехали еще сорок миль, но все еще были в Кентукки. Колин, свернувшись в клубок на переднем сиденье, уже засыпал, когда Гассан воскликнул: – За следующим поворотом – самое большое в мире деревянное распятие! – Мы не будем останавливаться у Самого Большого В Мире Деревянного Распятия. – Почему? – возмутился Гассан. – Оно ж, наверное, здоровенное! – Гасс, зачем нам это Самое Большое В Мире Распятие? – Мы же путешествуем! Ищем приключения! – Гассан импульсивно постучал по рулю, чтобы подчеркнуть, как сильно ему хочется влипнуть в какое-нибудь приключение. – Ехать нам все равно некуда. Ты правда хочешь умереть, так и не увидев Самое Большое в Мире Распятие? Колин задумался. – Да. Во-первых, мы оба не христиане. Во-вторых, если мы все лето будем глазеть на памятники, то моего горя не облегчим. И в-третьих, распятия напоминают мне о ней. – О ком? – О НЕЙ. – Кафир, она атеистка! – Она не всегда была атеисткой, – тихо заметил Колин. – Раньше она носила крестик. До того, как мы стали встречаться. Он смотрел в окно на проносящиеся мимо сосны. Его безупречная память тут же напомнила ему тот серебряный крестик. – Твое зитцпинклерство отвратительно, – сказал Гассан, но все же поддал газу и проехал поворот.
[пять]

Два часа спустя после того, как они проехали Самое Большое В Мире Деревянное Распятие, Гассан снова заговорил об этой штуковине. – Ты что, не знал, что это распятие находится в Кентукки? – прокричал он, правой рукой держа руль, а левой рассекая воздух за открытым окном. – Нет, от тебя впервые услышал, – ответил Колин. – Зато я знаю, что самая большая в мире деревянная церковь находится в Финляндии. – Неинтересно, – сказал Гассан. Критичные оценки Гассана помогали Колину понять, что интересно другим людям, а что – нет. До того как он познакомился с Гассаном, подсказать ему никто не мог, потому что окружающие, за исключением родителей, либо терпели, либо игнорировали его. А в случае Катерин – сначала терпели, а потом игнорировали. Благодаря списку того, что было неинтересно[14], Колин почти мог поддерживать нормальный разговор. Двести миль и одну остановку спустя они наконец покинули Кентукки и оказались на полпути из Мемфиса в Нэшвилл. Ветер, дувший в открытые окна, высушивал пот, но нисколько не охлаж дал воздух, и Колин теперь мог думать только о кондиционере. И тут он заметил нарисованный вручную плакат, возвышавшийся над полем хлопка, кукурузы, сои или еще чего-то там[15]. ЗА ПОВОРОТОМ – МОГИЛА ЭРЦГЕРЦОГА ФРАНЦА ФЕРДИНАНДА, ИЗ-ЗА УБИЙСТВА КОТОРОГО БЫЛА РАЗВЯЗАНА ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА.

– Этого не может быть, – тихо пробормотал Колин. – Слушай, по-моему, нам нужно где-то остановиться, – сказал Гассан, не слушая его. – Это шоссе, конечно, классное, но чем мы южнее, тем жарче становится, а я уже и так мокрый, как блудница в церкви. Колин потер затекшую шею и поклялся, что больше ни одной ночи не проведет в машине, – денег у них было достаточно, чтобы заплатить за отель. – Видел знак? – спросил он. – Какой еще знак? – Указатель к могиле эрцгерцога Франца Фердинанда. Гассан повернулся к Колину, широко улыбнулся и легонько стукнул его по плечу: – Отлично, парень! Кстати, обедать пора.

На стоянке у ресторана «Хардис» в Карвер-каунти, штат Теннесси, Колин вылез из машины и позвонил маме: – Привет, мам, мы в Теннесси! – Как ты себя чувствуешь, сынок? – Ну, получше, наверное. Не знаю. Тут жарко. Мне, э-э-э… никто не звонил? Мама молчала, и он почувствовал, как она жалеет его. – Нет, прости, дорогой. Я скажу, чтобы тебе звонили на мобильный. – Спасибо, мам. Пойду пообедаю в «Хардис». – Приятного аппетита! Не забудь пристегиваться ремнем. Я тебя люблю! – И я тебя! Проглотив чудовищно жирный бургер в пустом ресторане (не бургер, а настоящий монстробургер), Колин спросил кассиршу, которая, по всему видно, злоупотребляла обедами на работе, как им добраться до могилы Франца Фердинанда. – Кого-кого? – спросила она. – Эрцгерцога Франца Фердинанда. Кассирша несколько секунд тупо смотрела на него, но потом в ее глазах мелькнул проблеск понимания. – А, так вы Гатшот ищете, да? Ну, деревню эту? – Гатшот? – Как выедете со стоянки – сворачивайте направо. Через три километра будет развилка, там заправка, но она не работает. Дальше опять направо, потом миль десять – пятнадцать пусто, ничего не будет, а как подниметесь на холм, увидите Гатшот. – Гатшот? – переспросил Колин. – Гатшот, штат Теннесси. Там эрцгерцог и похоронен. – Значит, два раза повернуть направо? – Ну, вроде да! Желаю удачно провести время! – Гатшот, – повторил про себя Колин. – О’кей, спасибо.

Дорога, по которой они ехали, казалось, недавно была эпицентром землетрясения. Колин ехал очень осторожно, но Сатанинский катафалк все равно скрипел и кряхтел на бесконечных колдобинах и ямах. – Может, нам не обязательно глазеть на этого твоего эрцгерцога? – спросил Гассан. – Мы же путешествуем! Ищем приключений! – передразнил его Колин. – Слушай, а в Гатшоте хоть раз видели живого араба? – Ой, не будь параноиком, а? Колин ненадолго задумался. – Вообще-то та женщина в «Хардис» была довольно приветлива. – Да, но она назвала Гатшот деревней, – сказал Гассан, подражая выговору женщины. – Если «Хардис» – городская забегаловка, то в деревню мне как-то не очень хочется. Гассан продолжал тарахтеть, Колин улыбался и смеялся в нужных местах, но на самом деле думал о том, с чего бы это внезапно вспомнившийся ему вчера эрцгерцог, погибший в Сараеве в начале прошлого века, взял да встретился им на пути. Это было иррационально, а Колин терпеть не мог иррациональности. Потом он стал размышлять, не сможет ли, посетив могилу эрцгерцога, узнать что-нибудь о своем пропавшем кусочке. Но Колин конечно же отдавал себе отчет в том, что оказался здесь не по воле судьбы. Он вспомнил изречение Демокрита, еще одного ученого грека: «Человек всегда и во всем винит природу и судьбу, хотя судьба не что иное, как эхо его характера, страстей, ошибок и слабостей». В Гатшот, штат Теннесси (НАСЕЛЕНИЕ 864 ЧЕЛОВЕКА, как гласил дорожный знак), его, Колина Одинца, привела вовсе не судьба, а его характер и пристрастия, слабости и ошибки. Дорога здесь была чуть-чуть получше. По обе стороны в серую даль тянулись бесконечные поля низкорослых растений, и лишь изредка среди них возникали рощица, пастбище или огороженный выгон для скота.

Наконец Колин заметил у дороги двухэтажное здание из шлакобетона, выкрашенное в кокетливый розовый цвет. – Кажется, это Гатшот, – сказал он, кивнув в сторону здания. Здание оказалось магазином. На нем висел нарисованный вручную плакат: КОРОЛЕВСТВО ГАТШОТ – МЕСТО ВЕЧНОГО УПОКОЕНИЯ


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2018 год. Все права принадлежат их авторам!