Главная Обратная связь

Дисциплины:

Архитектура (936)
Биология (6393)
География (744)
История (25)
Компьютеры (1497)
Кулинария (2184)
Культура (3938)
Литература (5778)
Математика (5918)
Медицина (9278)
Механика (2776)
Образование (13883)
Политика (26404)
Правоведение (321)
Психология (56518)
Религия (1833)
Социология (23400)
Спорт (2350)
Строительство (17942)
Технология (5741)
Транспорт (14634)
Физика (1043)
Философия (440)
Финансы (17336)
Химия (4931)
Экология (6055)
Экономика (9200)
Электроника (7621)






Истоки субъектного синкретизма



Отмеченная форма субъектного синкретизма — явление пережиточное, реликт некогда господствовавших принципов субъектной организации. При всей их малоизученности они

1 Х е л и м с к и й Е.А. Чередование глагольных шифтеров в селькупском
фольклорном повествовании // Структура текста-81. — М., 1981. — С. 103.
См. также: Г и н Я.И. Поэтика грамматического рода. — Петрозаводск,
1992.

2 См. об этом: К о л п а к о в а Н. П. Русская народная бытовая песня. —
М.; Л., 1962. — С. 179.

3 См.: К о л п а к о в а Н. П. Русская народная бытовая песня; А к и м о-
в а Т.М. О поэтической природе народной лирической песни. — Саратов, 1966.


уже привлекали внимание исследователей. Ключи к их пони­манию начал подбирать А.Н.Веселовский, изучавший фено­мен «хорического синкретизма».

Ученый видел в хоре не только «преобладающий способ исполнения» в архаическом искусстве, но и свидетельство того, что первобытная поэзия «сложилась в бессознательном сотруд­ничестве массы, при содействии многих»1. Поэтому хор — «проекция коллективного “я” в ярких событиях, особях че­ловеческой жизни. Личность еще не выделилась из массы, не стала объектом себе и не зовет к самонаблюдению. И ее эмо­циональность коллективная: хоровые клики, возгласы радо­сти и печали и эротического возбуждения в обрядовом дей­стве или весеннем хороводе»2.

Во всех этих аспектах для ученого главное — невыделен-ность личности из массы. Под этим углом зрения он иссле­дует субъектный синкретизм хора и его эволюцию: формы хорового исполнения, еще безличного, появление певца-кори­фея, говорящее о нарождающемся личном начале, возраста­ние роли певца и, наконец, переход от певца к поэту, лично­му автору. Одновременно А.Н.Веселовского интересует, как хор обусловил своеобразие композиционных форм древнего искусства (так, по его наблюдениям, дихория и амебейное исполнение с их повторами и подхватами строк служили «но­вообразованию эпического целого»; в диалогических момен­тах хора ученый искал объяснения некоторых явлений эпи­ческой стилистики3, в частности эпических повторений; из хорового исполнения он выводил генезис строфики и рефре­нов и т.д.). Иначе говоря, А.Н.Веселовский рассматривал хор как безличного автора, постепенно выделявшего из себя авто­ра личного и в этом процессе рождающего стилевые, жанро­вые и композиционные формы. Вопрос о соотношении автора-хора с героем ученый не ставил.

Больший интерес к авторско-геройным ипостасям хора и других архаических форм проявляется в трудах О.М.Фрей-денберг и М.М.Бахтина. При этом обозначается существен­ное различие в подходах к проблеме. Если для А.Н.Веселов-ского центральным было соотношение в исходном синкретиз­ме личного и хорового начал, то для О.М.Фрейденберг ключе­вым оказывается отношение субъекта к объекту, а для М.М.Бахтина — «я» к «другому». Акцентирование разных аспектов — субъектно-объектного и субъект-субъектного —



В е с е л о в с к и й А.Н. ИП. — С. 201. Там же. — С. 271. Там же. — С. 259.


обусловило различие, а во многом и дополнительность полу­ченных результатов.

Подчеркивая, как и А.Н.Веселовский, невыделенность первобытного человека из природы и социума, О.М.Фрейден-берг видела внутренний и сущностный коррелят этого в том, что он не отделял субъект от объекта и не дифференцировал связанные с этим активный и пассивный статусы. Такая структура сознания отразилась, по О.М.Фрейденберг, в од­ной из первичных форм словесного творчества — в рассказе-мифе. В нем «сам рассказчик идентичен своему рассказу»1: в субъектном (активном) аспекте он — «автор», или, что то же, действующий бог; в объектном (пассивном) аспекте он — «ге­рой», или бог претерпевающий, хотя оба этих аспекта в рас­сказе-мифе не разделены.

Итак, бог как активный субъект в функции действия — тот, кто впоследствии станет «автором». После О.М.Фрейден-берг об этом пишет С.С.Аверинцев: «Auctor (“автор”) — nomen agentis, то есть обозначение субъекта действия; auctoritas (“ав­торитет”) — обозначение некоего свойства этого субъекта. Само действие обозначается глаголом augeo». Это «действие, при­сущее в первую очередь богам как источникам космической инициативы: “приумножаю”, “содействую”, но также просто “учиняю” — привожу нечто в бытие или увеличиваю весо­мость, объем или потенцию уже существующего»2.



Но тот же бог в своей пассивной (объектной) ипостаси, в функции претерпевания и умирания — это «герой»3. Еще у греков понятия «умереть» и «стать героем» были синонимич-ны4. Герой сначала не человек, а умирающее божество, сам космос, «весь видимый мир в его воплощении»5 или «тотем в состоянии захода, под землей»6. Поэтому «первоначально ге­рой нисколько не соответствует тому значению, которое мы вкладываем в него теперь.

Воинственный, отважный характер герой получает впос­ледствии, и это вытекает из его подвигов в преисподней, где он борется со смертью и вновь рождается в жизнь»7. Однако как в слове «автор» культурная память удержала связь с «бо­гом», так же и в слове «герой» не прервана окончательно его соотнесенность со «смертью» — эта прапамять позволила

1 Ф р е й д е н б е р г О. М. Образ и понятие // МЛД. — С. 212.

2 Аверинцев С.С. Авторство и авторитет // ИП ЛЭТХС. — М., 1994. —
С. 105.

3 Ф р е й д е н б е р г О.М. МЛД. — С. 85.

4 Там же. — С. 39.

5 Там же. — С. 49.

6 Там же. — С. 38.

7 Там же. — С. 39.


М.М.Бахтину заключить, что «эстетическое отношение (ав­тора. — С.Б.) к герою и его миру есть отношение к нему как к имеющему умереть»1.

При описанной субъектно-объектной нерасчлененности в рассказе-мифе, по О.М.Фрейденберг, нет «различия между тем, кто рассказывает, что рассказывается, кому рассказыва-ется»2.

Тот, кто рассказывает, как мы уже заметили, — нерасчле-ненный автор-герой-бог. Но и слушающий — это бог; рассказ носит форму молитвы, обращенной к богу, — слушателю и зрителю, «пред лицом которого протекают события». В свою очередь то, что рассказывается (сюжет и сам рассказ как не­кое «тело»), является «жертвой, которую возлагают на ал­тарь. Этот образ недвусмысленно говорит о том, что рассказ уподоблен жертвенному животному»3, то есть опять-таки са­мому богу в его пассивном состоянии (известно, что в мифоло­гических глубинах «жрец и жертва — одно», а во многих мифологиях сам бог приносит себя в жертву).

Эта архаическая субъектная структура, по наблюдениям исследовательницы, не была изжита до конца даже в грече­ской литературе. Более всего она сохранилась в драме, но также и в лирике и даже таком позднем жанре, как роман. Опреде­ляющая особенность древней комедии, например, состоит в том, что «главным действующим лицом был сам автор»4, ос­тавшийся субъектно-объектным, единично-множественным, хоричным5 и сохранивший божественную и одновременно зоо­морфную природу6. То, что принято считать героем, — маска в древней комедии — «относится не к “персонажной” катего­рии, а к реальной», это нечто «долитературное, живое»7.

Весьма архаична и субъектная структура греческой лири­ки. Хоровая лирика «поется и пляшется тем, кто… сказы­вает, — автором»8. Но этот автор «не один, их множество». И такой множественный автор тем не менее «называет себя единичным и говорит о себе не “мы”, а “я”, но то, что он рассказывает, относится не к нему, а к богу»9. (Он еще «гово­рит за бога и оттого говорит о себе»10.)

Б а х т и н М.М. ЭСТ. — С. 165. Ф р е й д е н б е р г О. М. МЛД. — С. 210 — 212. Там же. — С. 211. Там же. — С. 291. Там же. — С. 292. Там же. — С. 210. Там же. — С. 290.

Ф р е й д е н б е р г О.М. Поэтика сюжета и жанра. — Л., 1936. — С. 42. Там же. — С. 42. 0 Ф р е й д е н б е р г О.М. МЛД. — С. 288.


И в сольной лирике, где автор уже как будто единичен, он соединяет в одном лице создателя и исполнителя песни, но при этом «поет не о себе… <…> Себя самого — такого персона­жа греческая лирика не знает»1. Дело в том, что сам лирик, по О.М.Фрейденберг, был маской в ее архаическом смысле, то есть чем-то «долитературным», «живым», не персонажем, а «персоной»; только он открыто выступал в обеих ролях, не скрывая, что персонаж его песен «он сам и его живые совре­менники. Но, оставаясь реальным, лирический автор не пере­ставал быть маской»2. Поэтому «биографии-маски лирических “авторов” представляют собой древний мифологический пан­теон, уже поверх которого легли лирические мотивы»3. Есте­ственно, что такое авторское «я» не имеет «личностного зна-чения»4 и не является «чистым субъектом»5.

Общий вывод исследовательницы таков: в греческой лите­ратуре «за каждым автором стоит субъектно-объектный “я”, то есть нерасчлененный автор-герой-реальная персона. В этой неизживаемости субъектного синкретизма разгадка того, что “Греция не умеет повествовать”»6.

Предложенный О.М.Фрейденберг субъектно-объектный критерий описания автора и героя был значительным шагом на пути уяснения и углубления проблемы. При таком подхо­де решающим оказалось не «количественное» соотношение личного и «хорового», а своеобразие позиций-ролей — актив­но-субъектной и пассивно-объектной — в их изначальной не­расчлененности и потенциях будущего развития. Важным открытием было и прочтение в авторской и геройной позиции божественной интенции (она до сих пор жива в нашем пред­ставлении об авторе-творце).

И все же субъектно-объектный критерий имеет свои грани­цы. Прежде всего встает вопрос, является ли герой (пассив­ное состояние божества) объектом в позднейшем смысле сло­ва? Из работ самой исследовательницы следует, что он был своеобразной формой субъекта. Именно так и понимал про­блему М.М.Бахтин, акцентировавший, как мы уже отмеча­ли, субъект-субъектные отношения в архитектонике эстети­ческого объекта.

Подход М.М.Бахтина к проблеме субъектной структуры вырастал из его общих методологических установок. Соглас-

Ф р е й д е н б е р г О. М. Поэтика сюжета и жанра. — С. 43.

О н а ж е. МЛД. — С. 290.

Там же. — С. 291.

Там же. — С. 289.

Там же. — С. 426.

Там же. — С. 250.


но одной из исходных посылок ученого, реальной формой су­ществования человека является не «абстракция я», а двуедин-ство «я-другой». «Как тело формируется первоначально в ма­теринском лоне (теле), так и сознание пробуждается в челове­ке окутанное чужим сознанием»1. И «эстетическое творчество не может быть объяснено и осмыслено имманентно одному единому сознанию, эстетическое событие не может иметь лишь одного участника»2. В этом событии двуединство «я-другой» предстает в форме «автора-героя». На ранних стадиях разви­тия искусства, когда эстетическое сознание только пробужда­ется и формируется, рождающийся автор почти буквально окутан и пронизан чужим сознанием — «хором других», а эстетический акт возможен только тогда, когда он нашел «хо­ровое утверждение, поддержку хора»3.

Особенно явственно это, по М.М.Бахтину, в лирике, вос­ходящей к более древнему, чем другие роды, хоровому суб­страту: «Лирика — это видение и слышание себя изнутри эмоциональными глазами и в эмоциональном голосе другого: я слышу себя в другом, с другими и для других… <…> Я нахожу себя в эмоционально взволнованном чужом голосе, воплощаю себя в чужой воспевающий голос, нахожу в нем авторитет­ный подход к своему собственному внутреннему волнению, устами возможной любящей души я воспеваю себя. Этот чу­жой, извне слышимый голос, организующий мою внутрен­нюю жизнь в лирике, есть возможный хор, согласный с хо­ром голос, чувствующий вне себя хоровую поддержку»4.

Очевидно, что при такой постановке вопроса дело не сво­дится к тому, что личность не выделилась из массы или не отличает субъект от объекта. М.М.Бахтин исходит из факта фундаментальной укорененности субъектного синкретизма в сознании (в том числе и в эстетическом сознании), из прин­ципиальной необходимости «другого» для «я», героя для авто­ра. Эта необходимость, рождающая и искусство, первоначаль­но проявляется в непосредственной и наглядной форме хора. В это время «авторитет автора есть авторитет хора»5, являю­щегося одновременно «хором других», то есть героев.

Чрезвычайно важно, что за автором-героем у М.М.Бахти­на, как и у О.М.Фрейденберг, проступает бог, но проступает не прямо, не «объектно», а в форме особого рода интенции, без которой невозможно авторство как таковое. Ученый назы-

Б а х т и н М. М. ЭСТ. — С. 342. Там же. — С. 77. Там же. — С. 198. Там же. — С. 149. Там же. — С. 148.


вает ее «внежизненно активной позицией» — «необходимым условием эстетического оформления наличного бытия»1: «Ху­дожник и есть умеющий быть внежизненно активным, не толь­ко изнутри причастный жизни и изнутри ее понимающий, но и любящий ее там, где ее нет для себя самой, где она обраще­на вовне себя и нуждается во вненаходящейся и внесмысло-вой активности»2.

Эта формулировка М.М.Бахтина учитывает всю эволюцию определяемой формы, в том числе стадию «синкретического» авторства, на почве которого только и могла возникнуть особо­го рода субъектная целостность, не знающая дихотомии, «не­чувствительная» к противоречию и включающая в себя вне-жизненность и активность. Продуктивность бахтинской по­становки проблемы авторства состоит в том, что ученый видит условие его не просто в количественном развитии личного на­чала, возникшего по меркам исторической поэтики, совсем не­давно, а в обретении особого рода ценностной позиции.

Хотя мы сегодня знаем, что авторство возникает задолго до появления феномена самоценной личности, для нас до сих пор «авторство в собственном смысле» — это личное авторство, а его характеристикой оказывается «неповторимость творческой инициативы» и «индивидуальная манера»3. Бахтинская же точка зрения помогает понять, почему эстетически полноцен­ное авторство может иметь место в тех культурах, в которых личность еще не выделилась из социума и не стала самоцен­ной, но в которых выработался тот тип эстетической позиции, который ученый назвал внежизненно активным.

Итак, в ходе исследований по исторической поэтике выяс­нилось, что субъектный синкретизм автора и героя коренится в специфической нерасчлененности «я» и «другого» в архаи­ческом сознании и искусстве. Описанный феномен обусловли­вает архитектонику эстетического объекта и проявляется как на микроуровне высказывания, так и на макроуровне компо­зиционного целого. Присмотримся сначала к микроуровню.


Эта страница нарушает авторские права

allrefrs.ru - 2017 год. Все права принадлежат их авторам!